Карета тронулась, мягко покачиваясь на ухабах проселочной дороги. Эмили молчала, отвернувшись к окну, как только села в экипаж, и, казалось, рассматривала пейзаж, но Джозефу почему-то казалось, что ее глаза, обращенные к окну, не видят проплывающих мимо полей.

Джозеф сел напротив, давая жене время прийти в себя. Он не знал, что такого сказал ей сэр Альберт, и не собирался выпытывать — по крайней мере, сейчас, — но по тому, как дрожали ее пальцы, покоившиеся на коленях, было очевидно: этот человек умел быть убедительным.

— Я знаю, что ты все видел, — внезапно проговорила она, так и не повернувшись к мужу.

Голос звучал глухо, безжизненно, словно принадлежал кому-то уставшему до предела.

— Да, — мягко сказал Джозеф, не желая отпираться, — Я действительно все видел.

Эмили резко повернулась к нему. В ее глазах плескалась боль и возмущение — так смотрят на человека, застигнутого за подглядыванием, хотя разговор между ними происходил на виду у половины Кента, под солнцем, среди десятков людей.

Неожиданно ему захотелось встряхнуть ее, высказать все в лицо. Он и так был достаточно с ней терпелив, как не был ни с кем другим. Любой муж на его месте уже давным-давно решил вопрос более решительно и бесцеремонно, не спрашивая позволения, не уговаривая, и уж тем более, не унижаясь до просьб.

Ему пришлось в который уже за сегодня раз подавить вспышку раздражения. С Эмили все это не сработало бы. К тому же ему нужна живая, деятельная, равная ему по духу женщина рядом, а не мертвая, покорная тень, которая боится сказать лишнее слово.

— Это ничего не значит, — отчеканила она с жаром. Джозефу показалось, что она пытается скорей убедить себя, чем его, — Я по-прежнему прошу у тебя развода. Я готова отказаться от Крэмби-Холла, земель, от всего, что у меня есть. Оставь мне только лесопилку.

Он откинулся на сидение, несколько минут рассматривая супругу. В полумраке кареты ее лицо казалось еще бледнее, глаза — еще больше, а в упрямо сжатых губах читалось что-то отчаянное, почти детское.

Утром она вела себя совсем иначе. Какой же, черт возьми, подонок этот Ласселл. Что же он ей наговорил?

— От кого ты собираешься откупиться? — прищурившись, спросил он, сдерживая рвущееся раздражение из последних сил, — От меня? Ты серьезно?

— А почему нет? — в ее голосе послышался вызов, — Ты сам когда-то говорил, что все в этом мире продается и покупается?

— Я ошибался, — отрезал он жестче, чем намеревался, — Почему ты постоянно вспоминаешь мне то, что я делал и говорил полтора года назад? Я изменился, и ты должна была бы это заметить.

Эмили молчала. Ее пальцы перестали дрожать и теперь лежали неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в юбку, хотя она, очевидно, не осознавала этого.

— Ты действительно готова отказаться от всего, что принадлежало твоей семье на протяжении нескольких поколений, только чтобы избавиться от меня? — спросил он с вызовом.

— Да, Джозеф, — ничуть не смутившись ответила она.

— И что ты будешь делать дальше? Выйдешь замуж за этого мерзавца?

— Да! То есть нет! — с возмущением ответила она, — Не называй его так! Ты ничего про него не знаешь! Ты и мизин… — она осеклась, понимая, что ее обвинение не справедливо, но было поздно.

— Ну уж нет! Договаривай, дорогая моя пока еще жена, — он ядовито выделил последние слова и подался вперед, в глазах вспыхнул зеленый огонь, — Я что? Я и мизинца его не стою? Это ты хотела сказать, не так ли?

— Джозеф, прости. Я не то имела в виду, — растерянно ответила Эмили, понимая, что перегнула палку.

Но Джозеф не мог уже остановиться.

— А не кажется ли тебе, что ты вообще ничего не знаешь о своем баронете? Что он за человек? Как он жил до встречи с тобой? Сколько ему? Лет тридцать пять? Половина жизни прожита. Так как он прожил эту половину?

— А ты очевидно что-то о нем знаешь? — огрызнулась Эмили, но в тоне послышались сомнения.

— Нет, но, реши я связать свою жизнь с кем-то, уж постарался разузнать о нем все. Тебе не приходило в голову, что это элементарная осторожность? Или ты выдумала себе идеал, и сама же в него поверила?

— Он благородный человек, — упрямо ответила Эмили, понимая, что эти слова звучат слишком наивно даже для нее самой, — Это все, что мне нужно знать.

— Ну, конечно же! — ехидно усмехнулся Джозеф, — Благородный. Не чета мне. А между тем, есть в нем что-то гнилое. Я чую это за милю. Таких, как он, я встречал в Сити — с виду безупречные джентльмены, а внутри — пустота и расчет. И знаешь что? Они оказывались худшими мерзавцами, чем те, что выглядели подлецами. Уверяю тебя, Эмили: он не так прост, как кажется. И когда-нибудь ты это поймешь. Надеюсь, будет не поздно!

— Ты просто ревнуешь! — выпалила она.

— Я? Ревную? К нему? — Джозеф сделал неопределенный жест рукой, — Не дури, Эмили. Ревнуют к равным. А он мне не ровня.

— Джозеф! Посмотри на нас: мы только и делаем, что ругаемся. Так было с самого начала.

— Да неужели! А я, знаешь ли, вспоминаю прошедшую неделю, за которую мы ни разу не поругались! Ни разу, Эмили! Мы завтракали вместе, мы обедали, мы говорили о делах, о книгах, о Шотландии, о твоей лесопилке. Ты смеялась над моими шутками, Эмили. Ты смотрела на меня без страха и отвращения. Неужели тебе было плохо?

Она молчала, и тогда он осознал, что смог посеять в ней зерно сомнения.

— Неужели ты готова променять это на неизвестность? — тихо продолжил он, — На человека, о котором ты не знаешь ничего, кроме того, что он благороден? Знаешь ли ты, что я десятки раз видел, как благородные люди совершают такие преступления, на которые у неблагородных не хватило бы ни духу, ни воображения.

Эмили смотрела на него, и в ее глазах метались тени.

— Не знаю, — проговорила она, прислонив руку к лицу, — Я ничего не понимаю.

— Тогда подожди, — уже миролюбивее сказал Джозеф. — Не сейчас. Дай нам время. Дай себе время.

Она не ответила. Только отвернулась к окну, где за пыльным стеклом проплывали поля, залитые солнечным светом. Где-то вдалеке показалась отара овец. Ветер донес собачий лай и блеяние.

Джозеф видел, что ее пальцы больше не сжимают складки голубой юбки мертвой хваткой. Она в бессилии откинулась на сидение, как и он вымотанная ссорой.

— Давай мы вернемся к этому разговору осенью, — проговорил он спустя несколько минут и поспешно добавил, — Я не говорю, что дам тебе развод. Я говорю только о том, что мы вернемся к этому разговору, и я всерьез рассмотрю такую возможность.

Он специально выделил последнее слово, чтобы у Эмили не было иллюзий, что он пообещал ей развод.

Она вздрогнула и посмотрела на мужа.

— Почти два месяца, — повторила она, и в ее голосе прозвучало отчаяние, — Это слишком долгий срок. Ты не понимаешь…

— А куда ты торопишься? — мягко перебил Джозеф, не повышая голоса, и предположил, — Или, может быть, не торопишься, а боишься?

Она замерла.

— Чего ты боишься, Эмили? — спросил он, — Того, что изменишь свое решение? Или того, что твой безупречный баронет изменит свое? Ты ведь не уверена в нем, не так ли?

По лицу жены пробежала тень. Джозеф увидел, как дрогнули ее ресницы, как чуть заметно сжались губы. Этого было достаточно. Он читал ее как открытую книгу, и это доставило ему мрачное удовлетворение.

— Да, — кивнул он, и в его голосе прозвучало торжество, которое он не смог бы скрыть, даже если бы хотел, — Ты боишься, что он передумает. Что не сможет подождать жалких полтора месяца.

Он откинулся на спинку сиденья, самодовольно сложив обе руки на трости.

— А ведь я готов был тебя ждать, Эмили. Когда в Лондоне я делал тебе предложение, я был готов ждать от тебя ответа и более долгий срок. Знаешь какой?

Она молчала, глядя на него.

— Пять месяцев! — торжественно объявил он.

— Джозеф, тебе был нужен только титул моего отца. Это другое…

— А в чем отличие? Если он тебя любит, то будет ждать от тебя ответа и два месяца, и даже год. А если нет … тогда зачем он тебе? — он улыбнулся, понимая, что ему удается переубедить жену, — У меня не было никакой уверенности в том, что ты согласишься. Лишь надежда на собственное упорство. Я не отступился, и в конце — концов ты вышла за меня замуж по собственной воле. Я не тащил тебя под венец силком.

На мгновение лицо Эмили смягчилось. Щеки ее чуть порозовели, в уголках губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Она вспоминала — Джозеф ясно видел это — то время, которое предшествовало дню, когда она наконец согласилась стать его женой.

— Ты хочешь сказать… — начала она.

— Я хочу сказать только одно, — мягко, но настойчиво перебил Джозеф, наклонился к ней и взял за руку, — Подожди до конца лета. Полтора месяца. Это не такой уж большой срок.

Он смотрел ей в глаза, не отпуская, вкладывая в свой взгляд всю убедительность, на которую был способен.

— Если за это время ты поймешь, что не хочешь остаться со мной, что я тебе противен — мы вернемся к этому разговору вновь и я обещаю всерьез обдумать возможность развода. Слово джентльмена.

Она усмехнулась.

— Ты не джентльмен, Джозеф. Ты сам это говорил.

— Верно, — он не обиделся, принимая ее правоту, — Но слово свое я держу, ты знаешь.

При всех своих недостатках, при всей грубости и непредсказуемости — Джозеф Эттвуд никогда не нарушал данного слова. Он мог увиливать, недоговаривать и жонглировать словами. Но никогда не нарушал своих обещаний. И Эмили это было известно.

— Полтора месяца, — повторила она эхом, понимая, что добиться большего не сможет.

— Полтора месяца, — подтвердил он, — И если после этого ты все еще захочешь уйти — мы вернемся к этому разговору. Я выслушаю тебя. Я рассмотрю твои доводы. Я обещаю.

Как и всегда, он был слишком осторожен, чтобы обещать что-то конкретное. Но даже расплывчатое «обещаю подумать» вселяло надежду на благополучный, как казалось в эту минуту Эмили, исход.

— Хорошо, — выдохнула она, — Но мы вернемся к этому разговору первого сентября.

— Я и не ждал другого ответа, — улыбнулся он.

Его жена отвернулась к окну, но теперь ему показалось, что она и в самом деле рассматривает пейзаж. Теперь она действительно смотрела на проносящиеся мимо поля, на небо, по которому плыли редкие облака. Ее плечи, еще минуту назад напряженные до дрожи, медленно расслабились. Руки мягко легки рядом с коленями, больше не теребя и не хватая складки платья. Она выглядела спокойной.

Джозеф отпустил ее руку, откинулся на сиденье и задумался. Он чувствовал себя так, будто только что завершил самые изматывающие переговоры в своей жизни.

Он выиграл время. У него есть полтора месяца, чтобы убедить жену, что их брак стоит того, чтобы не расторгать его, и вывести на чистую воду сэра Альберта.