— Не консумирован… — Джозеф медленно повторил ее слова, и в его зеленых глазах вспыхнул не просто огонек, а целый пожар — дикий, хищный, лишенный всяких условностей. — Знаешь ли, это… поправимо. Более того, твои слова звучат почти как приглашение.

— Ты не посмеешь! — вырвалось у Эмили, но в ее голосе прозвучала паника.

— Не уверен, — он холодно усмехнулся, слегка откинувшись на спинке стула, но его поза была подобна позе хищника, готового к броску. — Ты весь этот вечер без устали твердишь мне о моей испорченности, о дурных манерах, о недостатке благородства. Почему бы не дать тебе окончательный, неопровержимый повод для таких обвинений? — Он сделал движение, будто собираясь встать, не отводя от нее взгляда. — Ну? Желаешь убедиться, что я соответствую твоему самому худшему представлению и готов на любую гнусность?

— Нет! — ее крик был резким, инстинктивным. Она отпрянула, вжавшись в стенку стула

— Не глупи, — голос Джозефа внезапно стал тише, но от этого не менее опасным. — Существует с десяток способов оказаться с тобой в одной постели, и ни один из них не начинается с того, что ты себе сейчас представила. Насилие — удел слабаков и дураков. А я, при всех своих недостатках, не являюсь ни тем, ни другим.

— Тогда… что ты имеешь в виду? — проговорила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Предоставь такому циничному и испорченному субъекту, как я, позаботиться о деталях, — его улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла, только вызов и холодная самоуверенность. — Но не сейчас. Потом.

— Ты не понимаешь. — Эмили постаралась, чтоб голос звучал равнодушно, но ей это плохо удалось, — Я не люблю тебя больше, Джозеф. Ты опоздал. Лучше развестись сейчас, пока мы не испортили друг другу жизнь.

— Снова этот пафос, — усмехнулся Джозеф, прищурившись. — Мы не на театральных подмостках. Я-то думал, ты теперь стала деловой женщиной, со здравым смыслом вместо романтических бредней. Высокопарность тебе не к лицу.

— Так в чем же я не права?

Джозеф пожал плечами.

— Посмотрим. — отмахнулся он, лениво покрутив длинными пальцами пустой уже бокал. — Ну, и кто же твой новый рыцарь? Уж наверняка полная моя противоположность. Какой-нибудь паршивый аристократ с тощим кошельком, но безупречными манерами. Тот, что вовремя переодевается к обеду, сыплет заученными любезностями и всем вокруг улыбается. С куриным дерьмом вместо мозгов и сладкими, лживыми речами.

— Сэр Альберт Лассел вовсе не такой, — вспыхнула Эмили, — Он добрый, благородный и уважает меня! Он не станет запугивать прислугу, устраивать похабные сцены в лесу и бросать жену на полтора года без единого слова!

— Ах, вот оно что, — Джозеф медленно поднялся и начал обходить стол. С каждым шагом он становился к ней ближе, и Эмили чувствовала ореол властности, исходящий от него. Когда он остановился совсем рядом и склонился над ней, ей пришлось невольно откинутся на стуле и задрать голову, чтобы видеть его лицо.

— Тебе нужен предсказуемый, тихий муженек, который будет гладить тебя по головке, заглядывать в рот и восхищаться твоими достижениями. Который не потревожит твой чопорный, упорядоченный мирок, — он говорил нарочито медленно, — Так это не муж, Эмили. А управляющий. Слуга с титулом. Предмет обстановки. Как, — его взгляд на секунду оторвался от ее лица и обвел взглядом обстановку, — Как этот стул. Убери его из комнаты — и картина не поменяется.

— Ты ничего о нем не знаешь — он вовсе не такой! — вырвалось у нее, и она тут же поняла, как эта реплика звучит глупо и по-детски для ее мужа, — Уж ты-то, разумеется лучше, — добавила она ядовито и продолжила, — Муж-тиран, который считает жену своей собственностью!

— Собственностью? — он удивленно рассмеялся. — Я никогда не считал тебя собственностью. Я считал тебя партнером. Равной себе. И представь мое изумление, когда ты сначала предпочла роль жертвы, заливающей горе портвейном, а теперь — роль мелкой хозяйки, играющей в независимость.

— Если ты считал себя моим партнером, то ты самый худший партнер из всех, которые только могут быть, — запальчиво ответила Эмили.

— Возможно, — неожиданно согласился он, и в его тоне впервые за вечер прорвалась не язвительность, а горечь. — Я всего лишь человек. И могу быть глупым, недальновидным… и потом сожалеть об этом. Горько сожалеть.

Эмили замерла, удивленно глядя на него.

«Это что же — его попытка извиниться?» — подумалось ей.

Возможно, скандал на этом был бы исчерпан. По крайней мере после этих слов девушка не чувствовала в себе прежней воинственности. Но Джозеф прервал затянувшееся молчание.

— Но что же мы все обо мне, да обо мне, — ядовито продолжил он, — Ты же так благонравна, так хорошо воспитана. В тебе одни лишь достоинства. А между тем, мне известно, что за эти полтора года ты ни разу не написала письмо отцу в лечебницу. Ни разу не поинтересовалась его состоянием. Как это соотносится с твоей святостью?