— Надеюсь, гостевые покои тебе подходят, — наконец нашлась она, призывая на помощь все свое самообладание, чтобы вопрос не звучал слишком язвительно. — Если что-то не так, мистер Дэниэлс, разумеется, распорядится.

Джозеф отложил ложку. Тихий звук серебра о фарфор в гробовой тишине прозвучал как выстрел.

— Вполне, — ответил он, глядя на нее поверх свечи. Его зеленые глаза в отблесках пламени показались совсем нечеловеческими. — Хотя я, признаться, ожидал размещения в покоях хозяина. Рядом с женой.

Эмили почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она сделала глоток воды, чтобы выиграть время и попытаться обрести то самое равновесие, которое было ей так необходимо.

— Ты появился без предупреждения, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без каких-либо обвиняющих ноток. — Я не была готова к твоему приезду. Да и учитывая обстоятельства нашей последней встречи и долгой разлуки, я сочла такое размещение более уместным. Чтобы избежать… неловкости.

— Неловкости? — Он слегка наклонил голову и прищурился. — О какой неловкости ты говоришь? Несколько часов назад на лесной дороге между нами было поразительное взаимопонимание. Не так ли?

Щеки Эмили вспыхнули. Она сжала пальцы под столом так, что ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. Она бы предпочла, чтоб Джозеф забыл и об этой сцене, и о ее слабости.

— Ты говоришь о поведении некоего Джона Блейка, — холодно бросила она, чтобы он не заметил, как же она смущена. — Человека, который позволил себе неслыханные вольности с первой попавшейся ему на дороге девицей. Мне бы не хотелось, чтобы мой муж вел себя столь же распутно, забыв об элементарных правилах приличия.

Уголок его рта дрогнул в усмешке, будто она произнесла нечто наивно-забавное.

— Джон Блейк, — медленно произнес он, сделав глоток вина, — был куда более искренен. Он видел перед собой красивую, растерянную женщину и действовал в соответствии со своими желаниями. Он не прятался за условностями и не играл в ханжеские игры.

— Он вел себя как похотливый развратник, а не как джентльмен! — вырвалось у Эмили, и она тут же с ужасом закрыла рот, ругая себя за столь необдуманные слова.

Полтора года назад, за гораздо меньшую дерзость, Джозеф опозорил ее на ее же собственной свадьбе перед всем светом, а затем в наказание сослал в полуразвалившееся поместье. Что он сделает теперь?

Но вопреки ее ожиданиям, он выглядел по-прежнему расслаблено и, казалось, вовсе не придал значения ее словам. На секунду ей даже показалось, что она увидела, как в его глазах вспыхнуло удовлетворение. Словно он скорее наслаждался этой перепалкой, чем действительно злился.

— Не нервничай так, Эмили, — прозвучало почти снисходительно. — Я давно примирился и со своим происхождением, и со своим прошлым. А вот ты, дорогая жена, — он откинулся на спинку стула, продолжая смотреть на нее с той же невыносимой, выводящей из себя насмешкой, которая сопровождала все их пикировки в Лондоне, — похоже, наоборот, пытаешься обмануть и себя, и меня. Мэри была куда как честнее. И это нравилось мне в ней куда как больше.

— Тогда поищи ее где-нибудь, дорогой муж, — парировала она тем же язвительным тоном, заставляя себя улыбнуться холодной, безжизненной улыбкой, — Только не думаю, что в этом доме ты найдешь хоть кого-нибудь, с кем тебе удастся повторить подобный фарс. Но не отчаивайся — кругом полно девиц. Возможно, среди них найдется более сговорчивая особа.

Джозеф наконец подал первые признаки гнева. Его глаза, в спокойном состоянии отливавшие зеленью молодой листвы, внезапно потемнели и сгустились, словно глубокая, застоявшаяся вода в лесном омуте, куда не проникает свет. Они стали темно-зелеными, почти черными, скрывая зрачки, и в них не было ни искорки прежней насмешки. Это был холодный, тяжелый взгляд человека, чье терпение подходит к концу.

— Не много ли ты себе позволяешь, Эмили? Или ты приняла мое спокойствие за слабость?

— Ты называешь спокойствием то, что ты устроил моей прислуге выволочку в моем же собственном доме? — ее голос дрогнул, но внешне она оставалась спокойной.

— Твоей прислуге? В твоем доме? — его голос оставался тихим, но в нем звенела сталь. — Интересно. Когда я уезжал, это было мое поместье. Выкупленное благодаря моим деньгам. Отремонтированное по моему распоряжению. И содержащееся на мои средства. А теперь, я смотрю, здесь уже появилась твоя прислуга, твои порядки и твое поместье.

— Я управляю поместьем в твое отсутствие, — сказала она, выговаривая каждое слово. — И делаю это хорошо. Арендаторы довольны, доходы растут. Кроме того, я здесь выросла. Крэмби-Холл принадлежал моим предкам. С твоей стороны, мелочно напоминать мне о том, что ты его купил. И кроме того, однажды я смогу сама содержать его без твоей помощи. Ты можешь вкладывать в него деньги, но душа этого места — моя. У меня нет причин отчитываться перед тобой за каждый шаг, как у твоих клерков в Сити.

— Нет? — он поднял бровь, и в его позе появилась та самая опасная, хищная собранность, которую она помнила по их лондонским стычкам. — А как же наш брак, Эмили? Или ты уже настолько отвыкла от мысли, что у тебя есть муж, что считаешь себя вдовой? Или, что еще интереснее, — вольной женщиной?

Вот оно. Главное. Она уж и не думала, что разговор свернет к этой теме.

— О нашем браке, — начала она, и голос вдруг обрел ту уверенность, которой ей не доставало весь этот вечер, — хорошо, что ты сам заговорил об этом. Наш брак исчерпал себя, Джозеф. Ты сам дал это понять, когда уехал. Полтора года — большой срок. Возможно, ты преследовал благую цель. Но добился того, что я научилась жить без тебя.

Он не отвечал, только смотрел. Его лицо было каменной маской, но в глубине зеленых глаз что-то шевельнулось — что-то опасное, как у раненного зверя, которого загнали охотники. Эмили чуть заметно тряхнула головой, прогоняя этот нелепый, пугающий образ.

— Я встретила человека, — продолжила она, заставляя себя говорить дальше, хотя каждое слово обжигало горло. — Достойного, благородного человека. Он сделал мне предложение. И я собираюсь его принять.

Наступила тишина, более страшная, чем любой крик. Казалось, даже пламя в свечах замерло. Эмили вдруг почувствовала небывалую, почти детскую робость перед своим мужем, но отступать была не намерена.

— Ну же, продолжай, — холодно бросил Джозеф, разом допивая свое вино, — Мне интересно знать, как при живом муже ты собираешься выйти замуж за кого-то еще.

— Я прошу у тебя развода, Джозеф, — выдохнула она, впервые произнося это вслух. Звучало это одновременно и как освобождение, и как приговор. — Наш брак, — она замялась, ее щеки покраснели, — не консумирован. Добиться его аннулирования не должно быть слишком сложно.