Рука, подносившая чашку ко рту, на мгновение замерла в воздухе. И лишь усилием воли Эмили завершила начатое движение. Тон ее мужа был равнодушен и отстранен, как будто он зачитывал положения очередного контракта. Должно быть именно c таким нейтрально-деловым видом Джозеф отдавал приказ, чтобы устроить ее отца в лечебницу.

Что же он приготовил для нее?

— Я слушаю вас, — вторя ему, точно также равнодушно ответила Эмили, хотя внутри все сжалось от волнения.

— Прежде всего я должен извиниться, — неожиданно ответил ее муж, вертя в длинных пальцах изящный фарфор, — Мое поведение на свадьбе было недостойным. А решение отправить вас сюда одну — опрометчивым и жестоким. Мне следовало сохранить самообладание и придерживаться первоначального плана. — с горечью заключил он.

— Какого плана? — выдохнула потрясенная Эмили.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — он отвел глаза, рассматривая зимний пейзаж за окном.

— И все-таки?

Джозеф откинулся на спинку стула и посмотрел на жену. Его взгляд встретился с ее.

— Я предполагал задержаться в Лондоне до Рождества, чтобы уладить неотложные дела. А потом отправиться в Ричмонд в мой загородный дом. Вы как-то говорили, что не выносите Лондон, а там свежий воздух. Я думал, перемены развлекут вас. А весной, в апреле или в мае, мы должны были уехать в Эдинбург, — он тяжело вздохнул, — Но все обернулось прахом. И я несу ответственность за это. Поэтому прошу у вас прощения.

Эмили в молчании смотрела на мужа, не находя нужных слов. Сколько раз, она проклинала себя за те необдуманные слова, что сказала ему после стычки с Рейчел. А в другое время ей отчаянно хотелось высказать все, что она думает о его мнимых обидах. Но сейчас, когда разговор в самом деле зашел об этом, все слова как будто испарились из головы. Все, что она могла, — это смотреть на Джозефа и слушать, что он говорит.

Ее муж замолчал, его взгляд пристально изучал ее лицо, словно он ждал — надеялся — увидеть хоть какую-то реакцию. Но Эмили оставалась недвижима, ее черты застыли в бесстрастном выражении.

«Как было бы проще, выражай она свои эмоции хоть сколь-нибудь свободнее,» — в который уже раз подумал Джозеф.

Разочарованно сжав губы, так ничего и не дождавшись, он продолжил:

— Я совершил ошибку, доверив вас заботам мисс Хитклиф, — и не удостоверился в надежности этой женщины. Заброшенный дом, изгнание, унижение, которое я заставил вас пережить на свадьбе. Все это — моя вина, — подчеркнул он последние слова.

Воцарилось тяжелое молчание. Джозеф продолжал покручивать в тонких пальцах чашку, а Эмили ждала продолжения, интуитивно понимая, что его речь далека от завершения.

— Но знаете, Эмили, — как будто в задумчивости продолжил Джозеф, — Я не могу понять одной вещи, — он вдруг наклонился вперед, и его взгляд, из равнодушного в миг стал полон мучительного недоумения, — Почему вы не написали мне о самоуправстве экономки? Почему не написали ни строчки о том, что вообще здесь происходит? Ни жалобы на холод, запустение и одиночество?

Он снова умолк, давая время ей ответить, но Эмили лишь сжала губы, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к ее щекам.

— Допустим, вам показалось унизительным написать собственному мужу, который обошелся с вами столь жестоко. Но, видит Бог, я ждал! — внезапно вырвалось у него, и в голосе вновь зазвучали сдерживаемые чувства, — Каждый чертов день я скрупулезно проверял бесконечную гору почты сам, как последний клерк, в надежде увидеть ваше письмо. Любого слова было бы достаточно — гнева, упрека, просьбы о помощи. Да хоть пространных рассуждений о погоде! Лишь бы знать, что вы живы и помните о моем существовании!

После этой вспышки он снова откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу, и внезапно показался невероятно уставшим. Прошедший месяц, очевидно, был для него не менее мучительным, чем для нее.

— Но даже если вы сочли за лучшее молчать... почему, Эмили, ради всего святого, вы не положили конец этому безумию самостоятельно? Вы — хозяйка этого дома! Вы — дочь маркиза, будущая леди Крэмби! Где потерялась та гордая, несгибаемая женщина, которую я встретил в Лондоне. Та, что даже в самой унизительной ситуации сумела сохранить достоинство? Я думал, мы станем партнерами, а вы предпочли роль жертвы. — он оборвал себя на полуслове, и в его глазах вновь прочитался гнев.

Она вдруг с пронзительной ясностью поняла, что он страдал. Страдал от разлуки, от неопределенности, от собственной гордыни. Он прислал деньги, горничную, экономку, затеял ремонт — это были его неумелые попытки извиниться за собственное поведение и замять скандал. А она могла бы сделать шаг навстречу, но предпочла жалеть себя и топить горе в бутылке.

Как будто прочитав ее мысли, Джозеф продолжил.

— Я ожидал от вас большего. Гораздо большего. Я видел в вас силу. Умение держать удар. Тот самый стержень, что не сломали ни бедность, ни пьянчуга-отец. А вы нашли утешение в портвейне и позволили какой-то экономке взять над собою верх.

Он не смотрел на нее с упреком, но в его словах была тихая грусть.

— Я не осуждаю вас, Эмили. Упасть может каждый. Но я надеялся, — он запнулся, — что вы не тот человек, который позволит обстоятельствам и людям сломать вашу волю. Мне не хотелось бы думать, что я обманулся.

Эмили почувствовала, как горит лицо. Стыд был таким острым, что перехватывало дыхание.

— Я... - начала она, но голос дрогнул.

— Не оправдывайтесь, — мягко, но твердо остановил он ее. — Это не обязательно. Я говорил со слугами и все видел своими глазами. Мне было больно узнать, что вы выбрали именно легкий путь. Тот самый, что ведет в пропасть. Если бы вы знали, сколько раз в моем детстве жизнь заставляла меня делать подобный выбор. Сколько раз я мог пойти по пути отца и найти забвение в бутылке. Но каждый раз мне все-таки удавалось взять себя в руки и продолжать бороться. Я-то думал, мы одного поля ягоды. Оба упрямые, оба несломленные. А оказалось, я ошибся.

В его тоне не было пустого бахвальства, как можно было бы подумать, зная этого человека. Он не гордился тем, что смог противостоять тяготам судьбы. Сейчас он говорил равнодушно, просто делясь переживаниями прошлого.

Эмили продолжала скорбно молчать, обдумывая его слова. Все, что он сказал, было лишь прелюдией для чего-то другого. И это было не свойственно ее мужу. Не в его манере было плести словесные кружева для того, чтобы сообщить о каком-то решении.

И тут она поняла, что решение было принято задолго до того, как она переступила порог этой комнаты. Возможно, в один из тех дней, когда она восстанавливалась после своей болезни. А может быть и в Сочельник, когда он нашел ее в кабинете отца. И он лишь просто подводит ее к этому, готовит для того, чтоб сообщить о чем-то.

Она видела, что слова даются ему чрезвычайно тяжело. Снова вспыхнула ревность. Может, он уже нашел ей замену. Какую-нибудь решительную аристократку без гроша в кармане, но с железной хваткой. Ту, что не станет плакать в кабинете и заливать горе портвейном, а возьмет бразды правления в свои руки. Ту, что оправдает его надежды. Это объяснило бы изящный фарфор и обставленную с претензией на вкус малую гостиную.

Джозеф тем временем изучал лицо своей жены. Нельзя было сказать наверняка, о чем она думает. В какой-то миг ему показалось, что он уловил ее мысли, но нет — странное выражение, которое он не успел прочитать, сменилось непроницаемым.

Как бы ему хотелось, чтобы Эмили бросилась ему в объятия, дала бы волю слезам, зашлась в крике, гневе, ярости, бросила бы ему в голову чашку, сделала бы хоть что-то, чтобы не напоминать больше это каменное изваяние. Чтобы она сказала, что все, что было сказано в ту ночь, что она больше не любит его, было лишь досадной ошибкой, эмоциями воспаленного разума.

Но нет…

Она продолжала сидеть статуей, лишь слегка подрагивали руки, сжимая чашку с уже остывшим чаем. Она сохраняла выражение лица таким, как будто речь шла о совершенно посторонних вещах. В то время, как ему, Джозефу, с трудом удавалось сохранять бесстрастность.

— Нам нужно время, — вздохнув, наконец произнес он, и в его голосе прозвучала решимость. — Я уезжаю в Эдинбург завтра утром. Томас сообщит вам мой новый адрес, если вам потребуется связаться со мной. Ремонт будет продолжен, я буду исправно высылать деньги — это мой долг как мужа. С большим трудом мне удалось найти управляющего, но вы можете отказаться от его услуг и найти другого. Можете вообще вести дела самостоятельно. Помнится, в Лондоне вы проявляли к этому интерес. Если захотите, можете вообще все переделать в доме по своему вкусу, — он посмотрел на нее устало, — Решайте сами, Эмили, будете ли гостьей здесь или хозяйкой. Я не могу решить это за вас.

Он встал, ощетинился, подобрался и сейчас напоминал торговца, что разговаривает с кредитором:

— Но запомните одно, — его голос стал тихим, но в нем зазвучала та самая сталь, что заставляла трепетать его деловых партнеров. — Я не потерплю еще одной подобной выходки. Никогда.

Договорив, он резко развернулся и направился к выходу. Помедлить — значит дрогнуть. Увидеть в ее глазах хоть каплю тепла — значит отречься от своих слов и начать вымаливать прощение. А он не собирался унижаться. Сделка была предложена, все остальное — излишне. Теперь ее очередь решать.

А потому он вышел стремительно, почти выбежал из гостиной, не дав Эмили и секунды на то, чтобы обдумать ответ или остановить его.