Эмили осталась сидеть в гостиной, застыв, как мраморное изваяние. Последние звуки шагов Джозефа — быстрых, решительных, без тени сомнения — давно растворились в тишине коридора, но их отзвук все еще отдавался в ее голове навязчивым, мучительным ритмом.

Она не делала попыток броситься ему вслед и отговорить от нелепой затеи. Что бы ни говорил Джозеф, у нее все еще сохранялась гордость, и она не собиралась втаптывать ее в землю в бесплотных попытках уговорить мужа не уезжать.

Ее супруг, и надо отдать ему в этом должное, единожды приняв решение, редко отказывался от него так скоро. Лишь новые обстоятельства могли поколебать его решимость, но что может произойти за несколько часов? А бросившись к нему с мольбой или — не дай Бог — истерикой она лишь окончательно утвердилась бы в его глазах как слабая, несдержанная, жалкая женщина.

Ну, уж нет!

И едва это осознание пришло к ней, как всепоглощающий стыд, не отпускавший ни на секунду прежде, внезапно отступил. Оцепенение, неумолимо державшее своей ледяной хваткой последние недели, пошло трещинами. И из самых потаенных уголков ее сознания, из-под годов внушенных условностей и запретов, поднялось нечто забытое, дикое и первозданное.

Гнев.

Он вспыхнул не яростным пожаром, а холодным, медленным пламенем, постепенно заполняя ее. Она почти забыла, что это такое.

Когда в последний раз отдавалась она этому чувству? Не легкому раздражение, не досаде, а именно всепоглощающей, сметающей все на своем пути ярости?

Она не могла вспомнить точно. В глубоком детстве, должно быть. До того, как чопорные гувернантки не вбили в нее намертво: леди не гневается. Леди снисходительна. Леди всепрощающа. А благонравная леди — та и вовсе не имеет права на гнев, ибо гнев — удел плебеев и недостойных. Гнев — это уродливо, неприлично, вульгарно. Это смертный грех!

И не имело никакого значения, что та же Рейчел частенько выходила из себя из-за какого-нибудь пустяка. Это она могла вспылить из-за того, что чай был слишком горяч, а на платье появилась неопрятная складочка, заметная только ей.

Она красавица, каким прощают все. Эмили же, лишенная этого преимущества, была обязана компенсировать свои недостатки безупречным характером. Быть тихой, скромной, послушной, сдержанной. Всегда.

Какая чушь!

Сейчас, сидя в этой хоть и элегантной, но чуждой гостиной, покинутая мужем, не получив от него ни тепла, ни прощения, ни понимания, а только порцию обвинений, упреков и унизительный ультиматум, она внезапно осознала всю лживость этих правил.

Ее гнев — не грех. Это ее друг. Единственное честное чувство, поднимающее ее со дна, доказывающее, что она — не «тухлый кусок мяса», не снулая рыбина, а живой человек. После недель душевной апатии он вернул ей желание жить. И она не намерена от него отказаться, потому что кто-то когда-то говорил, что это недостойно леди.

Нет, она не кинется вслед за супругом и не запустит в него тяжелой пепельницей. Так могла бы поступить только избалованная, глупая, несдержанная девица, вроде той же Рейчел.

Она займется делами поместья, наконец-то разберет бумаги отца, что нашла в его кабинете в первый же вечер, вплотную займется обустройством в доме. Она докажет Джозефу, что он обманулся на ее счет. И гнев будет ее лучшим советчиком.

А пока она продолжала сидеть в гостиной, пытаясь как можно лучше, в мельчайших деталях запомнить подробности и этого разговора, и обстановки, что ему сопутствовала.

Она будет помнить горьковато-сладкий вкус чая и аромат яблок с корицей так и не съеденного пирога, эту безупречно-белую скатерть и даже этот элегантный сервиз. Она поменяет все в этом доме, избавится от ненавистных фарфоровых путти и вульгарных пастушек, сорвет пестрые обои и уничтожит портьеры.

Но ничего она не поменяет здесь, в этой чужой комнате. И в минуты слабости, когда равнодушие и усталость будут подступать вновь, она будет возвращаться сюда, чтобы заново пережить унижение и разжечь в себе спасительную ярость.

Она никогда не простит ему этих слов. И однажды он пожалеет о них.

На ее отрешенном лице ярко вспыхнули гневом и тут же погасли голубые глаза. Больше ничего не выдавало обуревавших ее чувств.

Посидев еще несколько минут, Эмили поднялась и поспешила наверх, в кабинет отца. Она отчаянно надеялась не встретить по пути мужа. Ее била лихорадка, щеки горели, и она боялась, что его проницательный взгляд сразу заметит это странное, несвойственное ей возбуждение.

К счастью, коридоры были пусты. Воровато оглядываясь, как будто собираясь совершить преступление, она проникла внутрь помещения. Здесь все было совсем не так, как до ее болезни. Паутину смахнули с углов, изломанную мебель выкинули, а пыль тщательно стерли. Повсюду царил тот же жесткий, безликий порядок, что и в лондонском особняке Джозефа.

На миг сердце Эмили замерло, стоило ей представить, что ее тайник обнаружен. Она кинулась к укромному уголку, где устроила свое прежнее сокровище. Сюда под половицу, она сунула небольшую бутылку с портвейном. Она уже и не помнила, зачем припрятала ее, ведь необходимость скрываться отпала. В те дни она настолько опустилась, что уже не пыталась замаскировать розовой или лимонной водой скверный запах, пропитавший все ее существо.

К ее облегчению бутылка оказалась на месте. Даже удивительно, что слуги не обнаружили ее во время уборки. Ей было важно самостоятельно уничтожить связь с прежней жизнью. Девушка достала ее, откупорила и принюхалась. Тяжелый, сладковатый запах все еще манил, обещая забвение. Но тут же вмешался гнев, а вместе с ним и отвращение.

Резко распахнув окно, она выплеснула содержимое бутылки в снег. Начавшийся снегопад уже к обеду скроет рубиновое пятно, но, даже если и нет — ей теперь все равно. Она была хозяйкой в этом доме, а не гостьей!

И пора было начинать вести себя соответственно.

Мысль о том, чтобы сразу погрузиться в учетные книги и разбираться с управляющим, вызвала у нее приступ паники. Нет, не с этого. Слишком резкий переход от полной апатии к финансовой отчетности был ей не по силам.

Начнет она с малого. С инспекции кухни. Решит, что именно подадут на ленч и обед. Это показалось одновременно и простым, и символичным жестом. Еда — основа дома, а контроль над столом — первейшая обязанность хозяйки.

Затем она проконтролирует, как идут сборы в дорогу Джозефа. Меньше всего ее сейчас волновал его комфорт, но внешняя забота о муже — ее долг перед ним как жены. Она исполнит его безупречно и не позволит себя отчитать.

А завтра... Завтра, когда она наконец избавится от его давящего присутствия, она вызовет управляющего. Будет медленно, шаг за шагом, постигать тонкости управления поместьем. Возможно, со временем она найдет в себе силы и знания, чтобы вовсе отказаться от его услуг, но сейчас она отдавала себе отчет — ей не хватает ни опыта, ни уверенности, чтобы вникать в дела самостоятельно. Эту уверенность предстояло взрастить в себе самой, и начинать лучше с самого простого.