Удовлетворившись этим, мистер Эттвуд вернулся к столу, его тень легла на белую скатерть.

— Прошу, Эмили, не стесняйтесь, — произнес он, занимая место напротив. — Я не был уверен в ваших нынешних предпочтениях, поэтому распорядился подать все, что могло бы вам понравиться. Уверен, что-то из этого обязательно придется вам по вкусу.

С этими словами он развернул льняную салфетку и принялся за овсянку. В точности такое же блюдо стояло и перед Эмили. Присмотревшись, она разглядела в белоснежной массе разварившиеся ломтики яблок и темный изюм.

Лин никогда не одобрила бы подобного расточительства. Все, на что можно было рассчитывать по утрам — тарелка сваренной на воде пресной сероватой каши, которая, по ее словам, улучшала пищеварение. Такая мелочь, как то, что Эмили частенько не притрагивалась к своей порции, ее не волновала. Все в доме должно было жить по правилам, придуманным Лин, и не мешать ей.

Эмили медленно зачерпнула ложкой кремово-белую массу, источавшую тонкий аромат сливок и меда, и поднесла ко рту. Нежность тающей на языке каши, сладость идеально приготовленных яблок — все было безупречно. От этого одного глотка аппетит не проснулся, но на душе стало чуть светлее. Хотя бы в еде Джозеф оставался верен себе — он никогда не позволял экономить на качестве.

Она украдкой глянула на мужа, который наблюдал за ней и ждал хоть какой-то реакции.

— Благодарю вас, каша действительно превосходна, — тихо произнесла Эмили, пытаясь улыбнуться, — Не ела ничего вкуснее с тех пор, как покинула Лондон.

Она внимательно следила за Джозефом. На его бесстрастном лице, казалось, мелькнула тень улыбки, когда она похвалила завтрак, но сразу же появилась едва заметная складка у губ, когда она упомянула об отъезде из Лондона. Запоздало Эмили подумала, что последнюю фразу он мог истолковать превратно, сочтя ее упреком, но поделать уже ничего не могла.

Между ними было слишком много недосказанности, но как выйти из этого порочного круга, она не понимала.

Воцарилось гнетущее молчание, прерываемое лишь стуком ложек о тарелки. Джозеф справившись со своей порцией овсянки, принялся собственноручно разливать чай из пузатого фарфорового чайника. Теперь уже пришел черед Эмили почувствовать невысказанный упрек, ведь это считалось обязанностью хозяйки дома, жены.

Она с досадой наблюдала, как его изящные, как у музыканта руки, с длинными тонкими пальцами разливают чай по чашкам, и ругала себя за то, что не сообразила сделать это прежде.

Боже, ну почему все было так просто в Лондоне и стало таким невыносимо сложным теперь?

Наконец Джозеф закончил свою неторопливую церемонию и поставил перед женой чашку, откуда поднимался тонкий аромат дорогого чая, точь-в-точь такого, как в его Лондонском доме.

Лин никогда не позволила бы себе подобной роскоши, да и достать эти редкие сорта в местной глуши было практически невозможно.

Неужели Джозеф действительно отправил посыльного в Лондон ради мешочка с чайными листьями? Мысль показалась одновременно и нелепой, и вполне вероятной. Это было бы очень в характере супруга: не останавливаться ни перед какими расходами ради собственного комфорта.

Она медленно поднесла чашку к губам, вдыхая знакомый аромат, который внезапно вызвал в памяти совсем другую жизнь — ту, где они сидели вдвоем в уютной гостиной, а не молчали за столом, словно два чужих друг другу человека.

Девушка посмотрела на мужа. Тот сидел напротив, меланхолично вертя в руках свою чашку, и о чем-то думал.

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом о том, где ваш отец, — отрываясь от своих мыслей, наконец проговорил он, нарушая гнетущую тишину.

К своему ужасу Эмили и думать забыла о маркизе. Последние два года ее дочерняя привязанность к отцу истлевала, чтобы в конце-концов смениться отчуждением. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы он внезапно нарушил их с мужем уединение, пускай и мучительно-неловкое для них обоих.

Эмили не нашла в себе духа признаться. Она сделала большой глоток чая, отрезала себе и мужу кусок яблочного пирога и лишь затем произнесла.

— Признаться, я полагала, что он в своих покоях. В последнее время он редко покидал их. Его нет в поместье? — она надеялась, что голос звучит достаточно убедительно, чтобы скрыть ее ложь.

— Маркиз отбыл в Уитморскую лечебницу три дня назад, — ответил Джозеф, — Доктор Мэтьюз считает, что горный воздух и... подходящее общество пойдут ему на пользу.

— Лечебницу? — Эмили почувствовала, как холодеют ее пальцы, — Сколько же он там пробудет?

Она понимала, что должна возмутиться самоуправством супруга. Но на самом деле почувствовала облегчение. Видит Бог, что-то подобное следовало предпринять уже очень давно.

— Столько, сколько потребуется, — уклончиво ответил Джозеф с таким равнодушным видом, что становилось жутко, — Доктор Мэтьюз считает, что случай достаточно сложный, и, возможно, ему потребуется несколько месяцев, чтобы прийти в себя.

Говоря о ее отце, Джозеф непроизвольно скривился, а его глаза на мгновение вспыхнули таким неприкрытым отвращением, что Эмили стало не по себе. По-видимому, пока Эмили восстанавливалась обитатели Крэмби-Холла становились свидетелями не одной отвратительной сцены между ее мужем и отцом. Вероятно, именно эти унизительные столкновения и стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Джозефа.

— Ну, а теперь, — произнес он почти без перехода, отодвигая от себя пустую чашку, — Я полагаю, нам стоит обсудить наши отношения.