— А вот и наш железнодорожный король! — бесцеремонно раздался над самым ухом громкий, пропитанный хмельным весельем голос. — Честно говоря, я бы не удивился, увидев, как вы въезжаете в гостиную верхом на одном из своих дымящихся чудовищ.

Джозеф медленно, почти лениво повернулся к собеседнику. Он видел его прежде — молодой, благородного происхождения, одетый с той нарочитой небрежностью, к которой так тщетно стремился сам Джозеф. Но имя напрочь улетучилось из памяти. Как и десятки других имен людей, на которых он пытался произвести впечатление и в чей круг так хотел быть вхож. Сейчас он даже не мог вспомнить, какой был в этом смысл.

— Предпочитаю ходить пешком, — отрезал Джозеф, даже не думая придать себе чуть больше дружелюбия. Напротив, холодный тон должен был отбить желание продолжать беседу. Он уже собирался отойти, но не сдержал рвущийся наружу яд и добавил. — Надо же беречь достоинство тех, кто до сих пор пугается пара и свистка.

— Достоинство? — Собеседник фыркнул, и в его смешке прозвучала неподдельная надменность. — Пожалуй, времена и впрямь катятся к упадку, если уроки чести и достоинства нам будут преподавать те, кто родились в канаве. — Слова висели в воздухе откровенным оскорблением, если бы молодой человек не бросил с панибратским снисхождение, чуть похлопывая собеседника по руке, — Не находите, дружище?

Джозеф опешил. Так виртуозно, с таким изящным хладнокровием указать ему его место не удавалось еще никому. Прежде ему доводилось общаться в большей степени со слугами, служившими непреодолимой ступенью на пути к своим высокородным хозяевам. Никто их них так остроумно не жонглировал словами.

В этом выпаде было все — высокомерие, грубость, облеченная в форму светской шутки, и эта снисходительная фамильярность, будто он делает милость, бросив ему «дружище». Отчаянно хотелось возненавидеть наглеца, но вместо этого он, к собственному изумлению, почувствовал нечто вроде профессионального восхищения перед умелым противником, поднаторевшем в искусстве словесных дуэлей.

Но ведь в эту игру можно играть вдвоем.

Джозеф нацепил на лицо излюбленную, насмешливую улыбку, которая делала его похожим на опасного хищника. Он выразительно посмотрел на руку своего собеседника, все еще державшую его и сделал едва уловимое движение, стряхивая ее.

Выразительным жестом, нарочито медленно, он поправил золотую запонку самой простой формы, словно молодой аристократ запачкал ее своими руками. Одновременно пытаясь выиграть лишние мгновения, чтобы продумать атаку.

— Как хорошо, дружище, — его голос стал бархатистым, как у кошки, готовящейся к прыжку, — что вы завели речь о достоинстве. Скажите, а много ли чести в том, чтобы состояние, собиравшееся поколениями, проигрывать за карточным столом? Или в том, чтобы портной, пошивший фрак, годами ждал оплаты, потому что джентльмен спустил фамильное серебро в борделе?

Лицо его собеседника начало темнеть от зарождающегося гнева, а в глазах просыпалась ярость.

— Да как вы смеете…

— Да полно вам, не нервничайте так, — Джозеф панибратски, как еще минуту назад собеседник, похлопал того по руке, — Уж мы то с вами благоразумные люди и понимаем, что так себя ведут лишь беспечные глупцы. Уж мы-то знаем, что люди из канавы творят будущее, развивают прогресс. Без них не было бы ни этих роскошных домов, — он широким жестом обвел пространство вокруг, — ни тепла в очагах, ни этой великолепной сорочке на вас, пошитой без сомнения какой-нибудь нищей белошвейкой. Без угля этот великолепный особняк превратился бы в холодную, убогую лачугу.

Он наклонился чуть ближе, и его шепот стал ядовито-сладостным.

— А потому советую вам завести знакомства среди выходцев из трущоб. Кто знает, возможно, через годы вы будете с гордостью вспоминать, что вам выпала честь... — Джозеф сделал театральную паузу и снова улыбнулся, — быть удостоенным вниманием одного из них, — закончил он, и в его глазах вспыхнули веселые искорки, будто он наблюдал за забавной зверушкой.