Молодой аристократ застыл в оцепенении. По его лицу волнами прокатывались краска гнева и мертвенная бледность унижения. Рука, что минуту назад так панибратски похлопывала Джозефа по рукаву, судорожно сжалась в кулак.

— Вы... вы... — он задыхался, не сумев подобрать слова, чтоб остроумно ответить наглецу и сейчас больше всего напоминал напыщенного юнца, кем в сущности и являлся.

Вся его светскость и напускное высокомерие улетучились. Получив отпор от того, кого менее всего считал способным на это, он не мог найти способ выйти из сложившейся ситуации изящно. Но больней всего ударило по самолюбию, что его затруднения не укрылись от Джозева, которыйй сложил руки на груди и даже не пытался скрыть своего торжества перед поверженным противником.

— Я? — мягко подсказал он, чуть наклонив голову в бок. — Я лишь ответил на ваш искренний интерес взаимностью. Ведь так поступают добрые приятели, не так ли? — ласковый, дружелюбный тон затягивал шею аристократа шелковой удавкой, — Вы, я вижу, уже последовали моему совету о пользе знакомств с выходцами из трущоб. Похвальная расторопность. Знаете, — он сделал вид, что задумался, и надменно улыбнулся, — не каждый мой служащий столь быстр при выполнении своих обязанностей. Дайте знать, если вам понадобится работа.

Джозеф выпрямился, его лицо вновь стало бесстрастным и холодным. Улыбка сползла, оставив хищный оскал.

— А теперь, если вы меня извините, — он слегка кивнул. Едва заметный жест, полный презрительной вежливости, — мне необходимо засвидетельствовать свое почтение хозяйке этого вечера. Негоже забывать о приличиях. Надо же уметь сохранять достоинство. — Последние слова прозвучали как пощечина. — Прекрасного вечера, дружище.

Не сумев сдержаться, он напоследок похлопал своего визави по плечу.

Едва Джозеф отвернулся, как его взгляд зацепился за группу молодых людей неподалеку. Они оживленно перешептывались, бросая на него взгляды — одни с любопытством, другие с нескрываемым осуждением.

Никакого восхищения, никакого желания сблизиться — лишь холодное любопытство к выскочке, осмелившемуся дать отпор. Внезапно его с пронзительной ясностью осенило — та самая горькая истина, о которой когда-то, с тихой грустью в глазах, говорила Эмили. А он, дурак, считал, что она сгущает краски.

Чтобы стать изгоем в их глазах, не нужно было проматывать состояние в борделях или спиваться в кабаках, подобно его тестю. Достаточно было не иметь десятков поколений блестящих предков за плечами.

Можно было стать железнодорожным королем, можно было затмить их всех богатством и влиянием, но для них он навсегда останется парией — человеком из канавы, чьё присутствие оскверняет их нежные чувства.

Внезапно его взгляд выхватил из пестрой толпы знакомую фигуру. Баронесса Вестфорд — дама внушительных размеров и столь же внушительных достоинств, неопределенного возраста где-то за пятьдесят — уверенно прокладывала путь через море гостей. Она не шла — она плыла, как линейный корабль под парусами, и казалось, само пространство расступалось перед её плавным, неспешным движением, будто волны расступаются перед капитаном.

Щеголеватые юнцы почтительно отступали, а убеленные сединами мужчины отвечали на ее мимолетные приветственные улыбки легким поклоном головы.

Баронесса, будучи в прошлом супругой адмирала Вестфорда, состояла в попечительском совете Гринвичского морского госпиталя. И являясь от природы женщиной, не лишенной смекалки и деловой жилки, самостоятельно, минуя посредников и светские условности, договаривалась о поставках угля в означенное заведение.

Джозеф почувствовал невольное облегчение. За годы деловых встреч между ними сложилось нечто вроде спокойного нейтралитета, где не было места игре или уловкам.

Баронесса никогда не позволяла себе прежде язвительных замечаний в его адрес, а ее ровная манера общения напоминала военную и могла бы стать глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере ядовитой любезности. В ее обществе он мог рассчитывать на спокойную беседу — пусть и лишенную теплоты, но хотя бы не отравленную предрассудками. Мысленно он уже готовился к обмену ничего не значащими банальностями.