Особняк баронессы Вестфорд встретил Джозефа яркими огнями сотен свечей, плясавшими в золоченых канделябрах и люстрах, шумом музыки, доносившейся из нараспашку открытых окон, чтоб избавить гостей от духоты и запаха чуть чадивших свечей. Раздавался перезвон бокалов вперемешку со взрывами смеха. От расставленных по всему дому роскошных венков и букетов, украшенных разноцветными стеклянными бусинами и лентами, пахло хвоей и смолой. В воздухе витал аромат дорогого парфюма, вощеного пола и пряные ноты корицы и имбиря.

Входя в дом, Джозеф машинально отметил, что крыльцо было идеально очищено от наледи и снега, и представляло разительный контраст с тем, как это стали делать его слуги. Выходя из собственного дома утром, он неловко поскользнулся на одной из ступенек. Он тогда не сказал ни слова дворецкому. Какая, в сущности, разница?

В центре холла, предназначенного для танцев, возвышалась исполинская ель. От нее веяло морозной свежестью, словно еще утром она стояла в лесу, занесенная снегом, а на ветвях как будто замерли чудом не растаявшие снежинки. Обман раскрывался не сразу: лишь вблизи, присмотревшись, можно было увидеть, что они из мелко нарезанной бумаги.

Ветви гнулись под тяжестью стеклянных шаров, выкрашенных в золото и серебро орехов, яблок, сладостей и игрушек, сделанных так искусно, словно на дереве сидели настоящие, живые птицы, а по ветвям перескакивали белки. А между ними виднелись подрагивающие, чуть оплывшие свечи.

Хозяйка не поскупилась на прием: лакеи в темно-синих ливреях, расшитых серебром, и снежно-белых перчатках разносили изысканные закуски на серебряных подносах, предлагали дорогие вина и шампанское. Все было устроено так, как устроил бы сам Джозеф, желая пустить пыль в глаза и прослыть щедрым хозяином.

Музыканты начинали выводить мелодию, струны скрипок пели залихватски и печально одновременно. Кавалеры, выводили в центр нарядных дам, разодетых в кружева, бархат и парчу, чтоб через несколько мгновений с первыми аккордами музыки закружить их в бешеном ритме мазурки.

Они напоминали ему стаю ярких, пустоголовых мотыльков, чья жизнь — сплошной полет навстречу новому веселью, не омраченный мыслями о грядущем дне… вообще никакими мыслями.

И на фоне этого буйства жизни его собственный особняк предстал в памяти мрачным, холодным склепом. Там не ждал ни ужин, ни свет в окнах, ни тепло человеческого присутствия. Лишь эхо собственных шагов, гулко отдающееся в пустых парадных залах и темных коридорах, да запах затхлости давно не проветриваемых помещений. Не дом — гробница, где он заживо хоронил себя с каждым днем.

Он вошел в залу, когда танцы были в самом разгаре. Намеренно задержавшись, он надеялся раствориться в толпе, провести здесь как можно меньше времени, мелькнуть перед глазами хозяйки несколько раз, чтоб оставить в памяти след своего присутствия, и потом бесследно исчезнуть.

Но он напрочь упустил из виду, что манеру являться позже всех позволяют себе лишь отпрыски древних родов, чьи генеалогические древа во всей многовековой красе представлены в книге Дебретта.

Он же, со своим состоянием, от которого отчетливо несло смрадом угольных шахт и дымом паровозов, представлялся жалким выскочкой, чьи попытки попасть в общество смехотворны и нелепы.

Его запоздалое появление сочли не скромностью, а бесцеремонной попыткой мещанина придать себе несуществующего статуса и сравняться с теми, в жилах которых течет кровь воителей, что плечом к плечу с Ричардом Львиное сердце освобождали гроб Господень от еретиков и варваров.

«Выскочка, — еле уловил он обрывок разговора, проходя мимо кружка дам, веером скрывавших улыбки, — едва смыл угольную пыль с рук, уже мнит себя равным нам».