Ему пришлось присутствовать на этом вечере.

Близилось Рождество. То время, когда светская жизнь в Лондоне ненадолго разгоралась с новой силой, чтобы затухнуть через несколько недель уже до апреля.

Дома, магазины и даже лавки в Сити были нарядно украшены бумажными фонариками, венками и свечами. В воздухе висел аромат корицы, воска и уличного дыма. Общество жило в предвкушении праздника, когда бальные залы вновь наполнятся шуршанием шелка, дымкой дорогого парфюма, смехом, а также чадом свечей, духотой и пустыми разговорами о скачках, картах и скандалах.

Но Джозеф не находил веселья в происходящем. Нарядные улицы его раздражали, радостные лица вызывали досаду, а запах имбирного печенья, продаваемого на каждом углу уличными торговками, вызывал отвращение. Он сходил с ума в особняке от одиночества. Его дела не приносили ни удовлетворения, ни прибыли. Он продолжал работать, но прежний азарт потух, а кипучая активность и придирчивость сменились равнодушием к делам.

Он проверял бумаги машинально, даже не вчитываясь в слова, как будто перед ним были каракули, а не перезаключаемые на будущий год контракты. Секретарь перестал бояться его гнева и придирчивости, но теперь его пугала апатия хозяина. Он чувствовал, что стоит допустить ошибку — и мистер Эттвуд просто кивнет, не произнеся ни слова. А это было куда страшнее прежней несдержанности.

Штат прислуги поредел на половину. А оставшиеся не спешили показываться на глаза хозяину. Новый повар так и не был найден, поэтому кухарка готовила самые простые блюда. Теперь утро Джозефа начиналось с пресной овсянки на воде. Прежде он ее ненавидел и без раздумий уволил бы того, кто посмел ее подать, но теперь не чувствовал вкуса еды и, казалось, утратил вкус к жизни.

Горничные раньше исправно выполнявшие свою работу, стали относиться к своим обязанностям небрежно. Камин в гостиной давно не растапливали. На решётке — слой пепла и сажи, на полках — пыль, на столиках — оплывшие свечи, которые никто даже и не подумал убрать. Джозеф и не думал сделать миссис Хитклиф замечание за неряшливость. Он больше не видел смысла в том, чтоб поддерживать идеальный порядок.

Каждый вечер он возвращался в пустой дом. Эхо его шагов раздавалось по мрачным, зловещим коридорам, населенным нелепыми статуями и фигурами жирных, уродливых ангелов.

Прежде живой особняк, где все кричало о богатстве, превратился в мрачный склеп, населенный призраками. Даже часы на стене стали тикать тише, словно боясь нарушить тишину.

Ему было все равно.

Поднос с визитками время-от-времени наполнялся новыми письмами и приглашениями. Какое-то время Джозеф просматривал их сам. Это было в первую неделю после свадьбы, пока любопытство и новизна впечатлений еще не отпустили его. Но по мере того, как апатия и отчаяние все больше завладевали им, поручил эту работу секретарю. Не интересуясь ей больше.

Но даже он не смог бы проигнорировать приглашение от баронессы Вестфорд на шумный прием, устраиваемый ею по случаю наступающего Рождества. Туда звали всех, кто имел хоть сколь-нибудь большой вес.

А Джозеф его имел. Трудно сбросить со счетов «железнодорожного магната», «угольного короля», как прозвали его газетчики. Когда-то его радовал этот интерес, теперь он бы предпочел, чтоб о его существовании забыли. Его отсутствие было бы слишком заметно, а выдумать достойный предлог, чтоб тот не выглядел вымученным на бумаге, он не сумел.

Пришлось приехать.