ГЛАВА 2

В её деревне порядок правил превыше всего. Порядок был миром. Порядок был безопасностью. Порядок был абсолютом.

Правосудие. Наказание. Закон. Таковы были доктрины её народа.

Элоуэн знала, что лучше не просить мягкости и никогда её не ждать. Она двигалась по узким каменным улицам, как клочок тени, её тело было слишком худым для грубой ткани, что висела на её фигуре. Её длинные тёмные волосы, обычно заплетённые в косу, чтобы выглядеть опрятно под пристальным надзором Совета, часто выбивались свободными прядями и касались впалых щёк. Её голубые глаза, выразительные, даже когда она опускала их в послушании, замечали всё, даже то, за что её наказывали.

Кости мягко проступали под кожей — острые углы ключиц, явный изгиб рёбер, тонкие запястья, выглядевшие так, будто малейшее давление могло их сломать. Она, как и многие в деревне, носила на себе очевидные признаки голода: бледную кожу, слишком туго натянутую на хрупкий костяк, лёгкую дрожь в руках, когда она работала слишком долго без отдыха, усталость, что задерживалась в тенях под глазами.

Её физическая хрупкость не приглушала её присутствие, а обостряла его, заставляя девушку выделяться, словно единственный хрупкий цветок, пробившийся сквозь потрескавшийся, потемневший камень домов, наполненных ещё более тёмной тишиной.

Коттеджи стояли узкими, одинаковыми рядами, словно зубы, стиснутые в челюсти. Никто не сажал цветы на подоконниках. Никто не вешал картины в домах. Никто не слонялся без дела. Смех, если он вообще существовал, звучал приглушённо за плотными занавесями и быстро обрывался. Семьи держались обособленно и учили детей послушанию ещё до того, как те произносили первое слово.

Выражение чувств в её деревне было слабостью. Ставить под сомнение правила, установленные Советом, было изменой. А доброта? Доброта была глупой, опасной и запретной.

Элоуэн усвоила это ещё маленькой девочкой, но ей больно хотелось быть другой.

Она всегда слишком быстро утешала. Слишком медленно судила. Слишком охотно проливала слезу, когда вор лишался руки, или спрашивала, почему бедным и больным в суровые зимние месяцы выдавали меньше еды, чем здоровым, хотя именно они нуждались в питании больше всего.

Элоуэн знала, что мягкость равносильна опасности.

Как и её отец, она выросла и стала целительницей, хотя горожане доверяли ему больше, ведь он был мужчиной и к тому же более опытным в этом искусстве. Её отец был тихим, твёрдым и всегда беспрекословно подчинялся приказам Совета.

Его прикосновения были отстранённые, а слов он произносил мало.

Элоуэн, напротив, была нежной. Она тихо напевала себе под нос, когда растирала в ступке травы. Девушка позволяла своим холодным ладоням задержаться на пылающем лбу ребёнка чуть дольше, чем требовалось. Её сердце болело, когда женщина приходила за средством от боли для синяков в форме кулака её мужа.

Часть жителей деревни терпела её за это, ведь человеку свойственно искать утешения, но только этим всё и ограничивалось: терпением. Они не принимали её, не любили и не доверяли ей.

Но ей было всё равно. Или, по крайней мере, она старалась, чтобы было всё равно.

У Элоуэн была всего одна свобода, и этой свободой был лес.

За высокими железными воротами её города, за факелами стражников и каменными стенами, лежала красота природы. Именно там Элоуэн находила покой и безмятежность в своём суровом мире. Даже свет там казался мягче, рассеянный сквозь густой полог деревьев, листья которых со сменой времён года окрашивались в яркие оттенки жёлтого, оранжевого и красного, прежде чем безжизненно опасть зимой — лишь затем, чтобы снова стать зелёными.

Она часто ходила в лес под предлогом сбора кореньев и других ингредиентов. Совет одобрял её сборы при условии, что она вернётся до темноты, а её сумку осмотрят по возвращении.

Всё, что она приносила назад, становилось собственностью города, и потому, как бы ей ни хотелось, Элоуэн не позволялось иметь вещи. Никому не позволялось.

Глубоко в лесу, вдали от троп, проложенных людьми прошлого, было озеро. Оно не было большим, но было диким, естественным и настоящим. Зажатое между покрытыми мхом холмами, окружённое мягкой луговой травой и цветущими кустарниками, озеро каждый день и каждую ночь отражало красоту неба так, как не смогло бы ни одно зеркало.

Животные тоже находили там покой. Олени приходили освежиться водой, пока лисы играли в зарослях. Журавль демонстрировал своё прекрасное равновесие, а рыбы покачивались у поверхности воды, ожидая, когда сядут насекомые.

Озеро было местом, где Элоуэн было позволено чувствовать. Ей было позволено расплетать волосы и украшать пряди цветочными бутонами. Ей было позволено рисовать фигуры на земле. Ей было позволено петь, даже если она не знала ни одной песни.

Здесь мир был нежным, и Элоуэн могла быть нежной с ним.

Жители её деревни доверяли лесу так же, как доверяли ей, а значит, совсем не доверяли.

Давным-давно, во времена, когда ещё никто в её деревне не родился, драконы когда-то жили в горах и охотились в этом лесу. Говорят, их кровь впиталась в корни и глубоко в камень.

В её деревне говорили, что лес проклят их кровью, но Элоуэн так не чувствовала.

Он казался единственным местом в её мире, которое не было проклято.

И всё же она была осторожна. Девушка никогда не отходила слишком далеко от озера и уж точно не забиралась глубже в лес. Она была целительницей, а не бойцом, и Элоуэн не хотела подвергать себя опасности, вынужденная защищаться в одиночку.

Однажды, собирая грибы у озера, она увидела нечто странное.

След густой, тёмной, свежей крови в траве.

Что-то внутри неё шевельнулось, и целительская природа взяла верх над осторожностью, заставив девушку последовать за ним.

Кровь рассекала мягкую траву неровными мазками, словно кто-то был ранен и пытался, шатаясь, добраться до безопасного места, но падал каждые несколько шагов.

Сумка билась о бедро пока Элоуэн шла по следу. Ей даже не пришло в голову повернуть назад, поэтому она продолжила идти вперёд, хотя солнце уже опускалось за деревья, и она знала, что должна вернуться домой до темноты.

Её сердце бешено колотилось, пока она шла по кровавому следу. Что-то внутри неё хотело верить, что в лесах есть нечто большее, чем знала её маленькая деревня, что магия всё ещё таится там. Что она не единственная, кому казалось, будто тишина между деревьями не так пуста, как выглядит.

А затем, возле небольшой поляны, она увидела это: труп.

Не человека и не опасного зверя. А козы. Большой, откормленной и упитанной. Или, по крайней мере, такой она была до того, как её брюхо распороли, оставив на заду глубокие следы когтей. Мухи уже начали слетаться к ранам. Элоуэн тихо выдохнула и опустилась рядом на колени. Девушка провела рукой по окоченевшей ноге.

Пока она гладила жёсткую, как солома, шкуру козы, её пальцы скользнули по клейму, выжженному на крупе возле хвоста. Она хорошо узнала этот знак. Скотина из её деревни, принадлежавшая старому человеку без семьи. Совет хорошо платил ему в обмен на то, что он хорошо кормил их. В их глазах это была честная сделка, пока половина города каждую ночь ложилась спать с острой болью голода в животах.

Должно быть, коза сбежала из загона и нашла здесь, в лесу, кровавую судьбу. Элоуэн снова посмотрела на следы когтей. Не волчьи, потому что отметины были слишком широкими. И не медвежьи, потому что медведи не охотились в этой части леса. Следы были слишком глубокими и для сокола или орла.

Что-то другое повалило бедное животное. Что-то большое.

Начала опускаться ночь, и Элоуэн нужно было вернуться домой, прежде чем её накажут за то, что она осталась за пределами деревни после комендантского часа. Прежде чем что-то вернётся, чтобы доесть свою добычу.

Элоуэн поднялась. Она не напевала и не думала, просто поспешно пошла домой с тревожным, смутным ощущением в животе, что больше не одна в лесу.

К тому времени как она вернулась к каменным стенам своей деревни, стражники уже закрыли тяжёлые железные ворота. Но Элоуэн привыкла проскальзывать между прутьями, когда стражники увлекались разговором между собой.

Оказавшись снова внутри стен, она могла идти свободно, уже не боясь, что её поймают за пределами деревни после наступления темноты, хотя комендантский час быстро приближался. Элоуэн плотнее запахнула тонкую шаль вокруг плеч и направилась к коттеджу отца.

Он был маленьким, как и все остальные. Может, даже меньше, потому что передняя часть служила небольшой лавкой, когда горожанам требовалось средство от какой-нибудь раны или болезни. Она делила с отцом единственную спальню, спала на полу на матрасе, который сама сделала из изношенной одежды и перьев, собранных за годы своих вылазок в лес.

Когда она наконец толкнула обветшалую дверь и вошла в дом, отец сидел за маленьким столом у камина, вороша железным прутом тлеющие угли. Он не поднял глаз, когда она вошла, лишь издал грубый звук, признавая, что она вернулась.

— Нашла что-нибудь? — спросил он.

— Нет, отец, — сказала девушка.

Он хмыкнул.

— Бесполезная девчонка, — пробормотал он. Не с жестокостью, а с усталостью. Совет всегда требовал от её отца чего-то нового. Новое зелье, мазь или чай. Иногда они изматывали её отца работой до предела, и задачей Элоуэн было следить, чтобы запасы ингредиентов не истощались.

Иногда, правда, как сегодня, она возвращалась ни с чем, и отец тихо боялся, что именно в этот день у Совета кончится терпение к нему.

Элоуэн не вздрогнула от слов отца. Никогда не вздрагивала. Она просто поставила пустую сумку на пол у двери и подошла к маленькому тазу, чтобы вымыть руки. Холодная вода ломила кости и кусала кожу, поэтому она присоединилась к отцу у огня, чтобы высушить и согреть их.

В ту ночь они разделили ужин из чёрствого хлеба и разбавленной водой кашицы. Безвкусной. Трудно проглатываемой. Но это было всё, что у них имелось, и они с отцом прекрасно знали, что жаловаться нельзя.

Жалобы на подобные вещи были запрещены.

После того как она вымыла тарелку и миску, из которых они вместе ужинали, в том же тазу, где мыла руки, она забралась на свой плоский, неудобный матрас на полу и крепко закуталась в шаль, пытаясь удержать тепло.

Девушка лежала без сна у окна, глядя на серебряную луну и звёзды из мира, далёкого за пределами её собственного.

Однажды, — подумала она, ей хотелось бы быть ближе к звёздам.

Мысли начали возвращаться к козе и следам когтей, и она напряжённо размышляла, какой зверь мог нанести такую рану.

Она вспомнила тяжесть в воздухе, какой никогда прежде не ощущала, но быстро поправила себя. Разумеется, она просто всё выдумывает.

И всё же она не могла избавиться от чувства, что там, в лесу, за ней что-то наблюдало, а может, даже охотилось на неё.

Элоуэн закрыла глаза, забыла о козе и увидела во сне крылья, что уносят её высоко над облаками, чтобы коснуться звёзд.