ГЛАВА 1

До тишины, до огня и криков, драконы жили в больших прайдах, что спиралями проносились сквозь горы, словно живые бури. Они были общинными существами, связанными древними узами, старше самого камня. Детёныши спали, навалившись друг на друга тёплыми грудами крыльев и мягких животов, мурлыча низким, ритмичным гулом, который эхом разносился по пещерам, словно песня.

Драконы не боялись тьмы — они озаряли её. Их огонь был не только оружием, но и очагом, — маяком, что освещал их дома и согревал кладки их яиц долгими зимами.

В те дни у каждого прайда была Матриарх, избранная не за силу, а за мудрость. Говорили, Матриархи могли чувствовать эмоции каждого дракона под своей опекой, связь, сотканную из пламени и инстинкта, так что ни один детёныш никогда не был по-настоящему одинок.

Когда драконы взмывали в небо на рассвете, они делали это широкими, размашистыми дугами, и их крылья раскидывались по небу, словно гобелен. Их тела отбрасывали тени такие огромные, что укутывали целые долины в сумерки, но к своим их сердца были нежны.

Люди этого никогда не видели. Они видели лишь мерцание чешуи издалека и воображали жадность. Они видели, как огромные крылья заслоняют солнце, и воображали завоевание. Они смотрели, как пламя пляшет на горизонте, и воображали разрушение.

А поскольку люди никогда не видели этой нежности, они убедили себя, что её не существует. Поэтому, когда началась Драконья Война, они видели в ней лишь уничтожение чудовищ.

Он помнил крики. Не крики драконов. Не глубокий, громовой рёв его сородичей. Тот был низким и древним. То было дыхание королей гор.

Нет.

Крики, которые он помнил, были криками людей. Пронзительными, хаотичными и обезумевшими от страха. Но то, что последовало за ними, было куда хуже.

Это были крики умирающих драконов.

Он был юн, когда это случилось. Слишком юн, чтобы понимать войну и страдания, но достаточно взрослый, чтобы живо помнить всё. Небо почернело от дыма в день, когда пал его род.

Он помнил золотую чешую своей матери. Её царственный, огромный размах крыльев укрывал его маленькое тело, пока она стояла вместе с другими матерями, защищая детёнышей. Она шепнула им на их древнем, драконьем языке, чтобы они бежали, если те падут. И когда это случилось, она умоляла его спастись. Быть храбрым.

Он побежал. Его маленькие крылья едва были достаточно сильны, чтобы нести его тело, но он заставил их. Он бежал, пока земля больше не содрогалась от битвы, и бежал, пока горы не затопило кровью драконов.

Он летел, пока единственным, что осталось, не стала тишина. Он спрятался, свернувшись в узкой расщелине среди обвалившихся камней, испуганно крича о помощи на своём языке, надеясь, что кто-нибудь найдёт его, но никто так и не нашёл.

Люди назвали это победой. Их смех эхом отражался от обугленных скал, пока они вырезали оружие и доспехи из их чешуи. Они праздновали, развешивая кости на каминных полках как трофеи.

Он выжил, но едва.

Годами он не говорил, не плакал, не показывал своего пламени. Но когда мир забыл язык драконов, он — нет.

Время превратило для людей резню драконов в истории. Но его? Оно закалило его. Он вырос именно в то, чем люди считали его род. В то, за что они перебили драконов: в дикого зверя. Последнего в своём роде, у которого не осталось ничего, кроме огня и ярости в сердце.

Он не мог оплакивать утраченное, поэтому вместо этого поклялся, что больше никогда не потеряет.

И он начал копить.

В пещере, высеченной глубоко в самой высокой, зазубренной горе, его сокровища становились всё обширнее и разрозненнее. Золотые монеты. Кубки, инкрустированные драгоценными камнями. Жемчуг и ракушки. Бессмысленные безделушки. Треснувшие инструменты. Детские куклы. Украшения.

Он не знал, почему хранит эти вещи, только знал: стоило ему что-то найти, он уже не мог это отпустить. Не мог выбросить. Это было его.

Люди отняли у него всё, и потому он отнимал у них. Дело было не в накоплении жалкого человеческого богатства — такие ничтожные вещи были ему ни к чему.

Потерять что-то значило быть слабым, а он не мог позволить себе быть слабым.

Последний дракон прожил в одиночестве почти столетие.

Он не улетал далеко от своей пещеры. Охотился только при необходимости. Лишь скользил по небу под покровом густых облаков.

Иногда, когда его охватывал гнев, он поздно ночью пролетал над человеческими деревнями, сощурив глаза, наблюдая, как они жмутся к своим кострам, потому что боятся темноты.

Но темнотой был он.

И всё же он оставлял их в покое, хотя порой это давалось тяжело.

Он не говорил на человеческом языке и плохо его понимал. Но понимал достаточно, чтобы знать, кто они такие.

Они убивали не только драконов, но и друг друга. Он видел, как они сжигали собственные деревни в междоусобной войне. Он видел, как мужчины вешали воров на площади. Он видел, как матери бросали своих младенцев за то, что те родились с несовершенной кожей.

Люди убивали ради земли. Убивали ради власти. Убивали из суеверия. Убивали ради забавы.

И всё равно они называли драконов чудовищами.

Последний дракон больше не ревел. Вместо этого он рычал. Этот звук отзывался глубоко в его груди, когда ярость разрасталась, но слышать его было некому. Не осталось никого, кто мог бы понять боль и агонию, что жили в нём.

Не осталось никого, кому было бы хоть какое-то дело.

Спустя многие годы его одиночества, на рубеже столетия, когда люди праздновали очередной оборот вокруг солнца, он лежал, свернувшись клубком в самом дальнем углу своей сокровищницы, обвив огромным хвостом сломанную арфу, и случайные монеты звенели, задевая его затвердевшую чешую.

Он думал об огне. Не о том, что жёг внутри, и не о том, что подступал к горлу.

Его мысли были о другом пламени — тихом и тёплом, созданном не разрушать, а дарить тепло. Он вспоминал время, когда и сам был юным детёнышем и спал кучей с остальными, как котята. Их хвосты и крылья переплетались, и они ворковали и мурчали от уюта, который это приносил.

Он помнил, что слышал, как его мать напевала древние песни на драконьем языке, переворачивая яйца в общем гнезде.

Драконы не были созданы для одиночества. Они жили большими прайдами, состоявшими из десятков семей. У него были братья и сёстры, не только от его собственной матери, но и от других тоже.

Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал тепло другого тела рядом со своим. Он почти забыл, каково это, потому что от того тепла не осталось ничего, ни единой искры.

Теперь его тепло было предназначено только для разрушения. Уничтожая чудовищ, люди сделали его именно тем, кого боялись.

Он уже не был молод, но и стар не был. Его тело было сильным, пламя — жарким, инстинкты — острыми. И всё же за все эти годы одиночества он превратился во что-то неузнаваемое даже для самого себя.

Бывали ночи, когда он просыпался с рычанием после снов о пламени, растерянный и напуганный тишиной в своей пещере. Он поднимался, крался и голодал.

Не по еде, а по звуку. По жизни.

Её не было. Только камень. Только сокровища.

И ярость.

Всегда ярость.

ЗНочные звёзды кроваво светились над хребтом, когда он спустился в лес.

Взмахи его крыльев разгоняли ветер. От них вниз сыпались сосновые иглы. Птицы разлетались, олени убегали. Казалось, даже горы замерли и притихли.

Он не охотился два дня. Не охотился на добычу — это было ежедневно. Охота за вещами. Ему снова настало время отнять у людей, как они отняли у него.

Он приземлился глубоко в лесу, где всё оставалось почти нетронутым нечистыми человеческими руками. Там, заросший и забытый, стоял древний храм из давно минувших времён.

Из времён, когда люди верили в богов.

Руины были покрыты мхом и птичьим помётом. Некогда величественные шпили почернели и загрязнились от запустения. Хотя храм был заброшен уже очень давно, он всё ещё чувствовал запах людей. Их вонь висела в воздухе, словно гниль.

Он приблизился к храму, и земля затрещала под его весом. Острые когти скребли по старым камням, пока он поднимался по ступеням, а хвост волочился за ним, словно цеп. Сначала он втянул воздух, и его ноздри раздулись от отвращения к запаху человека.

Он всё ещё видел их следы на камне. Он пошёл по их пути, пока они не привели его к древнему алтарю поклонения. И там, на гладком камне, покоился маленький отблеск.

Он снова принюхался, и на выдохе его грудь загрохотала.

Золото.

Его тело было огромным, чтобы продвинуться дальше в храм, поэтому он вытянул свой длинный раздвоенный язык, чтобы обвить им золотую безделушку. Он подтянул её к себе и вынес из храма, чтобы рассмотреть в лунном свете.

Это была статуя размером с человеческого новорождённого, в форме женщины. Время стёрло тончайшие детали, но очертания её изящных рук сохранились.

Он долго смотрел на эти руки, и какая-то часть его самого, глубоко в закоулках памяти, болела от желания, чтобы люди поняли его.

А затем, как только эта мысль пришла, он зарычал, прежде чем схватить своё сокровище безжалостными когтями и унести его обратно в свою пещеру. В свой собор выдолбленный из камня, наполненный сокровищами, которые ничего для него не значили.

Просто груда бесполезных, бессмысленных вещей.

Он резко швырнул статую в кучу золотых монет, прежде чем лечь рядом с ней, обвив хвостом основание.

Его сокровища были всем, что у него было, тем, что он мог защищать.

Он был один.

Всегда один.