ГЛАВА 31

После родов мир превратился в дымку боли и мягкого дыхания. Блаженство от появления новорождённых детей схлынуло, и Элоуэн стала уставшей, слабой и раздражённой.

Она проваливалась в сон и снова выплывала из него, её тело было слишком разбито, чтобы отдыхать, и слишком истощено, чтобы проснуться. Каждый сантиметр её казался разорванным. Утроба ныла пустотой там, где прежде была полна огня и жизни. Бёдра неудержимо дрожали. Грудь горела, пока два маленьких рта сосали, требуя сил, которых у неё больше не было.

И всё же она терпела. Близнецы были укутаны у её кожи, тёплые и хрупкие. Она держала по одному у каждой груди, баюкала их руками, которые едва слушались.

Губы пересохли. Глаза покрылись коркой. Одеяла влажно липли к коже, всё ещё пропитанные кровью, по̀том и странной жидкостью, что изливалась из неё в долгие часы родов. Она тихо захныкала, когда судорога прокатилась по нижней части живота, последствия родов всё ещё сотрясали её отголосками боли.

Коготь, нежный, как дыхание, подтолкнул её плечо. Мидас наконец вернул себе достаточно контроля, чтобы снова принять человеческий облик. Он поднёс миску с прохладной водой к её губам и поддержал её шею хвостом, пока она пила. Его прикосновение было осторожным. Она едва могла глотать, горло саднило, но девушка старалась. Он уговаривал её мягкими звуками, убирая пряди волос с её виска, вытирая пот со лба уголком ткани, которую она узнала из его сокровищ.

Когда она закашлялась, он замер. Подождал. Дышал вместе с ней, а затем поднёс к её губам другую миску.

— Ешь, — прошептал он голосом, треснувшим и гортанным от долгого молчания. — Пожалуйста.

Бульон коснулся её губ через край миски. Солёный, насыщенный и тёплый на языке. Хотя каждый глоток казался горой, она знала: чтобы питать сыновей, она должна сначала напитать себя. Когда девушка обмякла вперёд, слишком слабая, чтобы сидеть, Мидас поймал её. Его крыло защитно опустилось за её спиной, грудь выгнулась внутрь, как щит.

Элоуэн казалось, что она, возможно, провалилась в лёгкий сон, когда ощутила, как тёплая ткань касается её дрожащей, липкой от пота кожи.

Медленно, безмолвно Мидас очищал засохшую кровь и послед с её бёдер, икр, с воспалённого изгиба бедра. Он работал бережно, будто боялся, что она может разбиться под его руками. Его хвост двигался за спиной медленными, успокаивающими дугами, безмолвная колыбельная, предназначенная только для неё.

Она один раз поморщилась, тело было болезненно чувствительным, и Мидас тут же замер.

— Прости, что тебе больно, — прошептал он. Истина. Скорбь.

Она не ответила, слишком измученная, чтобы сложить слова. Вместо этого прислонилась к нему, позволяя его теплу баюкать себя, пока её дети ели.

Он вдохнул её запах — кровь, молоко и жизнь — и закрыл глаза. Она дала ему всё. И что он мог предложить взамен? Золото? Драгоценные камни? Нет. Она заслуживала большего.

Она заслуживала поклонения.

Его руки, всё ещё слишком большие и когтистые, дрожали, когда гладили её спину. Он шептал драконьи слова ей в волосы. Древние вещи. Священные вещи.

— Ты… — сказал он низким и хриплым голосом, — моя…

Но не как сокровище. Не как приз. Как возлюбленная. Как драгоценная.

Близнецы тихо мяукнули между ними. Один икнул. Другой цеплялся за грудь Элоуэн маленькими пальцами.

Мидас посмотрел на них, и на мгновение его зрение затуманилось жаром и влагой, которых он не мог распознать.

Огонь мягко потрескивал у каменных стен пещеры, отбрасывая длинные, мерцающие тени, которые плясали по сокровищам, укрытым глубоко в дальних углах. Элоуэн лежала, приподнявшись на толстой постели из одеял и тканых шкур, её тело всё ещё болело, но больше не дрожало. Мидас не отходил от неё. Даже сейчас он сидел рядом, неловко скрестив под собой ноги в своём гуманоидном облике, хвост мягко свернулся, крылья были сложены, как одеяло, за его спиной. Его рука зависла возле её бедра, не касаясь, но всегда рядом.

Между ними лежали мальчики, укутанные в мягкие ткани, сделанные из украденной рясы священника и потёртого гобелена, который Мидас давным-давно спрятал под золотом. Младенцы теперь были тихими, с полными животиками, их крошечные пальцы подрагивали во сне.

Они были похожи на неё. Но и на него тоже. У них был её рот, её нос, но глаза… эти золотые глаза были глазами Мидаса, вплоть до расплавленного кольца вокруг радужки.

Голос Элоуэн нарушил тишину, приглушённый и благоговейный:

— Им нужны имена.

Мидас повернулся к ней, едва заметно склонив голову.

— Имена, — он медленно моргнул. От этого её сердце потеплело. Он всё ещё говорил короткими предложениями, его язык неловко обвивался вокруг человеческих слов. Но смысл никогда не был неясен.

— Это наши чудеса, — сказала она. — Их имена будут вписаны в историю.

Мидас посмотрел на мальчиков, его взгляд был почти болезненно нежным.

— Ты выберешь.

— Я? — губы Элоуэн приоткрылись.

Он кивнул один раз.

— Ты выносила их. Привела их сюда. Давать имя потомству — честь, которую несут только матери-драконицы. Традицию мы сохраним.

Она посмотрела на первого мальчика. Он пошевелился во сне и издал крошечное ворчание.

— Кален, — прошептала она. — Это значит «свет».

Мидас медленно повторил слово, пробуя его глубоко в горле.

— Кален.

Его голос был полон одобрения. Она повернулась ко второму, меньшему из двоих. Он спал беззвучно, его рот был слегка приоткрыт.

— Аурик, — сказала она, на этот раз мягче. — Это значит «золотой». Подходит, думаю.

По лицу Мидаса скользнуло что-то яркое.

— Кален. Аурик.

Он повторил их имена так, словно это были древние заклинания. Его хвост обвился вокруг всех троих свободным, защитным кругом.

Элоуэн улыбнулась, даже сквозь болезненность, даже сквозь затихающую ломоту в конечностях.

— Кален и Аурик, — снова прошептала она, её глаза блестели невыплаканными слезами. — Наши мальчики.

Мидас наклонился ближе. Когтистой рукой, куда более нежной, чем она имела право быть, он провёл линию между её плечом и шеей — безмолвное выражение благоговения.

— Наши.

Он сказал это как клятву. Как молитву. Элоуэн дрожащим выдохом выпустила воздух, её взгляд метнулся между новорождёнными, её драконом и огнём.