ГЛАВА 32

Мидас никогда не боялся собственной силы.

Ни на войне. Ни в голоде. Ни когда ревел так громко, что снег осыпался с горных вершин, или ломал древний дуб ударом хвоста.

Но теперь древний, могучий зверь, каким он был, дрожал от звука дыхания своих сыновей.

Они были такими маленькими. Хрупкими и мягкими, с трепещущими сердцами и тонкими, как бумага, криками. Их ладошки были едва больше кончика его когтя, их кости лёгкими, как сухие листья. Когда они лежали у груди Элоуэн, прижимаясь к её теплу, они казались не больше лепестков.

Лепестков, которые он мог раздавить, сам того не желая.

Он держался у входа в пещеру. Смотрел. Ждал. Защищал. Но никогда не подходил достаточно близко, чтобы коснуться.

Однажды Элоуэн спросила его:

— Хочешь подержать их?

Он уставился на неё. В панике. Потом посмотрел на свои человекообразные руки. А если он уронит их? А если когти зацепят их кожу? А если его огонь, древний и глубокий, как магма, окажется слишком силён для их нежных тел?

И он покачал головой, хотя боль от этого решения каждый день давила на него.

Вместо этого он смотрел, как они спят, из теней. Смотрел, как один обхватывает крошечной ладошкой её палец. Смотрел, как другой шевелится и тихо гулит во сне. Элоуэн пела им таким мягким голосом, что это казалось молитвой. Когда она смотрела на Мидаса, то улыбалась.

— Тебе не нужно их бояться, — сказала она однажды ночью мягким голосом.

Но она не понимала. Он боялся не их. Он боялся себя.

— Ты их отец, Мидас, — настаивала она. — Я тебе доверяю. Ты не причинишь им вреда.

И всё же он пока не мог заставить себя рискнуть. Он вернулся в свой истинный облик, чтобы избежать разговора, и держался на расстоянии от них троих, пока она не уснула. Близнецы устроились между её рук, один лежал прямо под её подбородком, другой раскинулся морской звездой на её животе.

Мидас подкрался ближе, каждый шаг был медленным и осознанным. Он плотно сложил крылья. Поджал под себя когти. Опустил голову на прохладный каменный пол.

Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать их дыхание, два мягких ритма, бьющихся в унисон. Он смотрел, как поднимаются и опускаются их груди. Смотрел, как они дёргают ножками во сне. Один тихо фыркнул и издал звук, которого он никогда прежде не слышал, — смех.

Что-то сжало его грудь. Он опустил морду ровно настолько, чтобы почувствовать лёгкое тепло их маленьких тел.

А потом крошечная рука беспорядочно потянулась и мягко шлёпнулась между его ноздрями. Мидас замер. Его сын даже не открыл глаз, прежде чем сонно хихикнул и снова затих.

Элоуэн пошевелилась.

— Мидас? — сонно прошептала она. Он ответил ей рокотом, достаточно тихим, чтобы она лишь знала, что он рядом.

Она тут же снова затихла во сне, и это согрело его сердце. Она доверяла ему их детей настолько, что могла так легко уснуть, зная, что он так близко.

Он пролежал так всю оставшуюся ночь, положив голову рядом со своими величайшими сокровищами и узнавая, что значит быть сильным так, как предназначено не для мира, а для его семьи.

Элоуэн сидела на меховом одеяле, прижимая к груди два свёртка. Один зашевелился, крошечная ладошка раскрылась в беззвучном зевке, прежде чем снова сжаться. Другой причмокнул губами во сне, и капля слюны собралась на плече Элоуэн.

Мидас стоял в нескольких шагах. Он принял человеческий облик, и смена формы оставила его тело дрожащим от напряжения. Он ничего не говорил. Только смотрел, широко распахнув расплавленные глаза, прикованные к его совершенным сыновьям.

Элоуэн подняла руку и убрала прядь волос со лба, её тело всё ещё было истощено родами, но в свете огня она сияла.

— Подойди сюда, — мягко сказала она. — Тебе нужно подержать их, сердце моё. Подойди, обними то, что мы создали вместе.

Мидас сначала не двинулся.

— А если я причиню им боль? — прошептал он болезненно, словно это уже случилось.

— Нет, — пробормотала Элоуэн. — Ты никогда не смог бы.

С мучительной осторожностью она подняла большего из близнецов — Калена — и протянула его на руках. Мидас приблизился так, как входят в храм, каждый шаг был тяжёл от благоговения. Он опустился перед ней на колени, взгляд метался между уверенными руками Элоуэн и крошечным существом, которое она держала.

Кален зашевелился, когда его передавали, его маленький лоб нахмурился, губы сжались в протесте. Мидас принял его дрожащими руками, пальцы защитно обхватили спину и голову сына. Тепло тела мальчика потрясло его. Сердцебиение — ещё сильнее.

Такой хрупкий. Такой настоящий.

Мидас склонил голову над маленькой фигуркой и глубоко вдохнул. Кален пах молоком своей матери, теплом, чем-то древним и почти забытым.

Элоуэн наблюдала из гнезда со вторым мальчиком на руках, тихо смотрела и заставляла своё лицо оставаться спокойным ради него. Мидас поцеловал Калена в макушку, когда она следом передала ему Аурика.

Этот сразу зашевелился в руках отца, издав писклявый всхлип. Мидас выпустил дрожащий выдох и прижал обоих близнецов к груди, по одному на каждой руке, баюкая с осторожностью, достойной самых хрупких сокровищ в его сокровищнице.

Он долго стоял так на коленях. Тишина была густой от чувств. Она растянулась и мерцала вокруг них, как пряденое золото. Когда Мидас наконец поднял взгляд, слёзы полосами текли по его щекам.

— Они драконы, — прошептал он, благоговея. Он повернул голову к Элоуэн, словно видел её заново. — Ты дала их мне, — сказал он почти с неверием. — Ты дала мне будущее.

Элоуэн потянулась вперёд и прижалась лбом к его лбу, их сыновья были между ними.

— Ты первым дал мне дом.

Он кивнул один раз, яростно, словно это значило для него больше всего на свете.

Так и было.

Потребовались недели, прежде чем последствия родов наконец покинули тело Элоуэн. Она выглядела светлее, сил у неё стало больше, чем прежде, но она всё ещё уставала. Так сильно уставала. Сыновья занимали всё её внимание и время.

Мидас изо всех сил заботился о ней, пока её тело восстанавливалось. На это ушли недели, но теперь по мягкому выдоху сна он понимал, что настоящий отдых наконец забрал её.

Ей нужен был сон. Она заслуживала сна. И этим утром она наконец обрела его, и он не станет тем, кто отнимет это у неё.

Близнецы уже зашевелились, ёрзая в плетёной корзине у очага, их тихие крики только начинали подниматься.

Мидас двигался тихо. Он быстро научился баюкать их в своих человеческих руках, хотя неловкость ещё оставалась в его суставах и пальцах. Когти следовали за ним и в этом облике, и страх перед их остротой преследовал его хватку, заставляя быть чрезмерно осторожным.

Он собрал мальчиков у своей груди и босиком прошёл по гладкому камню пещеры к небольшой медной купели, которой Элоуэн пользовалась для мытья. Он наполнил её раньше, принеся воду из реки и согрев её камнями, нагретыми собственным дыханием.

Он осторожно опустил их в мелкую воду. Мальчики задвигали ножками, один с готовностью шлёпнул по воде, подняв брызги.

Мидас вздрогнул. Но они рассмеялись. Этот звук был музыкой. Тем, чего он никак не ожидал услышать так скоро после их рождения. Он тихо усмехнулся себе под нос, уши дёрнулись, когда он потянулся за мочалкой.

— Вы громкие, — пробормотал он им на драконьем языке, голос был низким и густым, как гравий. — Громче грома.

Один из них икнул и забулькал в ответ, словно понял его.

— Да, ты, — поддразнил он.

Он работал медленно, осторожно протирая складочки их крошечных конечностей, моя за ушами так, как всегда делала Элоуэн. Он шептал бессмыслицу на языке драконов, нанизывая старые сказания, полузабытые легенды времён до падения.

— Жила когда-то драконица, что умела говорить с луной, — рассказывал он им, снова окуная ткань в воду. — Она пела серебряные песни, мягкие, как снег, в красоту ночи…

Он бережно ополоснул их, сложенной лодочкой ладонью поливая водой их животики. Один снова дёрнул ножкой, на этот раз ударив Мидаса по предплечью сильнее, чем тот ожидал, и от этого улыбка поползла по его лицу.

— Хорошо. Вы будете сильными, — ласково прорычал он. — Как ваша мать.

Элоуэн зашевелилась. С постели из мехов и мха, которую они делили, она моргнула навстречу утреннему свету, её глаза инстинктивно искали детей. Но картина, встретившая её, вместо этого заставила дыхание девушки замереть.

Там, у огня, сидел Мидас в человеческом облике — его длинные, растрёпанные волосы прядями падали на лицо, крылья свободно сворачивались за спиной. Он склонился над медной купелью, близнецы безопасно устроились у него на коленях, оба свежевымытые и моргающие на отца, пока он тихо говорил с ними на языке, которого она не понимала.

Впервые с рождения близнецов её тело почувствовало лёгкость. Сердце стало тихим. В этот миг она была не нужна — ни как целительница, ни как защитница, ни как мать, отчаянно пытающаяся опередить изнеможение.

Мидас держал мальчиков, и они были в безопасности.

— Думаю, лунная драконица была очень одинока, — пробормотал он близнецам, обхватывая ладонью затылок одной маленькой шеи. — Думаю, она пела, потому что чего-то ждала.

Мидас опустил голову, касаясь лбом их макушек. Дыхание застряло у него в горле, когда он прошептал:

— Я понимал эту скорбь. Но больше нет.

Элоуэн сидела, опершись на стену из мехов, с толстым одеялом, наброшенным на плечи, её глаза на мгновение трепетно закрылись, прежде чем снова распахнуться. Мидас принёс мальчиков к ней, когда обернулся и увидел, что она проснулась. Они устроились рядом с ней, запеленатые и довольные после кормления, их маленькие ладошки сжались в кулачки, похожие на бутоны цветочных лепестков.

Она всегда смотрела за ними. Всегда тянулась к ним, проверяла их тепло, разглаживала волосы, шептала мягкие заверения, даже когда они едва могли слышать.

Хотя он восхищался её преданностью, Мидаса тревожило, как быстро она забывала о себе. Как часто забывала поесть. Отдохнуть. Поэтому сегодня он принёс еду ей.

Жареные корнеплоды, смешанные с мягкой зеленью и мясом, которое он добыл накануне, тщательно разделанным на волокна и приготовленным так, как ей нравилось. Это было не идеально, он всё ещё не до конца понимал равновесие вкусов, но было тёплым. Он подал ей еду в резной деревянной миске, ожидая с немигающим терпением, пока она поднимет взгляд.

— Ешь, — мягко сказал он, до сих пор учась уверенно складывать слова на её языке.

— Спасибо, — Элоуэн сонно улыбнулась, но послушно взяла блюдо.

Мидас не сел далеко. Он нависал рядом, как тень, совсем близко, его глаза метались между ней и близнецами, пока она ела. Он расслабился только тогда, когда увидел, что она без колебаний сделала второй укус.

— Всё время смотришь на них, — сказал он спустя мгновение, и в его тоне было больше наблюдения, чем жалобы. Она посмотрела вниз, на мальчиков, которые спали, свернувшись вместе. — Ты для них всё. Тепло. Безопасность. Пища. Но им нужно, чтобы ты была сильной.

Он смотрел, как она медленно жуёт, как пальцы едва заметно дрожат от усталости, в которой она не призналась вслух. Затем её взгляд поднялся, теперь более мягкий. Задумчивый.

— Мидас… — начала она нерешительно, — как думаешь, они всегда будут выглядеть так? Как я? — он с любопытством склонил голову. — У них твои глаза, — пробормотала она, — но иногда я думаю… у них вырастут крылья? Рога? Хвосты? Они смогут менять облик?

Мидас снова посмотрел на мальчиков.

— Я не знаю, — осторожно сказал он. — Но я представлял это.

— Представлял? — её бровь мягко приподнялась.

Его золотые глаза мерцали, как угли.

— Летать с ними, — сказал он. — Слышать их рёв. Учить их путям неба. Учить их огню. Охоте. Быть драконами.

В его тоне было что-то тоскливое, глубоко нывшее в груди. Элоуэн отставила миску, теперь наполовину недоеденную, и протянула руку, чтобы коснуться его ладони. Её пальцы переплелись с его — грубая ладонь с мягкой кожей.

— А если нет? — спросила она, всматриваясь в его лицо. — Если они будут людьми, как я?

— Они мои. Я люблю их такими, какие они есть.

Мальчики зашевелились во сне, один зевнул так широко, что Мидас тихо рассмеялся себе под нос. Он протянул руку, чтобы надёжнее укрыть их мехом, стараясь не разбудить.

Элоуэн прислонилась к его плечу, напряжение покидало её тело сантиметр за сантиметром.

И на миг не осталось ни боли, ни страха, ни страданий. Только человеческая девушка, дракон и две жизни, которые они создали вместе, глубоко в сердце горы.