Кроваво-красная звезда сигнальной ракеты повисла над долиной, словно глаз разгневанного божества. На какую-то неуловимую, звенящую долю секунды огромная база замерла. Американские пилоты в кабинах штурмовиков, суетливые техники с заправочными шлангами, патрульные с собаками и скучающие пулеметчики на вышках — все синхронно задрали головы, глядя на зловещий багровый свет, медленно опускающийся на парашюте сквозь влажный воздух.

В этом рубиновом сиянии тени на бетоне удлинились и неестественно изогнулись. Никто из охраны еще не успел осознать, что именно означает этот знак в глубоком тылу, где по определению не могло быть противника.

Но для псковской десантуры этот свет был приказом. Дирижерская палочка взмыла вверх, и симфония разрушения началась.

На базальтовом уступе, нависающем над аэродромом, Нестор Прокопьевич Шульга мягко выбрал свободный ход спускового крючка. Псковский крестоносец не смотрел на ракету — его правый глаз намертво прирос к резиновому наглазнику оптического прицела.

— Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится, — монотонно, одними губами прошептал снайпер строки из девяностого псалма.

СВД сухо и хлестко выплюнула первую пулю.

Целью был самый мощный галогеновый прожектор на северо-западной вышке, луч которого перекрывал подступы к взлетно-посадочной полосе. Тяжелая пуля калибра 7.62 разнесла бронированное стекло в мельчайшую пыль. Ослепительный сноп света мгновенно погас, брызнув во все стороны снопом искр, и сектор погрузился во мрак.

Нестор передернул затвор с быстротой и точностью часового механизма. Ствол винтовки сместился на несколько миллиметров правее и чуть ниже.

В оптике заметался силуэт пулеметчика. Американец, оглушенный взрывом лампы прямо над головой, инстинктивно вцепился в рукоятки своего крупнокалиберного «Браунинга», пытаясь развернуть тяжелый ствол в сторону джунглей.

Второй выстрел Шульги поставил крест на его карьере. Стрелок дернулся, словно наткнувшись на невидимую преграду, отпустил пулемет и тяжело перевалился через бруствер из мешков с песком, рухнув с десятиметровой высоты на бетон.

— Только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым, — ритмично продолжал молитву Нестор.

Третий выстрел. Четвертый. Пятый.

Снайпер работал с нечеловеческой, пугающей методичностью. Он не тратил время на оценку результатов — он просто знал, что не промахивается. Линзы прожекторов лопались одна за другой, погружая западный край аэродрома в спасительную для диверсантов темноту. Расчеты охранных вышек выкашивались прежде, чем успевали нажать на гашетки. Паника на периметре росла в геометрической прогрессии: охрана не видела стрелка, не слышала звуков выстрелов из-за рева авиационных турбин и просто в ужасе падала на дно окопов.

В это же самое время, на противоположном конце базы, Арнольд Арчибальдович Смолянинов наблюдал за багровыми бликами ракеты, лежа в неглубокой дренажной канаве за пределами опасной зоны.

— Несколько театрально, командир, — критически хмыкнул аристократ, изящно смахивая пылинку с рукава камуфляжа. — Но эффектно. Что ж, господа империалисты, извольте получить ваш счет за керосин.

Большой палец минера плавно, но с усилием вдавил красный тумблер на тяжелом пластиковом корпусе радиодетонатора.

Законы физики и химии вступили в свои права мгновенно и безжалостно.

Десятки килограммов пластида С-4, заботливо расставленные сапером в критических точках резервуаров с авиационным топливом, сдетонировали синхронно. Первичный взрыв взломал толстую сталь цистерн, словно консервные банки. В воздух взметнулись сотни тонн высокооктанового авиационного керосина, моментально смешиваясь с кислородом и превращаясь в гигантское облако горючего аэрозоля.

А затем искра добралась до этой чудовищной смеси.

Ночь перестала существовать. Долину озарила вспышка такой первобытной, неистовой яркости, что она на мгновение затмила солнце. Ослепительно-белый, переходящий в желтый и багровый огненный шар начал стремительно пухнуть, пожирая северный сектор базы.

Грохот пришел секундой позже. Это был даже не звук, а физический удар чудовищной силы, способный разорвать барабанные перепонки и вышибить дух из легких.

Ударная волна прокатилась по аэродрому невидимым катком. Ближайшие к эпицентру ангары из гофрированного железа просто сдуло, словно карточные домики. Тяжелые заправочные грузовики приподняло в воздух и швырнуло на бетон, сминая их кабины в гармошку. Людей, находившихся на открытом пространстве в радиусе двухсот метров, сбивало с ног и тащило по асфальту.

Пламя рванулось в небеса на добрую сотню метров, образуя гигантский, пульсирующий огненный гриб, зловеще подсвечивающий скалы. Раскаленный воздух мгновенно выжег кислород, заставив выживших судорожно хватать ртами удушливую гарь. Прямо на глазах плавились металлические конструкции, а температура на базе подскочила так, что у многих начали тлеть волосы.

Первые аккорды прозвучали, превратив организованный военный объект в филиал преисподней.

В командном бункере базы ЦРУ царил первозданный хаос. Офицеры, сбитые с ног ударной волной, с трудом поднимались с пола, усыпанного осколками разбитых плафонов и штукатуркой. Взвыли сирены тревоги, перекрывая гул пламени.

Начальник базы, седовласый полковник с разбитой в кровь губой, бросился к пульту связи, отталкивая ошарашенного радиста.

— В ружье! Весь гарнизон в ружье! — рявкнул он в микрофон. — «Омега-Вышка», доклад! Кто нас атакует⁈ Артиллерия? Авиация⁈ Свяжитесь со штабом в Сайгоне, немедленно запросите поддержку!

Полковник нажал тангенту громкой связи, ожидая услышать голос дежурного офицера.

Но из динамиков, разбросанных по всей территории базы и вмонтированных в каждый приемник службы безопасности, вместо панических докладов и приказов полилось нечто совершенно иное.

Сержант Рябов, сидящий в своей крысиной норе под дренажной трубой, выполнил приказ командира на сто процентов. Шуруп вдавил кнопку воспроизведения на трофейном диктофоне, пустив сигнал поверх всех командных частот противника с максимальной мощностью. Заглушить этот поток было физически невозможно.

Из динамиков на всю долину, перекрывая вой сирен и треск пожара, грянул густой, раскатистый бас Яна Генриховича Кабыздоха. Штурмовик, не подозревавший, что его шутливый монолог, записанный радистом во время привала, станет главным саундтреком генерального сражения, вещал с упоением:

— … И вот я ему говорю: «Слушай, Ганс, ты же форменный идиот! Какая, к лешему, тактика глубокого охвата, когда у тебя штаны на заднице лопнули⁈» А он мне, представляешь…

Дальше следовал взрыв раскатистого хохота и забористая, многоэтажная матерная тирада, в которой упоминались родственники Ганса, империализм, особенности анатомии некоторых животных и философские концепции Канта. Мат был настолько густым и виртуозным, что даже Шуруп, слушая его сейчас в наушниках, невольно краснел, несмотря на боевую обстановку.

Американские офицеры в бункере оцепенели. Они смотрели на шипящие и матерящиеся динамики с выражением полнейшего экзистенциального ужаса.

Они не понимали ни слова по-русски. Но агрессивная, рокочущая интонация неизвестного гиганта, транслируемая по секретным каналам связи ЦРУ, пугала их больше, чем разрывы снарядов. Система координации была парализована мгновенно. Ни один патруль не мог получить приказ, ни одна вышка не могла доложить обстановку. Эфир был забит диким русским хохотом и угрозами.

— Вырубите это! — заорал полковник, в бешенстве колотя кулаком по пульту связи. — Смените частоты! Переходите на запасные каналы!

Но Шуруп был опытным радистом. Он не просто вещал на одной волне, он включил режим автоматического сканирования и подавления, перескакивая по сетке частот и забивая каждый резервный канал жизнерадостным матом обрусевшего немца. Информационная артерия «Омеги-Три» была перерезана.

База ослепла от выстрелов Шульги, оглохла от взрыва Смолянинова и онемела благодаря радиотехническому гению Рябова. Подготовка была завершена блестяще. Враг был дезориентирован, деморализован и лишен управления.

В этот самый момент из темноты, со стороны трансформаторной будки, в простреливаемый квадрат перед командным бункером выскользнули две исполинские тени. Старший лейтенант Хмельницкий и пулеметчик Скобарь начали свой стремительный, смертоносный рывок к главному зданию базы. А на западном краю, где стояли готовые к взлету самолеты, раздался первый, леденящий душу боевой клич врывающегося на перрон штурмовика.

Ударная волна от подрыва складов ГСМ прокатилась по бетонной взлетно-посадочной полосе, словно невидимое цунами. Ослепительная вспышка на севере заставила американских пилотов, уже сидевших в кабинах штурмовиков, инстинктивно зажмуриться и пригнуть головы. Тяжелые заправочные тележки опрокинуло, а техников в ярких жилетах разметало по бетону, как кегли.

Сквозь рев авиационных турбин прорвался истошный вой сирен, а в шлемофонах летчиков вместо четких команд диспетчера вдруг загрохотал раскатистый, пересыпанный отборным матом русский смех.

Операция «Громовой раскат» споткнулась на самом старте. И в эту секунду замешательства из спасительной темноты на залитый светом перрон шагнул Ян Генрихович Кабыздох.

Исполинская фигура штурмовика, вымазанная копотью и маскировочной пастой, казалась древним богом войны, спустившимся в индокитайскую долину ради одной-единственной цели: ломать и крушить.

Обрусевший немец не стал тратить время на приветствия. Здоровяк вскинул на могучее плечо трубу РПГ-7, поймав в простенький механический прицел жирный, тяжелый силуэт истребителя-бомбардировщика F-4 «Фантом». Самолет стоял ближе всех, под его крыльями угрожающе топорщились гроздья кассетных бомб и баки с напалмом.

— «Кто сеет ветер, пожнет бурю!» — зычно проревел Ян Генрихович, цитируя Писание с интонацией балаганного зазывалы. — Лови бурю, пернатый!

Палец вдавил спуск. Гранатомет плюнул тугой струей огня, с силой толкнув стрелка в плечо.

Реактивная граната с характерным шипением преодолела сотню метров за долю секунды и ударила точно в корневую часть крыла «Фантома», прямо в подвесной топливный бак.

Кумулятивная струя прожгла дюралюминий как бумагу. Взрыв был такой силы, что многотонную машину подбросило на шасси. Детонация мгновенно передалась на подвешенные боеприпасы. Истребитель перестал существовать, превратившись в ревущий вулкан раскаленного металла и огня. Ошметки обшивки и горящие куски турбины шрапнелью разлетелись по перрону, щедро скашивая опешивших охранников и техников.

Кабыздох отбросил бесполезную трубу гранатомета и хищно оскалился.

Слева от него, у мешков с песком, ограждавших стоянку дежурного тягача, заворочался контуженый пулеметчик из числа наемников. Американец попытался развернуть установленный на сошках ручной пулемет М60 в сторону появившегося из ниоткуда гиганта.

Ян Генрихович оказался быстрее. Два коротких, властных шага — и штурмовик впечатал кованый ботинок в челюсть стрелка, отправляя того в глубокий нокаут. Следом огромные ладони перехватили тяжелый пулемет. Здоровяк одним слитным движением сорвал М60 с бруствера, перекинув толстую патронную ленту через локоть.

— А теперь дискотека! — гаркнул десантник, зажимая гашетку.

Тяжелый пулемет, который в американской армии не зря прозвали «Свиньей» за вес и прожорливость, в руках псковского Голиафа казался легкой игрушкой. Кабыздох пошел вдоль линии легкомоторных штурмовиков Т-28 «Троян», поливая перрон свинцовым дождем от бедра.

Длинные, безжалостные очереди вспарывали обшивку самолетов, крошили плексиглас кабин и пробивали бензобаки. Трассеры рикошетили от бетона, высекая снопы искр.

Паника на стоянке достигла апогея. Пилоты, поняв, что взлета не будет, в ужасе отбрасывали фонари кабин и пытались вывалиться прямо на бетон, путаясь в парашютных лямках. Охрана базы, дезориентированная отсутствием связи и ослепленная взрывами, открыла беспорядочную стрельбу во все стороны, часто попадая по своим же метавшимся в дыму товарищам.

— Куда побежали, эксплуататоры⁈ — ревел Ян Генрихович, перекрикивая трескотню своего М60. — Сдаем билеты! Рейс откладывается по техническим причинам! Как писал старик Кант: «Звездное небо надо мной, а моральный закон…» требует, чтобы я сжег эту богадельню дотла!

Пулеметная лента подошла к концу, и оружие сухо щелкнуло. Штурмовик не стал возиться с перезарядкой. Он отшвырнул дымящийся ствол в сторону и выхватил из разгрузки две осколочные гранаты М26.

Впереди стояла пара уцелевших «Троянов». Техники успели подкатить к ним трапы, но пилоты еще не поднялись на борт.

Гигант выдернул чеки, выждал секунду и, размахнувшись с грацией дискобола, отправил ребристые «лимонки» в идеальный полет. Обе гранаты с ювелирной точностью нырнули прямо в открытые кабины штурмовиков.

Два глухих, сдвоенных хлопка раздались почти одновременно. Приборные панели, кресла пилотов и сложная авионика превратились в искореженное, дымящееся крошево. Авиация ЦРУ слепла и глохла на глазах.

Внезапно из-за догорающего остова «Фантома» выскочила группа быстрого реагирования — пятеро рейнджеров MACV-SOG в полной выкладке. Опытные спецы не поддались общей панике. Они мгновенно оценили ситуацию, рассыпались веером и взяли гиганта на прицел своих укороченных карабинов.

— Кончай его! — завопил командир группы, открывая огонь.

Пули ударили в бетон у самых ног Кабыздоха, выбивая каменную крошку. Одна мазнула по касательной по плечу, порвав рукав камуфляжа и оставив кровавую ссадину.

Штурмовик, не теряя ни доли секунды, рухнул на колено и выхватил из-за спины свой трофейный помповый дробовик.

Оружие ближнего боя, заряженное тяжелой картечью, в замкнутом пространстве между горящими самолетами оказалось страшнее любого автомата. Ян Генрихович с яростным лязгом передернул цевье.

Бах! Клац-клац. Бах!

Сноп свинца просто сдул двоих рейнджеров, попытавшихся обойти его слева. Командир группы рухнул на спину, получив заряд прямо в грудную пластину бронежилета — удар сломал ему ребра, выведя из строя до конца боя. Оставшиеся двое спецов брызнули в стороны, пытаясь укрыться за шасси чудом уцелевшего топливозаправщика.

— Господа, вы нарушаете технику безопасности! — рявкнул обрусевший немец, швыряя им вдогонку последнюю гранату, что спустя миг разорвала скат грузовика и заставил американцев вжаться в лужи разлитого керосина.

Кабыздох поднялся во весь свой исполинский рост, тяжело дыша. Вокруг него бушевал огненный шторм. Из двадцати самолетов, стоявших на западном перроне, больше половины пылали ярким пламенем или были критически повреждены. Боекомплекты начали детонировать: пулеметные ленты в крыльях штурмовиков рвались от температуры, рассылая вокруг слепые трассеры.

Взлетная полоса была перекрыта горящими обломками. Воздушная армада «Громового раската» осталась на земле, превратившись в самую дорогую и эффектную погребальную кучу в истории Индокитая.

— Дело сделано, пернатые, — удовлетворенно выдохнул штурмовик, утирая со лба смесь пота и крови от царапины. — Теперь ваша очередь, командир.

С этими словами Ян Генрихович перезарядил дробовик, скользнул в густую тень между ангарами и растворился в дыму, оставляя позади себя панику, огонь и абсолютно нелетабельный металлолом. Взлет отменялся окончательно и бесповоротно.