Десятого июня я прощался с Коневым.

Он принял меня в восемь утра. Не в рабочем кабинете — в маленькой комнате рядом, где стоял его письменный стол, старый, с потрескавшимся лаком. Там он иногда работал один, без адъютантов. Сюда он меня и позвал.

На столе стоял чай. Два стакана. Это было — необычно. Конев обычно пил один. Два стакана значили — разговор.

Я сел.

— Подполковник.

— Так точно.

— Сегодня уезжаете.

— Сегодня.

— Машина в двенадцать.

— Знаю.

— Тогда у нас два часа.

— Два часа.

Конев взял стакан. Я тоже.

Помолчали.

— Ларин.

— Да.

— Я хочу сказать кое-что. Не служебное.

— Слушаю.

— Я вас принял в октябре прошлого года. Вы были подполковником, я был командующим фронтом. Это был деловой приём.

— Да.

— Сейчас я хочу сказать, что за восемь месяцев вы изменили мой штаб.

— Я работал с дивизиями.

— Не только. Вы изменили — стиль. Кузьмин снят. Бабкин держит. Хохлов стал другим командиром. Самойлов выстоял под Манштейном. Это ваше.

— Это наше.

— Хорошо. Наше.

Конев отпил чай.

— Ларин.

— Да.

— Я узнал про вашего Серкова. Про Нечаева и Ноздрина.

— Откуда.

— Зыкин. Он мне говорит всё, что считает нужным.

— Зыкин — незаменимый человек.

— Незаменимый.

Пауза.

— Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём.

— Слушаю.

— После войны. Когда кончится.

— Да.

— Приедьте сюда. Ко мне. Не служебно — как человек к человеку.

Я смотрел на него.

— Конев.

— Да.

— Это неожиданная просьба.

— Я знаю. Я не первый раз за жизнь прошу людей о чём-то личном. Но — нечасто.

— Я приеду.

— Зыкин знает мой адрес в Москве. После войны буду там.

— Хорошо.

— И — вот что. Зыкин нашёл место, где лежит мой сын.

Я молчал.

— Сёла Городище, Сталинградская область. Там братская могила. По спискам — есть.

— Я съезжу.

— Я знаю, что съедете. Именно поэтому — говорю.

— Когда.

— Когда придёт время. Не сейчас, война идёт. Но в голове держите.

— Буду держать.

Конев поставил стакан. Встал. Я встал тоже.

— Ларин.

— Да.

— Берегите Огурцова.

— Берегу.

— Он вас бережёт лучше, чем вы его. Это заметно.

— Я знаю.

— Тогда — до свидания.

— До свидания, Конев.

Мы пожали руки. По-простому, без церемоний. Конев держал секунду дольше обычного. Потом отпустил.

Я вышел.

* * *

В коридоре Зыкин стоял у окна.

Не у стола — у окна. Смотрел на улицу. Это было не его место. Я понял — ждёт.

— Зыкин.

— Подполковник.

— Спасибо — за всё.

— Не за что.

— И за Городище.

— Нашёл по архиву. Это не сложно, если знать, что искать.

— Всё равно.

Зыкин помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— Я вам одно хочу сказать. Личное.

— Слушаю.

— Я с Коневым с сорок второго. Двух лет ещё не прошло. За эти два года я много видел людей, которые к нему приходили. Командиры, операторы, приезжие из Москвы.

— Да.

— Вы первый, кого он позвал в ту комнату с двумя стаканами.

Я смотрел на Зыкина.

— Это так важно.

— Это очень важно. Я там был один раз за два года. По особому случаю.

— По какому.

— Когда он мне про сына сказал. В сорок третьем.

Я молчал.

— Зыкин.

— Да.

— Вы с ним — близки.

— Я его адъютант. Это особое положение.

— Я понимаю.

— Я вам это говорю не для того, чтобы вы почувствовали себя отмеченным. Я говорю, чтобы вы понимали: Конев — человек, который не показывает. Когда показывает — это настоящее.

— Я понял.

— Хорошо.

— Зыкин.

— Да.

— Я приеду к Коневу после войны.

— Я знаю.

— И — к вам в Калугу.

— Адрес у Огурцова.

— У Огурцова.

Мы кивнули друг другу.

Я пошёл к нашему бараку.

* * *

Огурцов собирался. У него было немного — вещмешок, кисет, тетрадь с его именами. Он всегда собирался быстро. За три года привык.

— Сёма.

— Я.

— Конев звал меня в ту комнату — с двумя стаканами чая.

Огурцов поднял голову.

— Это первый раз?

— Зыкин говорит — да.

— Хорошо.

— Ты знал про эту комнату.

— Зыкин рассказывал в декабре.

— Когда.

— Когда мы здесь появились, в октябре. Он мне сразу рассказал про штаб — что и как. Это по-старшинский так делается: сначала знаешь территорию.

— Ты и Зыкин — спелись быстро.

— Мы одинаковые.

— Да.

Я сел на свою пустую уже койку. Матрас голый, вещи собраны.

— Сёма.

— Я.

— Скучать не будешь по Конева штабу?

— По людям буду. По штабу — нет. Штаб — это место. Место не жалко.

— А Зыкин.

— По Зыкину буду. Хороший человек.

— Ты ему сказал.

— Сказал вчера.

— Что.

— Что было рядом находиться. И — что у меня в деревне есть знакомые его краёв. Я ему написал адрес одного мужика в Калужской — если будет до меня надобность связаться.

Я смотрел на Огурцова.

— Сёма. Ты выстраиваешь свою сеть.

— Это не сеть. Это люди, с которыми мне было хорошо рядом. Я их не теряю.

— Как я свою тетрадь.

— Немного другое, но похоже.

— Хорошо.

— Серёж.

— Я.

— Игнатов во дворе.

— Пошли попрощаемся.

Мы вышли.

Игнатов стоял у машины — той самой, нашей. В двенадцать он нас довезёт до станции, потом машина останется при Конева штабе. У Жукова будет своя, новая.

— Игнатов.

— Подполковник.

— Спасибо.

— Не за что.

— Вы хорошо нас возили.

— Старался.

— Кузьмин. Корень. Под Уманью — по раскисшей дороге — никуда не съехали.

— Я дорогу знаю.

— Знаете. После войны — адрес мой у Огурцова.

— Знаю.

— Не пропадайте.

— Не пропаду.

Огурцов пожал Игнатову руку. По-крепкому. Игнатов кивнул — тоже крепко.

Мы вернулись внутрь, взяли вещи. В двенадцать сели в машину.

* * *

Дорога к Жукову заняла трое суток.

Поездом до Киева, потом на оперативной машине Жукова — нас встретили на вокзале, офицер связи с предписанием и машиной. Офицер связи был молодой, лейтенант, чёткий. Назвал своё имя, проверил наши документы, сел за руль.

В машине Огурцов достал свои бумаги с именами.

— Серёж.

— Я.

— Я готов. Диктую.

— Давай.

Я открыл тетрадь. На последних чистых страницах. Это будет его раздел — Огурцов, Семён Иванович, деревня Кубышево, Алтайский край. Его список.

— Первый. Рядовой Трофимов Михаил Степанович, тысяча девятьсот двадцать второй год, деревня Верхние Лапти, Рязанская область. Погиб в июле сорок первого, под Брестом, в первый день.

— Он в первый день погиб.

— В первый день. Рядом с нами в теплушке сидел. Когда бомба упала, накрыло.

— Я помню. Я его не записал тогда.

— Я помню. Поэтому начинаю с него.

Я написал.

— Второй. Рядовой Гоголев Пётр Алексеевич, год не знаю. Из Белоруссии. Мы его подобрали в лесу, под Брестом, он был раненый, шёл трое суток. Фамилию назвал сам. Умер на третьи сутки, как мы его несли.

— Это до Капустина.

— До Капустина. Мы его под берёзой оставили, когда он умер. Я помню берёзу.

— Я тоже.

— Третий. Сержант Никитин Алексей Васильевич, тысяча девятьсот восемнадцатый год. Командир отделения у Рудакова. Погиб в августе сорок первого, под Вязьмой.

Так мы ехали два часа. Огурцов диктовал — ровно, без пауз, без лишних слов. Иногда добавлял деталь — «он смеялся громко», «он любил папиросы без фильтра», «он был высокий, с рыжей бородой». Я записывал всё.

К концу второго часа в тетради прибавилось восемьдесят четыре имени.

— Сёма.

— Я.

— Это больше, чем ты говорил.

— Я думал — около ста. Пока диктовал, выходит меньше.

— Восемьдесят четыре.

— Достаточно.

— Некоторых ты помнишь очень подробно.

— Я всех помню. Просто некоторых — с деталями, некоторых — только лицо.

— Это три года.

— Три года.

— Сёма.

— Я.

— Ты никогда не говорил, что носишь их в голове.

— Ты не спрашивал.

— Я думал, ты живёшь настоящим.

— Я живу настоящим. Но прошлое — рядом. Оно не мешает.

— Как ты держишь их, не путаясь.

— Как ты держишь свои. Каждый отдельно. Каждый на своём месте. Это просто память.

— Не просто. У меня тетрадь, у тебя — ничего.

— У меня голова. Это надёжнее тетради.

— Тетрадь не горит.

— Голова тоже не горит, если за ней следить.

Лейтенант-водитель ехал молча, не вмешивался. Я заметил, что он иногда смотрел в зеркало — не на дорогу, на нас. Потом отводил взгляд.

— Лейтенант.

— Да, товарищ подполковник.

— Слышите, что мы диктуем.

— Слышу.

— Вас это не тревожит.

— Нет.

— Почему.

— Потому что это правильно. У меня тоже есть такой список.

— Свой.

— Свой. Небольшой, я воюю с сорок третьего. Но есть.

— Как вас зовут.

— Лейтенант Шабалин Иван Тимофеевич.

— Шабалин. Сколько у вас.

— Около двадцати.

— Если хотите — запишу к себе тоже.

Шабалин помолчал.

— Это можно?

— Мне — можно. Я сейчас собираю общую тетрадь.

— Тогда — запишу.

— После приезда. Сейчас за рулём.

— После приезда.

Огурцов из-за моего плеча сказал тихо:

— Серёж.

— Я.

— Ты теперь собираешь у всех.

— Видимо.

— Это хорошо.

— Хорошо.

* * *

К штабу Жукова мы прибыли на третий день, утром.

Штаб располагался в белорусском городке — я не хочу называть точное место, потому что оперативная обстановка тогда была деликатной. Большой дом с колоннами, бывший советский райком. Вокруг — охрана, связисты, грузовики.

Жуков принял нас через час после прибытия. Адъютант провёл.

Кабинет у Жукова был рабочий. Большая карта, стол, телефоны — их было много, штук восемь, разного цвета. Жуков стоял у карты спиной к нам, когда мы вошли. Обернулся.

— Подполковник Ларин.

— Так точно, товарищ маршал.

— Старшина Огурцов.

— Так точно.

Жуков посмотрел на Огурцова чуть дольше, чем на меня. Я это заметил.

— Садитесь оба.

Мы сели. Жуков тоже сел.

— Ларин. Я вас ждал с мая. Вы в мае у Конева задержались.

— Я заканчивал передачу дел. И — выезжал к нескольким семьям.

— Знаю. Конев сообщил.

— Понятно.

— Я не возражаю. Мне Конев сказал — «Ларин занят правильным делом, задерживаю сам». Я принял.

— Спасибо.

— Не за что.

Жуков взял карандаш. Положил. Взял снова.

— Ларин. Я вас позвал по делу. Не потому что скучаю по методу. У меня метод есть — свой.

— Я знаю.

— Тогда — объясните мне, зачем вы мне нужны.

Я подумал. Это был прямой вопрос, и Жуков его задал намеренно — чтобы услышать, как я отвечу. Это была его манера проверять.

— Товарищ маршал.

— Да.

— У вас метод есть. Хорошего командира. Опытного. Я — другое. Я вижу то, что командир иногда не замечает — потому что близко стоит.

— Со стороны видно.

— Со стороны и из чужого опыта. У меня три года дивизий. Это много точек зрения в одном человеке.

— Это вы так о себе думаете.

— Это Серебров так думал. Он мне говорил.

— Серебров говорил много умного. — Жуков помолчал. — Я его уважал.

— Я знаю.

— Откуда.

— Серебров мне сказал.

Жуков усмехнулся — коротко, почти незаметно.

— Ларин.

— Да.

— Вы с Серебровым были близки.

— Он был первым, кто меня увидел. В пуще, в августе сорок первого.

— Я читал этот рапорт. Серебров написал тогда, что встретил в тылу у немцев офицера, который ведёт себя как командир взвода, но думает как оперативник.

— Это точная характеристика.

— Для августа сорок первого.

— Для августа сорок первого.

— Сейчас — точнее?

— Сейчас думаю как начальник штаба полка. Или как подполковник. Выше мне не нужно, этого хватает.

— Вы сами установили себе потолок.

— Я установил тот уровень, где метод полезен.

— А если я попрошу вас выше?

— Тогда посмотрим.

Жуков кивнул.

— Хорошо.

— Товарищ маршал.

— Да.

— Могу я спросить о конкретной задаче?

— Спрашивайте.

— Что именно вы хотите от меня здесь?

— Работа с командным составом по координации в условиях наступления. У меня впереди — большая операция, глубокая, быстрая. Дивизии должны держать связь на марше. Стыки — ахиллесова пята. Вы по стыкам работали?

— Работал. С Окуловым. С Иваньковским на плацдарме. С Северикова кавалерией.

— Знаю. Конев всё передал в записке. Поэтому и зову.

— Понял.

— Тогда — с завтрашнего дня. Список дивизий у моего начальника штаба Малинина. Вы его знаете.

Я посмотрел.

— Малинин Михаил Сергеевич.

— Он самый.

— Я с ним с апреля сорок второго. По переписке.

— Я знаю. Это он вас мне рекомендовал первый раз, ещё в сорок втором.

— Я не знал.

— Сейчас знаете.

Это была цепочка. Малинин рекомендовал Жукову. Серебров рекомендовал Малинину. Алтунин рекомендовал Сереброву. Шмыгалёв принял Алтунина. Капустин вывел меня к Шмыгалёву. С Капустина всё и началось.

Цепочка замкнулась в кабинете Жукова.

— Ларин.

— Да.

— Огурцов остаётся при вас?

— При мне.

— Я оформлю. Как старшина оперативного отдела. Он — ваш связной и кто там ещё по нужде.

— Хорошо.

— Свободны. Разместить вас Шабалин поможет.

— Шабалин — это тот лейтенант, который нас вёз.

— Он самый. Он у меня — для таких вещей.

— Понятно.

— Свободны.

Мы встали.

— Ларин.

— Да.

— Одно ещё.

— Слушаю.

— Огурцов.

— Да.

Жуков посмотрел на Огурцова напрямую.

— Старшина.

— Так точно.

— Ваш подполковник — хороший человек?

Огурцов не смутился.

— Так точно.

— Почему?

— Потому что он — работает. Не из чина. Из нужды.

Жуков кивнул.

— Это правильный ответ.

— Не за что.

— Свободны.

Мы вышли.

В коридоре Огурцов сказал тихо:

— Серёж.

— Я.

— Жуков меня спрашивал.

— Я заметил.

— Это было странно.

— Жуков любит проверять через других. Он тебя как зеркало использовал.

— Хорошее зеркало?

— Хорошее.

— Тогда ладно.

* * *

Малинин принял меня в тот же день после обеда.

Я его видел раньше один раз — в Москве, в апреле сорок третьего. Тогда я запомнил: невысокий, плотный, очки, маленькие аккуратные руки. Сейчас он выглядел так же, только устал — у начальника штаба фронта перед большой операцией усталость другого рода, чем в поле.

— Подполковник Ларин.

— Михаил Сергеевич.

— Я вас ждал давно.

— Я знаю. В апреле сорок третьего вы хотели меня в Генштаб.

— Хотел. Вы выбрали поле.

— Не жалею.

— Я тоже не жалею. Поле дало вам то, чего Генштаб не дал бы.

— Что.

— Знание конкретных людей. У вас в тетради — их имена. Это редкость на вашем уровне.

— Я знаю.

— Я хочу кое-что сказать вам, Ларин. Тоже — не служебное.

— Слушаю.

— Я в апреле сорок второго попросил вас писать мне. Вы писали. Два года. Это больше, чем многие.

— Вы просили думать, а не отчитываться. Я думал.

— Я знаю. Я читал каждое письмо.

— Я догадывался.

— Некоторые я Жукову показывал.

— Я не знал.

— Сейчас знаете. Жуков читал про Бекетовку, про Курск, про Иваньковского. Ваши записки — не только к Сереброву ходити.

Я помолчал.

— Малинин.

— Да.

— Серебров был для меня важным человеком.

— Я знаю.

— Он умер в декабре. Я не успел.

— Он знал это. Он мне писал в ноябре — «Ларин приедет после войны, я не доживу, но пусть знает, что я понимал».

Я смотрел.

— Он написал?

— Написал. — Малинин достал из ящика конверт. — Это вам. Он просил передать лично. Я держал с декабря.

Конверт был простой. «Ларину» — написано рукой Сереброва. Узкий почерк, в каждой букве — точность.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я прочитаю позже.

— Понимаю.

Малинин убрал ящик. Помолчал. Потом:

— Ларин.

— Да.

— Я скажу вам ещё одну вещь. Не про Сереброва. Про вас.

— Слушаю.

— Я в апреле сорок третьего хотел вас в Генштаб. Вы отказались. Я тогда думал — вы ошибаетесь. Сейчас — не думаю.

— Что изменилось.

— Я видел, что из вас вышло в поле. Вы с одной дивизии перешли на корпус, потом на группу фронтов. Это движение, которое в Генштабе невозможно — там другой рост.

— Горизонтальный.

— Горизонтальный. Да. Вы бы стали хорошим аналитиком. Может быть, очень хорошим. Но — вы бы стали аналитиком, не тем, кем стали.

— Чем я стал.

— Человеком с тетрадью. Это специальность, которой у нас больше нет.

— У Шукшина была.

— У Шукшина была. Но Шукшин умер. Вы живёте.

— Пока.

— Пока. Это достаточно.

Он взял карандаш, покрутил в пальцах. Это была его манера думать — Малинин всегда держал что-нибудь в руках.

— Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём. Не сейчас. После войны.

— Слушаю.

— После войны — напишите. Не рапорт. Книгу. Про то, что вы видели. Про метод, который вы несли. Про людей в тетради.

— Это — большая просьба.

— Я знаю. Я не требую. Прошу.

Я думал.

— Малинин.

— Да.

— Я не знаю, получится ли.

— Не знаю и я. Но — попробуйте. Если не выйдет книга — хотя бы записки. Я читал ваши записки два года. Это уже почти книга.

— Это служебные письма.

— Это записки думающего человека на войне. Разница небольшая.

Я смотрел на него.

— Малинин.

— Да.

— Я подумаю.

— Этого достаточно.

Малинин взял папку.

— К делу.

— Слушаю.

— Список дивизий, с которыми будете работать — вот. — Папка на столе. — Пятнадцать. Три недели до начала операции. Это сжато.

— Я работал быстрее. У Конева за месяц — двенадцать дивизий.

— Здесь — иначе. Здесь дивизии обкатанные. Не форсированное обучение нужно, а — точечная настройка.

— Понял.

— Основное — стыки. Жуков вам уже говорил.

— Говорил.

— Хорошо. Тогда — завтра начинаете.

— Так точно.

— Вопросы?

— Один. Огурцов при мне — с доступом на любой уровень?

— С любым. Жуков подписал.

— Хорошо.

— Свободны.

Я взял папку. Вышел.

* * *

В нашей комнате — нас разместили вдвоём, как обычно — Огурцов лежал на койке, смотрел в потолок.

— Сёма.

— Я.

— Как тебе здесь.

— Непривычно.

— Чем.

— Масштаб. У Конева — всё понятно. Здесь — слышно, как большая машина крутится.

— Это фронт под Жуковым.

— Другой.

— Другой.

Я сел за стол. Положил конверт Сереброва перед собой.

— Сёма.

— Я.

— Малинин дал мне письмо от Сереброва. Он написал в ноябре, до смерти.

Огурцов приподнялся.

— Ты откроешь сейчас.

— Сейчас.

Я открыл конверт.

Один лист. Убористый почерк Сереброва, каждое слово аккуратно.

'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист — просто реалист. Лёгкие сдают.

Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.

Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы — не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.

Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.

Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них — та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.

Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость — когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.

Серебров.'

Я прочитал дважды. Положил.

— Сёма.

— Я.

— Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.

— После войны возьмёшь.

— После войны.

— Что ещё.

— Что я — именно тот.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Я.

— Ты давно это знаешь.

— Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.

— Да. Приятно.

Помолчали.

— Серёж.

— Я.

— Ты сейчас — у Жукова. Это последнее место перед Берлином.

— Да.

— После Жукова — Берлин.

— После Жукова — Берлин.

— Сколько времени.

— До Берлина — год примерно. До операции Жукова — три недели.

— Три недели до начала.

— Три недели.

— Я готов.

— Я тоже.

Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.

Я тоже лёг.

Думал.

За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.

Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными — каждое на своём месте.

Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.

Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.

За окном — белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где-то далеко слышна была артиллерия — не близко, но слышна. Белоруссия ещё была вся за немцами. Через три недели это начнёт меняться.

Я закрыл глаза.

Спал.