В середине июня 1949 года епископ Алоиз Худал получил письмо от обеспокоенной женщины по имени Мария Фабрис, проживавшей в Триесте. "В сентябре 1948 года я получила известие от Пауля Штангля, сообщившего о своём немедленном отъезде в Египет, — писала она, — где он планировал остаться на полгода, после чего я должна была получить от него известие. Этот срок истек, и, несмотря на мои молитвы, я обеспокоена за его судьбу. Я хочу получить известие от Папской комиссии помощи беженцам, чтобы убедиться, хотя бы косвенно, жив ли он ещё"[1035]. Худал ответил Фабрис 16 июня, хотя неизвестно, что именно священник сообщил женщине относительно судьбы бывшего коменданта Треблинки. Возможно, он сообщил ей, что Штангль на самом деле бежал в Дамаск, и хотя у него не хватало денег, он был рад наконец воссоединиться со своей семьей в мае того же года. Кто же такая Мария Фабрис? Она родилась в марте 1916 года — точное имя неизвестно, хотя возможно, что она была двоюродной сестрой Штангля. Возможно, она даже была его любовницей, когда он служил в этом районе во время войны.

Вскоре после того, как он воссоединился  с женой Терезой и дочерьми, Штангль потерял работу на текстильной фабрике из-за смерти владельца. "Это было очень тяжело, — вспоминала жена Штангля. — Он отчаянно искал работу, но долгое время не мог её найти"[1036]. Пока муж искал работу, Тереза работала массажисткой, обслуживая "толстых женщин". Условия их проживания также были далеки от идеальных, поскольку они жили в фактически нацистском пансионе по адресу: улица Джорджа Хаддата, 22. Тереза вспоминала, что их соседи по пансиону были в основном немцами, скрывавшими свои настоящие имена. Удача улыбнулась семье в декабре, когда Штангль устроился инженером в Имперскую трикотажную компанию. Имея доход в 500 сирийских фунтов в месяц семья смогла переехать в большую квартиру в старой части города, где их часто навещали немецкие друзья. Почти год всё было хорошо, но затем возникла новая проблема. Их сосед начал проявлять интерес к 14-летней дочери Штанглей, Ренате. Поскольку сосед был начальником местной полиции, Штангли понимали, что мало что могут сделать, если он захочет заполучить их дочь в свой гарем[1037].

Штангль решил, что единственный выход — уехать, и отправил Терезу в Бейрут, с заданием посетить несколько южноамериканских консульств. Бразильцы проявили наибольший интерес к квалификации Штангля как инженера, и в течение месяца ему была выдана виза. Два месяца спустя семья отправилась под своими настоящими именами в морское путешествие через Геную в Сантос (Бразилия). Переезд был оплачен из семейных сбережений, и к тому моменту, как они поселились в пансионе в Сан-Паулу, семья Штанглей снова оказалась на грани нищеты. Однако Штангль быстро нашел работу в текстильной фирме "Sutema", где проработал два года, пока не под искал более высокооплачиваемую должность в другом месте. К середине 1950-х годов семья Штанглей могла жить на его весьма приличную зарплату в 8.000 крузейро. Поскольку все складывалось удачно, Штангль в одиночку занялся строительством дома в южном пригороде Сан-Паулу, Сан-Бернардо-ду-Кампо[1038]. В Бразилии Штангли чувствовали себя настолько комфортно и безопасно, что в августе 1954 года даже зарегистрировались в австрийском консульстве под своими именами. Хотя регистрация была полностью добровольной, Штангли посчитали это "правильным и уместным". Удивительно, но консульство не сделало никаких запросов относительно Штанглей. Этому есть три возможных объяснения. Наиболее вероятное заключается в том, что дипломаты, возможно, никогда не слышали о Штангле, поскольку в то время он не был широко известен как военный преступник. Во-вторых, Штангль была распространенной в Австрии фамилией, и даже если бы кому-то пришло в голову связать его с Треблинке, это вряд ли бы насторожило служащего консульства. Третье объяснение состоит в том, что консульство сознательно занималось укрывательством военных преступников, и хотя это вполне возможно, доказательств в поддержку этой версии нет[1039].

В конце 1955 года Штанглей постигло несчастье: глава семьи тяжело заболел. "Врачи не могли сказать, ничего определённого, — вспоминала Тереза, — ничего, что мы могли бы понять"[1040]. Долгое время из-за загадочной болезни Штангль был сильно ослаблен и не мог долго ходить или стоять. Тереза устроилась на работу клерком в "Mercedes-Benz", а пока сам Штангль выздоравливал, он организовал небольшую мастерскую, где производил бинты и продавал их больницам. В этот период в семье Штангля были и светлые моменты. Их младшая дочь Ренате в 1957 году вышла замуж за австрийца, а старшая дочь, Гитта, последовала её примеру годом позже. В течение второй половины десятилетия здоровье Штангля постепенно улучшалось, и дом был наконец-то достроен. В октябре 1959 года Штангль смог вернуться к работе на полную ставку, и благодаря своим связям в автомобильной промышленности Тереза нашла мужу работу в "Volkswagen", где он трудился под своим настоящим именем. Штангль снова начал с самых низов, простым механиком, но впоследствии стал руководителем отдела профилактического обслуживания, с солидной зарплатой в 25.000 крузейро. Совокупный доход супругов позволил им переехать в престижный район Бруклин в Сан-Паулу, где в течение следующих нескольких лет они построили свой второй дом. Штангль считал, что семья никогда не сможет позволить себе такой дом, но Тереза была непреклонна, и именно её зарплата покрыла большую часть расходов на строительство. Дом был достроен в 1965 году, и хотя к тому моменту Ренате развелась, Штангли снова почувствовали себя уверенно. "У всех была хорошая работа, — вспоминала Тереза Штангль, — и мы хорошо зарабатывали, а я заботилась о семье и получала от этого удовольствие"[1041].

Сегодня вызывает удивление, что один из величайших убийц прошлого века мог жить так открыто. Штангль с фатализмом относился к возможности быть пойманным и однажды сказал своей жене, что такая участь "неизбежна". "Если до этого дойдет, — сказал он, — я хочу сдаться и не желаю больше убегать"[1042]. В результате Штангли не пытались скрыть свои личности, и Тереза регулярно переписывалась с друзьями в Австрии, которым она даже дала свой адрес в Сан-Паулу. Штангль не пытался скрыться даже в феврале 1964 года, когда бывший муж Ренате показал ему венскую газету, со статьёй, в которой сообщалось, что Симон Визенталь занимается поисками Штангля. В марте бывший зять пригрозил рассказать Визенталю о местонахождении Штангля. "Он сказал, что если я не заставлю Ренату вернуться к нему, он уничтожит нас всех", — вспоминал Штангль[1043]. Хотя он об этом не знал, имя Штангля даже фигурировало в официальном австрийском списке разыскиваемых преступников, в начале 1960-х годов разосланном во все австрийские посольства и консульства[1044]. Его имя также фигурировало на процессе по преступлениям в Треблинке, проходившем в Дюссельдорфе с октября 1964 по август 1965 года, в ходе которого 8 бывших сотрудников лагеря смерти были признаны виновными и приговорены к тюремным срокам от четырех лет до пожизненного заключения. Об этом деле сообщалось по всему миру. И все же, несмотря на все это, ни один из знакомых Штангля в Австрии, ни один из его коллег по работе "Volkswagen", ни один дипломат или клерк в австрийском консульстве не раскрыли, где он находится. Нет также никаких доказательств того, что бывший зять Штангля когда-либо осуществил свою угрозу. Неудивительно, что Штангль мог позволить себе быть таким фаталистом. Однако, как раз когда он наконец-то почувствовал себя уверенно, череда взлетов и падений в жизни Штангля повторилась снова, но на этот раз с разрушительными последствиями.

Йозеф Менгеле прибыл в Буэнос-Айрес 26 августа 1949 года. В иммиграционном управлении он представился как "Хельмут Грегор", 38-летний немецкий механик, приехавший в Аргентину на заработки. Менгеле сообщил чиновнику, что имеет образование и не имеет никаких проблем со здоровьем. Единственная загвоздка возникла, когда таможенник осматривая один из чемоданов Менгеле обратил внимание на его "биологические записи". Для их проверки был вызван портовый врач, но, поскольку он не умел читать по-немецки, Менгеле без проблем разрешили начать новую жизнь на континенте, остававшимся его домом в течение следующих трёх десятилетий[1045].

Как только Менгеле вышел из огромного серого здания иммиграционной службы, его, должно быть, охватило сильное одиночество. Он находился на другом конце планеты, в городе, где никого не знал. У него было очень мало денег, а те что имелись, не были обменяны на аргентинские песо, поэтому он не мог даже взять такси. Вместо этого он напросился в автомобиль к двум итальянцам, с которыми познакомился на пароходе North King, и те довезли его до захудалого отеля под названием "Palermo". Через несколько дней "Хельмут Грегор" устроился на работу плотником, что позволило ему перебраться в престижный район Висенте-Лопес. Тем не менее, ему пришлось делить комнату с инженером, который в какой-то момент заметил среди вещей Менгеле медицинские инструменты и настоял на том, чтобы он как врач вылечил его больную лихорадкой дочь. Менгеле сначала колебался, но в конце концов согласился присмотреть за девочкой при условии, что её отец сохранит это в тайне[1046]. Через несколько недель Менгеле нашёл новое жильё по адресу Калле Ареналес, 2460, в доме сторонника нацистов по имени Жерар Мальбранк[1047]. Этот дом, до сих пор находящийся в престижном пригороде Флорида, благодаря своему изогнутому портику с колоннами и зелёному садику, гораздо лучше соответствовал грандиозным амбициям Менгеле. "Хельмут Грегор" был идеальным арендатором, и вскоре стал общаться с влиятельными и не очень влиятельными представителями немецкой диаспоры.

Среди них был ас Люфтваффе Ханс-Ульрих Рудель, часто ездивший по делам в Аргентину и Парагвай, а также руководивший благотворительной организацией "Kameradenwerk", открыто помогавшей бывшим нацистам. Именно Рудель предложил Менгеле организовать в Парагвае представительство фирмы семьи Менгеле производившей сельскохозяйственную технику в Гюнцбурге, и на протяжении первой половины 1950-х годов Менгеле фактически выступал в роли торгового агента[1048]. Поездки в Парагвай были не только прибыльными, но и позволили ему познакомиться со многими влиятельными людьми, впоследствии оказавшими ему неоценимую помощь. Хотя Менгеле пользовался всеобщей симпатией в Асунсьоне, один из его знакомых всегда подозревал, что он что-то скрывает, поскольку никогда не упоминал войну. "Менгеле никогда не поднимал эту тему, — вспоминал Вернер Юнг, немецкий бизнесмен-эмигрант и фашист. — Все понимали, что немцы, приехавшие в Южную Америку после войны, начали новую жизнь, и нам больше ничего не нужно было знать"[1049].

В начале 1953 года Менгеле переехал из района Флорида в центр Буэнос-Айреса, где снял квартиру на первом этаже дома № 431 по улице Такуари. Как и дом во Флориде, дом № 431 сохранился до сих пор, и любопытно, почему 42-летний Менгеле захотел покинуть респектабельную улицу Ареналес ради гораздо менее престижной улицы Такуари. Здание, хотя и отличается некоторыми величественными архитектурными изысками, гораздо скромнее, а улица узкая и шумная. Возможно, Менгеле хотел независимости, или, может быть, будучи фактически холостяком, центр города предлагал больше возможностей для знакомства с представительницами противоположного пола. Через семь месяцев Менгеле вернулся в пригород, где арендовал, по адресу Калле Сармьенто 1875 в районе Оливос, половину дома, принадлежащего Висенте Лопесу. Дом был добротным, ничем не примечательным и не выделяющимся, в общем, идеальным убежищем для беглеца. В 1954 году жена Менгеле, Ирен, оформила в суде Дюссельдорфа развод, и Йозеф стал холостяком. Хотя личная жизнь, казалось, не приносила ему удовлетворения, его профессиональная карьера складывалась прекрасно, и примерно в это время Менгеле даже основал деревообрабатывающее предприятие. Доход от этого предприятия и работы в семейной фирме вскоре обеспечил Менгеле безбедное существование, и он смог купить машину и регулярно посещать рестораны[1050].

Оставшаяся в Германии семья Менгеле строила планы по урегулированию брачных отношений своего блудного сына. В декабре 1949 года в возрасте всего 37 лет умер брат Йозефа, Карл, оставив вдову Марту и 5-летнего сына Карла Хайнца. Отец Йозефа опасался, что если Марта повторно выйдет замуж, её право голоса в совете директоров фирмы может перейти к её новому мужу, что глава семьи счёл недопустимым. Логичным решением не допускать в руководство фирмы посторонних было выдать Марту замуж за Йозефа. Единственная проблема заключалась в том, что они должны были встретились лично, а для этого  Йозефу нужно было приехать в Европу. В апреле 1955 года Йозеф Менгеле подал заявление на получение паспорта на имя Хельмута Грегора, выданный ему в конце года.

Одной из причин такой бюрократической задержки стало то, что в сентябре президент Перон был свергнут в результате государственного переворота. Во время своего второго президентского срока, начавшегося в июне 1952 года, Перон потерял поддержку Церкви и военных, и, в условиях сильного экономического кризиса, его власть неуклонно ослабевала. Имиджу Перона также повредил безрассудный проект "Huemul", которым руководил Рональд Рихтер, бежавший в 1947 году в Аргентину по "скандинавскому маршруту" вместе с Куртом Танком. Рихтер встретился с Пероном в августе 1948 года и убедил его, что сможет разгадать секрет ядерного синтеза, который решит все энергетические проблемы Аргентины и сделает её великой державой, каковой президент всегда её себе представлял[1051]. Доверие Перона к немецкому учёному оказалось совершенно неоправданным. Короче говоря, Рихтер был лишь болтуном, как это выяснили британцы, допросив его после войны. Поначалу, как и Перон, британцы были воодушевлены заявлениями Рихтера о производстве катализаторов, которые, по его мнению, "могут иметь очень большое значение в области атомной энергетики"[1052]. Однако после допроса в Берлине в августе 1946 года они поняли, что это не более чем "восторженный оптимист", хотя и "не шарлатана". "Тем не менее, меня не впечатлила практическая ценность его работы, — сообщил полковник Б. К. Блаунт из Химического исследовательского отдела. — Я не считаю, что стоит продолжать это дело, более того, первоначальный запрос из Контрольного управления привел к пустой трате моего времени"[1053].

В Аргентине Рихтеру оказали гораздо более благосклонный приём, и к началу 1949 года учёный, получив от президента неограниченные средства, начал создавать огромную лабораторию на острове Уэмуль посреди озера Науэль-Уапи, что в четырёх милях от города Сан-Карлос-де-Барилоче в Патагонии[1054]. Грузовики перевозившие строительные материалы, доставлялись на остров по часто неспокойным водам озера на крайне ненадежных баржах, а Рихтер, чтобы обеспечить быстрое завершение строительства, вел себя как мелкий тиран. 8 апреля 1950 года Перон и его жена Ева посетили комплекс, где были поражены масштабами здания, в котором должен был разместиться главный "реактор". Двенадцати метров в высоту и столько же в диаметре — сооружение выглядело поистине впечатляюще. В следующем месяце был построен из бетона и сам реактор, для чего Рихтер использовал около 20.000 мешков цемента. Поскольку арматура в строительстве не использовалось, реактор пришлось залить за 72 часа без перерыва[1055]. К концу года Рихтер смог приступить к экспериментам. Однажды его посетил глава аргентинской комиссии по атомной энергетике полковник Энрике Гонсалес. Немецкий учёный с радостью показал ему свою работу в процессе и провел рискованный эксперимент, в результате которого была выбита дверь лаборатории. Стряхнув пыль, Рихтер взглянул на приборы и триумфально объявил: "Атомная энергия!"[1056] Наконец, 16 февраля 1951 года Рихтер совершил прорыв, и в марте написал Перону, сообщив о своём успехе. 24 марта президент созвал представителей ведущих мировых средств массовой информации, и вместе с Рихтером сообщил, что "термоядерные реакции в контролируемых условиях были проведены в полном техническом объёме". Это означало, что Аргентина вскоре сможет поставлять огромные объемы энергии в контейнерах размером с молочную бутылку. Все, что оставалось сделать Рихтеру, — это довести процесс до промышленного масштаба, хотя научное сообщество крайне скептически отнеслось к его способности это сделать. К следующему году стало очевидно, что Рихтер определенно не добился ядерного синтеза. Перон направил на остров техническую комиссию, в сентябре 1952 года сообщившую, что достигнутые Рихтером температуры были недостаточно высокими для осуществления термоядерной реакции. Позже выяснилось, что Рихтер лишь взорвал водород в электрической дуге. В результате проект был закрыт, и смущенному Перону оставалось лишь подсчитывать понесённые убытки, составившие около 62 миллионов долларов (эквивалент 484 миллионов долларов в 2007 году)[1057]. Здания на острове Уэмуль до сих пор служат свидетельством безрассудства столь чрезмерно амбициозного проекта. Хотя остров охраняет горстка моряков аргентинского военного флота, сегодня руины в значительной степени заброшены[1058].

Рихтер был не единственным нацистским "техником", которому Перон слишком доверял. Ханс-Ульрих Рудель стал ещё одним, кто очаровал Перона, нанявшего его летчиком-испытателем и инспектором авиации с высокой зарплатой. Однако из-за своей безрассудности в полёте Рудель быстро угробил три реактивных самолета — потеря, которую испытывающие финансовые трудности ВВС не могли себе позволить. Рудель был отстранен от полетов, и, не имея новых самолетов для испытаний, фактически ничего не делал, но деньги продолжал получать. В результате он заслужил презрение большинства военнослужащих аргентинских ВВС[1059]. Ещё одним нацистским летчиком, работавшим на Перона, был Вернер Баумбах, бывший пилот Люфтваффе, возглавлявший эскадрилью "Kampfgeschwader 200", испытывавшую во время войны новые и трофейные самолеты, а также проводившую сложные специальные операции. Баумбах, остававшийся убежденным нацистом, был нанят в качестве летчика-испытателя и технического консультанта и участвовал в попытке Аргентины разработать управляемую ракету. 20 октября 1953 года, во время испытаний этого оружия на борту бомбардировщика "Lancaster", загорелся двигатель, и самолет рухнул в реку Ла-Плата, в результате чего Баумбах и несколько членов экипажа погибли[1060].

Одним из немецких техников, добившихся бóльшего успеха, был друг Рихтера, Курт Танк, разработавший для аргентинских ВВС реактивный истребитель "Pulqui II" ("Стрела"). Однако самолет, хотя и перспективный, оказался ненадёжным и так и не вышел за пределы стадии прототипа, а по мере обострения экономического кризиса во время второго президентского срока Перона проект пришлось прикрыть. Но даже если бы "Pulqui II" был запущен в серийное производство, аргентинцы не смогли бы его эффективно использовать. В 1951 году военный атташе британского посольства в Буэнос-Айресе подготовил крайне разгромный доклад о состоянии аргентинских ВВС. Командующий британскими ВВС У. Э. Оултон назвал одной из главных причин неэффективности службы "неспособность пилотов понять, что их обязанности требуют чего-то большего, чем просто приятно полететь из пункта А в пункт Б на обед и обратно". Оултон также подчеркнул, что ежегодная цель обучения заключалась "всего лишь в том, чтобы максимально увеличить количество самолётов, участвующих в президентском смотре 9 июля". Командор авиации завершил свой доклад циничным высказыванием: "Аргентинские ВВС продолжают удовлетворительно выполнять свою основную функцию — показывать зрелище для просвещения общественности"[1061]. Если нацистов, таких как Рудель и Баумбах, привезли в Аргентину для улучшения качества её вооруженных сил, то вряд ли можно сомневаться, что они потерпели неудачу. Ещё одним асом Люфтваффе, привлечённым к службе в Аргентине, был Адольф Галланд, но и он, похоже, не добился больших успехов за время своего пребывания в стране, и в 1954 году вернулся в Германию, где основал собственную консалтинговую фирму[1062].

К конце концов стало ясно, что Перон пересматривает своё отношение к нацистским иммигрантам. Поскольку он пытался улучшить отношения Аргентины и такими странами, как Западная Германия, США и Великобритания, присутствие такого большого количества нацистов стало вызывать неудобство. В июне 1954 года Ханс-Ульрих Рудель подал заявку на выездную визу для посещения Западной Германии, но Перон отказал в её выдаче, сославшись на то, что это навредит отношениям между двумя странами. Действия Перона вызвали недоумение у сэра Освальда Мосли, умолявшего президента пересмотреть своё решение. 2 января 1955 года Мосли написал:

У многих из нас сложилось впечатление, что его [Руделя] присутствие в Европе имеет огромное значение для сохранения позиций Германии и всей Европы перед нависшей над ними угрозой. Можно всегда быть уверенным, что он умело и энергично будет поддерживать истинные ценности цивилизации, которым так способствовала деятельность Вашего Превосходительства[1063].

Обращение британского фашиста не изменило мнения Перона, но, по правде говоря, многие западные страны, похоже, не были чрезмерно обеспокоены "гостями" президента. В октябре 1946 года Соединенные Штаты и Великобритания заключили джентльменское соглашение, запрещающее обеим странам продавать оружие Аргентине до тех пор, пока режим Перона не "будет вести себя прилично", ликвидировав активы стран Оси и отказавшись принимать "нежелательных лиц". Однако это соглашение было вскоре нарушено британцами, отчаянно стремившимися заполучить часть аргентинских валютных резервов. В начале 1947 года британцы заключили контракт с компанией "Vickers" на поставку вооружений на сумму 30 миллионов фунтов стерлингов, обоснованный Великобританией тем, что торговля оружием необходима ей "для самообеспечения"[1064]. В феврале британцы сообщили Соединенным Штатам, что, насколько им известно, аргентинцы сделали всё необходимое для выполнения их требований. Соединенные Штаты практически не выразили неодобрения, и позже в том же месяце аргентинскому представителю в Вашингтоне сообщили, что "правительство США считает, что каждая американская нация должна обладать полной свободой действий и независимостью в решении вопроса о беженцах в той форме, которую оно сочтёт наиболее подходящей для своих интересов"[1065]. Это по сути являлось карт-бланш, что было подтверждено в октябре 1947 года, когда британское посольство в Вашингтоне сообщило, что Соединенные Штаты не намерены оказывать давление на Аргентину с целью высылки ещё каких-либо "нежелательных элементов". "Правительство Соединенных Штатов не будет рисковать подходом, который, кажется, почти наверняка потерпит неудачу и который, к тому же, может навлечь на себя некоторое осуждение"[1066]. Таким образом, обе страны не испытывали особого желания преследовать военных преступников в Южной Америке, поскольку это мало что давало, а Аргентина была потенциально ценным торговым партнером. Эта позиция была ярко выражена командующим ВВС Оултоном в его разгромном отчёте 1951 года об аргентинских ВВС: "Однако с нашей точки зрения способность Аргентины закупать продукцию британской авиационной промышленности имеет огромное значение. При должном внимании и заботе эту способность можно поддерживать"[1067].

Если отношения Перона с Соединенным Королевством и Соединенными Штатами были отношениями вынужденной взаимности, то его отношения с Западной Германией отличались сердечной теплотой. В июле 1953 года Перон подписал торговое соглашение с Бонном, оцениваемое примерно в 136 миллионов долларов для каждой из сторон и включавшее импорт промышленного оборудования на сумму около 50 миллионов долларов. Однако большая часть импорта осуществлялась в кредит, и к октябрю аргентинцы задолжали Западной Германии 35 миллионов долларов, к тому же немцы стали понимать, что им из Аргентины почти нечего импортировать. Несмотря на эти опасения, 26 ноября западные немцы наградили Перона Большим чрезвычайным крестом ордена "За заслуги", что было высшей наградой, которой они могли его удостоить. Британские дипломаты в Буэнос-Айресе с ироничным интересом наблюдали за этими событиями, хотя больше всего их встревожила новость о том, что немецкое посольство заказало несколько сотен экземпляров книги Военные преступления и преступления против человечности союзников (Allied War Crimes and Crimes against Humanity), той же фирме, что издавала газету Der Weg. "Мы надеемся узнать больше об этих людях, — писал 3 октября 1953 года в МИД британский сотрудник посольства Ричард Аллен, — и в какой степени они представляют собой убеждённых нацистов, которые все ещё здесь процветают по разрешению немецкого посольства". В ноябре Аллен уточнил своё заявление, подчеркнув, что фраза "по разрешению немецкого посольства" на самом деле означала, что немцы "сообщили нам — с явным неодобрением — что в Аргентине процветает ядро "жёстких" нацистов"[1068].

В каком-то смысле не имеет значения, действительно ли посольство Западной Германии принимало нацистов, потому что, как вскоре обнаружил Йозеф Менгеле, дипломаты его родины не были заинтересованы в расследовании присутствия в Аргентине таких людей, как он. Поездка Менгеле в Европу весной 1956 года имела успех, а встреча с Мартой Менгеле прошла именно так, как и желал его отец. Менгеле также встретился со своим 12-летним сыном Рольфом, вспоминавшим с некоторой теплотой встречу с "дядей Фрицем". "Он рассказывал нам истории о войне, — говорил Рольф, — а в то время взрослые о войне вообще не говорили. Он мне понравился — как дядя"[1069]. По возвращении в Буэнос-Айрес Менгеле почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы зарегистрироваться в посольстве Западной Германии на своё настоящее имя. Преступнику это было необходимо, чтобы взять кредит и стать партнером фармацевтической компании. Его документы, оформленные на имя "Хельмута Грегора", оказались недостаточными, и Менгеле стремился как-то упорядочить свою жизнь. В середине 1956 года Йозеф Менгеле предоставил западногерманским властям своё имя, адрес, дату и место рождения, а также дату развода. 11 сентября 1956 года посольство выдало ему удостоверение личности, в котором указывалось, что он Йозеф Менгеле и родился в Гюнцбурге. Это удостоверение позволило ему получить аргентинское удостоверение личности, и с ним Менгеле вернулся в посольство, чтобы подать заявление на получение паспорта. Несколько недель спустя он стал гордым обладателем западногерманского паспорта под номером 3415574[1070]. Спустя десятилетия сотрудники немецкого посольства утверждали, что никогда не слышали о Менгеле. Даже если это правда, удивительно, что не существовало списка военных преступников, по которому можно было бы проверить заявление Менгеле. Двусмысленная фраза Ричарда Аллена, произнесенная тремя годами ранее, оказалась пророческой и уместной. Полное отсутствие контроля со стороны западных немцев было настолько всесторонним, что было равносильно пособничеству.

В октябре Марта и её сын Карл Хайнц приехали к Менгеле, и хотя они поженились только в июле 1958 года, они жили семьей в новом купленном Менгеле доме, по адресу Виррей Вертиц, 970, в благополучном пригороде Оливос. Марта даже была указана в телефонной книге Буэнос-Айреса под фамилией "Менгеле"[1071].

В течение следующих двух лет Менгеле жил комфортной жизнью европейского эмигранта, и его инвестиции в фармацевтическую компанию принесли ему не только прибыль, но и статус. Все казалось хорошо, пока однажды в конце 1958 года его не арестовала полиция Буэнос-Айреса. Молодая девушка умерла в подпольной клинике абортов, и Менгеле был одним из нескольких врачей, доставленных по этому делу на допрос. Хотя он отрицал свою вину, Менгеле понял, что самый быстрый способ освободиться — это "доказать свою невиновность" 500 долларами. Через три дня его отпустили без предъявления обвинений, но этот опыт, безусловно, его потряс. Однако этот инцидент послужил основой для бесчисленных историй о том, что Менгеле в годы эмиграции был ответственен за множество подобных абортов[1072]. С медицинской точки зрения возможно, что Менгеле мог делать аборты, но маловероятно, что у него была в этом необходимость, поскольку он не только был финансово обеспечен, но и наслаждался респектабельностью своего нового положения. Представление о том, что Менгеле продолжал проводить садистские кровавые операции, соответствует его распространенному образу, но обстоятельства в Буэнос-Айресе в конце 1950-х годов сильно отличались от обстоятельств в Польше в начале 1940-х годов. Освенцим представлял собой идеальную человеческую лабораторию, в которой эксперименты могли проводиться вне моральных рамок. В концлагере смерть и жестокость были повсеместны, в то время как теперь Менгеле являлся добропорядочным буржуа с законной женой и пасынком. Ему не нужно было рисковать всем этим ради предполагаемого удовольствия от расчленения молодой девушки — поступка, который не дал бы ему никаких новых познаний в медицине. Возможно, Освенцим и пробудил в нём некий фетишистский вкус к отнятию жизни, но нет никаких доказательств, подтверждающих предположение, что Менгеле бродил по ночным переулкам Буэнос-Айреса в поисках свежего мяса. Если бы Менгеле действительно совершил подпольный аборт, он бы гордился тем, что сделал это хорошо, и, как ни парадоксально, молодая девушка, возможно, оказалась бы в лучших руках.

Прибыв в Буэнос-Айрес 6 ноября 1948 года, Анте Павелич первым делом сбрил свою комично густую бороду и усы[1073]. Благодаря своему статусу бывшего Поглавника, 59-летний Павелич получил особое отношение и даже не был обязан предъявлять разрешение на приезд. Предполагается, что Павелича "выкрали с парохода" агенты Перона, и отсутствие соответствующих официальных документов это подтверждает[1074]. Павелича официально встретил бывший хорватский посол в Берлине Бранко Бенсон, поприветствовавший его от имени аргентинского правительства, которое, по словам Бенсона, готово оказать ему помощь и сотрудничество. В течение следующих нескольких дней Павелич провел множество встреч со своими соратниками-усташами и призвал их продолжать борьбу за "Независимое государство Хорватия". Затем он отправился вглубь страны, и, по мнению одного источника в ЦРУ, нашёл убежище в городе Тандиль, примерно в 200 милях к югу от Буэнос-Айреса[1075]. Помимо того, что Павелич обеспечил себе политическое лидерство в среде хорватской эмиграции, он привёз с собой огромное богатство, хотя большая часть сокровищ прибыла только в конце 1951 или начале 1952 года. В том году ЦРУ узнало, что Павелич пытался продать на валютном рынке Буэнос-Айреса 200 килограммов золота[1076]. При цене золота в 35 долларов за унцию, Павелич, возможно, продал его примерно за 250.000 долларов, что эквивалентно 6.2 миллионам песо. Для Аргентины в начале 1950-х годов это была гигантская сумма. Почасовая зарплата Рейнхарда Копса на заводе составляла 1.6 песо в час, что примерно равно 3.500 песо в год. Если бы Копс продолжал работать в этой должности, ему потребовалось бы 1.771 год, чтобы заработать сумму вырученную Павеличем от продажи золота.

Во время своего пребывания в Аргентине Павелич продолжал планировать возвращение на родину. В октябре 1949 года он провёл встречу с сорока бывшими чиновниками правительства усташей, на которой сообщил им о неизбежности войны в Европе. Он настаивал на том, что все внутренние разногласия должны быть отложены в сторону, и что необходимо готовиться к предстоящему конфликту. Ходили слухи, что помимо общения со своими соотечественниками он встречался с Адольфом Галландом, а также с Отто Скорцени, который, как утверждалось, посетил Буэнос-Айрес примерно в это время[1077]. Несмотря на все его усилия, усташи продолжали между собой конфликтовать, и к середине 1950 года раскололись на две группировки, одна из которых осталась верна Поглавнику, а другая объединилась вокруг доктора Бранимира Елича, проживавшего в Великобритании[1078]. Елич, среди сторонников которого был и Драганович, был врачом, до войны занимавшим в правительстве усташей должность директора по пропаганде. В период с 1934 по 1939 год он дважды длительное время находился в Соединенных Штатах, где выступал в качестве представителя Павелича и распространял профашистскую пропаганду. В конечном итоге это привело к его депортации, хотя он не успел вернуться в Югославию до начала войны, так как был арестован британцами в Гибралтаре и интернирован на острове Мэн до 1945 года[1079]. Однако, при поддержке, депутата-пацифиста от Лейбористской партии Риса Дэвиса и графини Листоуэл, венгерской антикоммунистки и журналистки, урожденной Джудит де Марффи-Мантуано, после войны Еличу разрешили обосноваться в Лондоне, где он проживал в отеле "Tocsowa" на улице Далвич-Коммон[1080]. Там он собирал деньги и позиционировал себя как более умеренного усташа, не одобряющего насилие, совершённое режимом Павелича. Он также переписывался с Уинстоном Черчиллем, умоляя его не пренебрегать хорватским народом. По словам Елича, Черчилль ответил, что сожалеет об условиях в Хорватии и приветствует дополнительную информацию[1081].

К середине 1950 года Павелич решил, что единственный способ воссоединить усташей — это пригрозить убийством тем, кто ему противостоит. Появление в Риме в июле того же года Вьекослава "Макса" Лубурича подтвердило серьезность намерений Павелича[1082]. Из всех головорезов Поглавника он был самым жестоким. Бывший мелкий преступник, Лубурич был назначен генералом усташей и начальником концлагеря Ясеновац, вокруг которого он лично разъезжал два-три раза в месяц, совершая произвольные убийства. В октябре 1942 года он устроил в лагере банкет, на котором поздравил своих людей с тем, что за один год они уничтожили больше людей, чем Османская империя во время своего расцвета в Европе. Предполагаемый садизм Лубурича был безграничен. В декабре 1944 года он и четверо его подручных распяли на столе 19-летнюю женщину и прижигали её гениталии сигаретами. Хотя подобные истории, могли быть продуктом послевоенной югославской антиусташской пропаганды, Лубурич прибыл в итальянскую столицу имея устрашающую репутацию[1083]. В августе 1950 года, чтобы утвердить свою власть, он опубликовал в хорватской газете в Чикаго прокламацию, предупреждающую, что всем хорватским гражданам, проживающим в Европе, запрещено вступать в иностранные армии[1084]. Хотя, по всей видимости, Лубурич не устроил кровавую расправу над противниками, его присутствие, безусловно, сократило численность антипавеличской фракции. Он вернулся в Испанию, но в следующем году отправился в Гамбург, где планировал создать вербовочный центр для сил Павелича. По словам источника ЦРУ в Буэнос-Айресе, план Лубурича даже получил одобрение британских властей[1085].

Помимо необходимости противостоять непокорным усташам, Павелича беспокоило и здоровье его жены Марии, во второй половине 1949 года госпитализированной в больницу в Буэнос-Айресе[1086]. Однако сам Павелич несколько лет спустя попал в больницу с гораздо более серьёзным заболеванием. В 9:10 вечера в среду, 10 апреля 1957 года, возле его дома в пригороде Буэнос-Айреса Касеросе, вооруженный человек произвел в бывшего диктатора шесть выстрелов. Четыре пули 32-го калибра прошли мимо, но одна попала ему рядом со вторым позвонком над тазом, а другая — около правой ключицы. Убийце удалось скрыться, а Павеличу доковылять до своего дома, где ему оказал первую помощь аргентинский врач. Вызвали хорватского врача по имени Миливой Маручич, который отвёз Павелича в больницу, где тот перенес операцию по удалению пуль[1087]. На следующий день Павелич уже рассказывал репортёру, кто, по его мнению, стоял за покушением на убийство. "Это югославская коммунистическая делегация, — сказал он. — Конечно, не напрямую, но каким-то окольным путем"[1088]. Такие ранения были серьёзными, особенно для 67-летнего мужчины, но Павелич был полон решимости покинуть больницу и выписался оттуда рано утром на следующий день после покушения.

Если за покушением стояли югославы, то они были достаточно решительны, чтобы попытаться заполучить Павелича более законными способами. Позже в том же месяце правительство Тито направило запрос на экстрадицию военного преступника, который новое, более демократичное аргентинское правительство, похоже, не возражало удовлетворить, установив за домом Павеличем слежку[1089]. По всей вероятности, Павелич был предупреждён о запросе, и 26 апреля аргентинский МИД сообщил, что Павелич бесследно исчез и теперь считается беглецом[1090]. Неизвестно где в течение следующих трёх месяцев скрывался Павелич, но, согласно "официальным новостям усташей", он 24 июля пересёк границу с Чили в Пунто-Аренасе, провёл четыре месяца в Сантьяго, а затем отправился в Мадрид, куда прибыл 29 ноября. В течение следующих двух лет Павелич страдал от полученных ранений, и в ноябре и декабре 1959 года ему пришлось перенести ряд операций в немецком госпитале в Мадриде. Лечение 70-летнего Павелича не принесло желаемых результатов, и 18 декабря он после последней исповеди причастился. 27 декабря Павелич получил особое благословение от Папы Иоанна XXIII, и в восемь часов вечера того же дня принял последнее причастие. Бывший диктатор умер во сне в 3:55 на следующее утро, сжимая в руках четки, подаренные ему Папой Пием XII в 1941 году[1091]. Похороны Павелича на кладбище Сан-Исидро в Мадриде состоялись в канун Нового года. Преподобный Рафаэль Медич, служивший личным капелланом Поглавника, сказал, что Павелич "был добрым католиком" и "всю свою жизнь боролся за свободу хорватского народа от тирании"[1092].

Наиболее вероятной организацией, совершившей покушение на Павелича, было Управление государственной безопасности Югославии (State Security Directorate, UDBA). В отличие от западных разведслужб, UDBA практиковало выслеживании и убийство военных преступников, а также хорватов, не являвшихся преступниками, но открыто выступали против режима Тито. Павелич, конечно, был одной из главных жертв UDBA, и эта организация до 1989 года совершила множество подобных ликвидаций.

В конце 1960-х годов "Макс" Лубурич нанял своего крестника Илию Станича в свою издательскую фирму находившуюся недалеко от Валенсии. Отец Станича, Винко, служил вместе с Лубуричем во время войны, но, в отличие от своего коллеги, Винко был пойман югославами и в 1951 году умер в тюрьме. Лубурич, вероятно, считал, что поступает правильно, нанимая молодого Илию, но он не знал, что истинные симпатии его крестника были на стороне режима Тито. В то время Лубурич возглавлял Хорватское национальное сопротивление (Croatian National Resistance) и, как таковой, представлял собой для UDBA главную цель. 20 апреля 1969 года или раньше Лубурича постигла та же жестокая участь, которую он ранее уготовил многим другим, о чём позже с ужасающими подробностями рассказал сам нападавший:

В одно мгновение я схватил молоток и ударил его по лбу. Хлоп! Макс упал, как свеча. Я думал, он никогда не поднимется, но к моему изумлению, он смотрел на меня звериным взглядом. Я снова замахнулся молотком, и он поднял руки, чтобы защититься. Я крикнул: "Усташи, ублюдки! Вот так вы убивали молотками детей в Ясеноваце! Смотри, что тебя ждёт!" Ударив его во второй раз я расколол ему череп. Я вытащил молоток из его головы и пошёл проверить хорошо ли заперта дверь. Когда же я вернулся на кухню, то увидел, что Макс стоит на ногах и тяжело, как животное, дышит. Он весил килограммов сто. Тогда я взял лом и в третий раз ударил его по голове, лопнувшей как арбуз. Кровь хлынула по всей кухне. Макс рухнул на пол, как будто упал с высоты не менее ста метров. Я ударил его ещё раз и он затих.

Убийцей, конечно же, был Илия Станич, которому удалось благополучно добраться до Югославии, где его наградили и предоставили хорошую работу и квартиры в Белграде и Сараево[1093].

Одним из беглецов, который бы восхитился такими хладнокровными актами правосудия, был Клаус Барбье, 10 апреля 1951 года прибывший вместе с семьёй в Буэнос-Айрес. Но в Аргентине они пробыли недолго и уже через две недели находились на железнодорожной платформе боливийского города Ла-Пас. В первые несколько дней Барбье, как и многие другие европейцы, страдали от горной болезни, состояние, которое ничуть не облегчалось обветшалостью их жилья в отеле "Italia"[1094]. Как и многие другие беглые нацисты, Барбье испытывал финансовые трудности, что свидетельствует о том, что не существовало никакой всемогущей сети побегов, обеспечивающей своих клиентов. Бывший "Лионский мясник" был вынужден просить "займы" у своих соотечественников, чтобы прокормить семью, и зарабатывал немного боливиано, пробиваясь случайными заработками. "Первое предложение работы, которое мне поступило, — вспоминал Барбье, — заключалось в ремонте 12 горелок Бунзена. Я очень гордился тем, что смог это сделать"[1095]. В конце концов, Барбье нашел более высокооплачиваемую работу на лесопилке в тропическом лесу района Юнгас на восточных склонах Анд. Хотя владелец был евреем, Барбье добросовестно работал на него и помогал управлять 80-ю индейцами лесорубами. "Мне пришлось решать, кричать ли на них по-прусски, — вспоминал он, — или молчать, потому что я не говорил по-испански"[1096]. Барбье выбрал молчание и произвел впечатление на рабочих, трудясь вместе с ними и обрабатывая их раны[1097]. По словам Барбье, это было просто воплощением "некоторых наших благих национал-социалистических идеалов"[1098].

Вскоре Барбье стал партнёром по бизнесу, и в 1956 году "Клаус Альтманн" вернулся в Ла-Пас, где открыл собственную лесопилку. По мере того как его дела шли всё лучше и лучше, Барбье, как и Менгеле, решил легализовать своё положение и в октябре 1957 года ему было предоставлено боливийское гражданство на фамилию "Альтманн". На протяжении конца 1950-х и начала 1960-х годов Барбье стал популярной фигурой в немецкой общине, хотя всякий раз, когда он был пьян, бывший офицер гестапо шокировал своих соотечественников, распевая нацистские песни[1099].

Переломный момент в жизни Барбье наступил в ноябре 1964 года, когда в результате государственного переворота президентом Боливии стал генерал Рене Барриентос. Будучи харизматичным лидером, Барриентос для удержания власти всё ещё нуждался в аппарате подавления инакомыслящих, и Барбье предложил свои услуги в качестве консультанта по борьбе с подрывной и партизанской деятельностью. Вскоре он был назначен сотрудником министерства внутренних дел и консультировал армию по вопросам борьбы с партизанами и, что ещё более зловеще, по проведению допросов[1100]. Связи Барбье с новой администрацией сделали его состоятельным человеком. В 1966 году Барбье представившись "морским инженером" убедил правительство предоставить ему и консорциуму инвесторов 49% в компании "Transmarítima Boliviana", целью которой было развитие боливийского торгового флота. Барбье стал генеральным директором, получив дипломатический паспорт, позволявший ему разъезжать по Европе и Латинской Америке. Говорили, что в Мадриде он посетил Отто Скорцени[1101]. В какой-то момент британцы даже хотели вести дела с Барбье и продать ему несколько кораблей, но тот отказался, заявив, что "во время войны предпринимал попытки топить британские корабли, и неготов покупать их сейчас"[1102]. Как легальная судоходная компания, "Transmarítima Boliviana" потерпела неудачу, и Барбье занимался лишь тем, что арендовал несколько кораблей и перекрасил их в боливийские цвета. Более прибыльным бизнесом стала контрабанда оружия, и до краха судоходной компании в 1972 году Барбье сколотил приличное состояние на его незаконных поставках. Как и многие торговцы оружием, он не испытывал угрызений совести по поводу того, куда отправлялись грузы, и в марте 1968 года антисемит Барбье даже организовал отправку оружия в Израиль[1103].

27 апреля 1969 года генерал Барриентос погиб в результате крушения вертолета. Хотя новый режим продолжал оставаться милитаристским и кране правым, Барбье понимал, что его положение становится менее стабильно, и стал проводить все больше времени в перуанской столице Лиме, где в итоге в следующем году и поселился. Именно в Перу Барбье "создал бизнес" с Фридрихом Швендом, руководившим во время войны нацистской операцией "Bernhard", в ходе которой были выпущен фальшивые британские банкноты на миллионы фунтов стерлингов. Швенд был очень изощренным мошенником, к концу войны получил звание штурмбаннфюрера СС (майора) и, по слухам, припрятал большое количество ящиков с ценностями в замке Рамец под Мерано (Южный Тироль, Италия). Как сообщалось, Швенд поселил на вилле "Winkelweg" в центре города не менее двух своих жён или любовниц[1104]. К концу 1946 года он и одна из них перебрались в Венесуэлу, а в начале 1950-х годов они открыто жили в Лиме. Швенд зарабатывал на жизнь торговлей оружием, вымогательством, мошенничеством, шантажом и распродажей государственных секретов[1105]. Короче говоря, он стал для Барбье идеальным деловым партнёром, и вместе они занялись прибыльной торговлей оружием, а также продажей похищенных боливийских правительственных документов. Барбье и Швенд также продавали перуанской полиции ложную информацию о подрывной деятельности партизан и даже заманили молодого немецкого журналиста по имени Герберт Джон в Перу, пообещав организовать встречу с Мартином Борманом. Выманив у Джона несколько тысяч долларов, Барбье и Швенд сообщили перуанской полиции, что молодой человек является торговцем кокаином, и Джон был вынужден спасаясь от ареста срочно бежать из страны[1106]. В 1970 году Барбье слишком сильно нажился на мошенничестве, последствия которого настигли его более чем через десятилетие. В сентябре боливийская государственная горнодобывающая компания COMIBOL заплатила "Transmarítima Boliviana" 10.000 долларов за доставку минералов, чего Барбье не сделал. Скорее всего, он просто присвоил деньги. То, что Барбье купил на эти деньги, стало ключом к его краху, хотя пока он продолжал вращаться в теневом мире коррупции Латинской Америке. Однако своими мошенническими махинациями он нажил множество врагов, и их месть в конце-концов его настигла.

14 июля 1950 года Адольф Эйхман сошёл с парохода Giovanna C и начал новую жизнь. "Я снова стал свободным человеком, — писал он, — оставив позади четырёх призраков. Эйхмана я оставил в Австрии; Барта — в Баварии; Экмана — в Рейнланде; а Хеннингера — в Италии"[1107]. Теперь же у "Риккардо Клемента" было всего 485 песо (около 30 долларов), половину из которых он обещал разделить с бывшим эсэсовцем, с которым познакомился на корабле. Однако, как только он вышел из таможенного пункта, ему предложил работу немец, искавший маляров. "Я поблагодарил своего соотечественника за предложение, — вспоминал Эйхман. — Но ему явно нужны были только зелёные юнцы, которых он мог бы вволю эксплуатировать. Я отказался, поскольку у меня были другие планы"[1108].

"Другие планы" Эйхмана на самом деле были разработаны для него Карлосом Фульднером, предоставившем беглецу не только жильё в пригороде Флорида, но и действительное удостоверение личности, а также работу на гидроэлектростанции, принадлежащей аргентинско-немецкой компании CAPRI, чья готовность нанимать немецких иммигрантов была предметом многочисленных местных шуток[1109]. По-видимому, всё тот же Фульднер ввёл Эйхмана в светское общество. "Меня приглашали обедать со многими знатными семьями в Буэнос-Айресе, — позже напишет Эйхман. — Вскоре я перестал чувствовать себя чужаком"[1110]. Является ли это утверждение правдой, остаётся под вопросом, но впечатление, что Эйхман внезапно оказался в высшем обществе Буэнос-Айреса, ложно. Возможно, он и посещал отдельные званые ужины, но вряд ли немецкая неуклюжесть Эйхмана могла бы расположить к нему более искушенных в этикете аргентинцев. Впрочем, долго оставаться в столице ему было не суждено, так как место работы находилось недалеко от Тукумана, примерно в 500 милях к северо-западу от Буэнос-Айреса. Эйхман руководил на гидроэлектростанции группой рабочих, и, судя по всему, он добросовестно выполнял свои обязанности и работал достаточно усердно, потому что получить повышение. В свободное время он мог кататься на лошадях и наслаждаться горными пейзажами, так напоминавшими ему о родине. Он выучил испанский язык и почувствовал себя в полной безопасности. "Те дни, когда я был затравленным животным, казались теперь такими далёкими, — вспоминал он. — И я, конечно, не мог себе представить, что за Эйхманом всё ещё гонятся собаки"[1111]. В 1951 году он снял дом в Гранеросе, деревне в 50 милях к югу от Тукумана, где жил скромно, без особых современных удобств[1112]. Такое отдалённое место означало, что Эйхман не мог бы спрятаться лучше.

К следующему году Эйхман решил, что его семье будет безопасно к нему присоединиться. Он связался со своей женой через то, что он называл "организацией", и позже в том же году "нацистская штаб-квартира" в Буэнос-Айресе договорилась о том, чтобы его жене оплатили проезд в Южную Америку[1113]. Такие тайные организации почти наверняка представляли собой смесь сети Фульднера и CAPRI. В Альтаусзе Вера Эйхман сама всё организовала и сказала своим сыновьям Клаусу, Хорсту и Дитеру, что они поедут в Аргентину навестить своего "дядю Риккардо", у которого имелся большой белый конь. Фрау Эйхман затем подала заявление и получила немецкий паспорт на свою девичью фамилию, хотя мальчики должны были путешествовать под фамилией Эйхман. В Вене она получила визу в аргентинском консульстве, и в июне 1952 года семья поездом добралась через перевал Бреннер до Генуи, где села на пароход Salto[1114]. В следующем месяце все благополучно прибыли в Буэнос-Айрес, где, по словам Клауса Эйхмана, "на пристани их ждало несколько джентльменов", которые "были очень к нам добры"[1115]. "Воссоединение было радостным, — писал Эйхман. — Но даже теперь мне приходилось жить ненастоящей жизнью. Я не мог быть отцом своих сыновей и мне приходилось быть "дядей Риккардо""[1116]. Вера Эйхман также вспоминала момент, когда после пятилетней разлуки она впервые увидела своего мужа. "Там стоял Адольф, — писала она. — Он выглядел постаревшим, а я плакала от радости"[1117]. После нескольких дней проведённых в Буэнос-Айресе Эйхман отвёз свою семью в Гранерос, где жизнь казалась относительно идиллической. Дети исследовали окрестности и учились ездить верхом, и вскоре Эйхман признался, что на самом деле он их отец. Однако они обнаружили, что он был таким же строгим, как и в тот день, когда в мае 1945 года оставил их в Альтаусзе. "Наш отец был очень строг, — позже сказал Клаус Эйхман, — всё должно было быть именно так как он сказал". Эйхман учил своих сыновей испанскому языку самым строгим образом, настаивая на том, чтобы они, "ни больше, ни меньше", выучивали сто слов в день[1118].

Как и в случае с Францем Штанглем и Йозефом Менгеле, новая спокойная жизнь Адольфа Эйхмана оказалась недолгой. В начале 1953 года гидроэлектростанция обанкротилась, как и многие другие предприятия в Аргентине. В апреле Эйхман перевёз свою семью в Буэнос-Айрес, где они сняли в районе Оливос бунгало по адресу: улица Чакабуко, 4261. Дом, в котором семья прожила следующие шесть лет, был скромным, а район — неопрятным. Хотя Йозеф Менгеле жил всего в нескольких кварталах от них, район Оливос был гораздо более благополучным. В социальном плане разрыв между двумя беглецами был ещё больше: утончённый Менгеле жил в мире, считавшимся почти светским обществом, в то время как Эйхман, с его гораздо более скромным происхождением, всегда являлся представителем низшего слоя среднего класса, "служащим". Однако эти двое действительно несколько раз встречались в немецком ресторане "ABC" по адресу Калле Лавалле, 545, в центре Буэнос-Айреса. По общему мнению, они не были близки, и Менгеле обнаружил, что Эйхман излучает ауру страха, и почувствовал, что тот психологически сломлен[1119]. Со своей стороны, Эйхман позже признал, что встречался с Менгеле "один или два раза", но утверждал, что "не хотел общаться с такими людьми, потому что это было для меня вредно"[1120]. Ресторан "ABC" существует до сих пор, и трудно представить, что эти два самых известных военных преступника могли невинно наслаждаться кофе в его традиционном немецком интерьере. Случайная встреча стала бы большим успехом для любого охотника за нацистами, но, как мы увидим, в Аргентине на протяжении большей части 1950-х годов охотников за нацистами просто не было. Заманчиво — хотя, возможно, и легкомысленно — представить, что охотнику за нацистами достаточно было провести несколько раз посетить "АВС", чтобы собрать лучшие трофеи "Четвертого рейха". По слухам, даже Мартин Борман работал в этом ресторане барменом[1121]. Если бы "АВС", как итальянская траттория, развешивал на стенах черно-белые фотографии своих самых именитых клиентов, его интерьер ресторана напоминал бы галерею нацистских преступников.

В течение второй половины 1950-х годов Эйхману было трудно найти постоянную работу. Он открыл прачечную, но она обанкротилась, как и магазин тканей, оставив его без капитала. Вновь ему пришлось обратился к фермерству, и несколько лет он занимался разведением ангорских кроликов, пока и опять не разорился. В марте 1959 года он нанялся механиком на завод "Mercedes-Benz" на самом севере Буэнос-Айреса[1122]. Одним из немногих ярких моментов в жизни Эйхмана стало рождение в 1953 году его четвёртого сына, Рикардо. "Для меня это значило больше, чем просто радость отцовства, — восторженно писал Эйхман. — Это был символ свободной жизни, торжествующей над силами, стремившимися меня уничтожить". Однако этот радостный символ был омрачен тем фактом, что юного Рикардо пришлось зарегистрировать под девичьей фамилией его матери — Либл. "Мне было больно это делать, — писал Эйхман, — но нельзя позволять сентиментальности мешать осторожности и эффективности"[1123]. Ещё одним ярким событием стал переезд Эйхмана в начале 1960 года в дом, который вскоре станет знаменитым: улица Гарибальди, 14. Дом представлял собой не более чем уродливый и заброшенный одноэтажный блок без водопровода и электричества, построенный Эйхманом в 1958 году с помощью сыновей на участке, обошедшимся ему в 65.000 песо (800 долларов)[1124]. Расположенная недалеко от оживлённой трассы 202 в северном районе Сан-Фернандо, улица Гарибальди представляла собой не более чем грунтовую дорогу посреди болотистой местности, но для Эйхмана она стала новым началом.

Имея собственную недвижимость и работу в "Mercedes", 53-летний Эйхман снова стал чувствовать себя в безопасности. Как и многие другие низкооплачиваемые работники, "Архитектор Холокоста" ездил на работу на автобусе № 203. Одним из признаков его чувства безопасности было то, что он придерживался строгого распорядка дня. Каждый вечер в 19:40 он возвращался домой, выйдя из автобуса возле небольшого киоска на трассе 202 и пройдя пешком 100 метров до дома[1125]. Прежде чем войти в дом, он осматривал свой огород, для чего часто использовал фонарик, когда начинало темнеть. Затем он обходил дом и присоединялся к семье за ужином[1126].

Вечер среды, 11 мая 1960 года, поначалу не был для Эйхмана чем-то необычным. Он сел на автобус чуть позже, но это не было чем-то исключительным. Выйдя из автобуса № 203, Эйхман и продавец сигарет в киоске обменялись привычными дружескими кивками, после чего он неспешно направился по шоссе № 202 к перекрестку с улицей Гарибальди. Хотя еще не похолодало, Эйхман чувствовал приближение зимы, а полная луна освещала ему путь домой. Свернув налево на свою улицу и оказавшись всего в 30 метрах от своего сада, Эйхман заметил припаркованный примерно в 20 метрах от его дома автомобиль "Buick". Капот был открыт, и несколько мужчин, казалось, занимаются двигателем. Когда Эйхман подошел ближе, мужчины, похоже, добились некоторого успеха, так как двигатель внезапно заработал. Он подошёл к машине, и, хотя ему и было любопытно, он не заподозрил ничего подозрительного. Один из мужчин повернулся к нему и на довольно плохом испанском произнёс: "Un momentito, señor" ("Минутку, сеньор"). Эйхман замер, словно завороженный. Через долю секунды мужчина схватил его за руки. Эйхман инстинктивно отступил назад, из-за чего оба скатились в канаву. Во время борьбы Эйхман подумал, что на него напали бандиты. С него слетели очки, и хотя он хотел закричать, это было невозможно, потому что его вставные зубы выскочили застряли в горле. Вскоре он почувствовал, как его схватили другие руки, а на голову надели мешок из плотной ткани. Затем Эйхмана затолкали на заднее сиденье "Buick", и автомобиль с рёвом рванул с места. Через несколько секунд он получил первый в своей жизни приказ от еврея: "Не двигайся, и никто тебя не обидит. Если будешь сопротивляться, тебя застрелят!" Лежа в машине и распознав немецко-еврейский акцент мужчины, Эйхман понял, что его похитители — не обычные бандиты. Мужчина продолжал задавать ему вопросы, но он был слишком потрясен, чтобы ответить. "Вы меня слышите? — спрашивал голос, сначала по-немецки, а затем по-испански. — Вы меня понимаете?" Наконец, Эйхман ответил по-немецки: "Ich habe bereits mein Schicksal angenommen" ("Я уже смирился со своей судьбой")[1127].