История о том, как агенты Моссад посреди унылой аргентинской пустыни затолкали Адольфа Эйхмана в автомобиль, излагалась много раз, но нечасто с точными подробностями. Поговорка о том, что у победы много отцов, безусловно, применима, и к истории похищения Эйхмана. Величайшим из этих "отцов" был Симон Визенталь, но, как мы увидим, его роль в этой операции была крайне незначительной, и он не принимал непосредственного участия ни в успешном обнаружении Эйхмана, ни в его поимке. Наибольшая роль Визенталя заключалась в незаконном присвоении себе заслуг, что он делал с непристойной наглостью. Как это было в его обычае, рассказанная Визенталем история содержит столько искажений, преувеличений и лжи, что правда почти погребена под тяжестью его обмана. Версия Визенталя, безусловно, захватывающая, но не более захватывающая, чем реальная история. Полезно будет рассмотреть обе версии, поскольку история захвата Адольфа Эйхмана сыграла основополагающую роль в легенде о Визентале, легенде, которую он сам же и создал, а затем распространил благодаря СМИ, жаждавших героической истории одинокого еврея, противостоящего нацистам. Кратковременная работа Визенталя в качестве стендап-комика во время учёбы в Праге научила его давать аудитории то, чего она хочет, и в последующие годы, общаясь с прессой, он придерживался того же подхода.

Подлинная история захвата Эйхмана начинается с молодой пары, Клауса и Сильвии, которым было чуть больше двадцати лет, и которые стали встречаться в Буэнос-Айресе в середине 1956 года. По общему мнению, Сильвия была привлекательной, и хотя отношения, казалось, не были серьёзными, Клаус несколько раз побывал в её доме. Как и Клаус, Сильвия была немкой и жила с родителями в Аргентине с 1938 года. Её отец, Лотар Герман, как политический заключенный находился в концлагере Дахау с 1935 по 1936 год, и после освобождения и событий "Хрустальной ночи", Герман, наполовину еврей, решил, что нацистская Германия — не место для его семьи[1128]. В Буэнос-Айресе они, как и многие другие немцы, поселились в пригороде Оливос, и, чтобы вписаться в местное общество, семья не упоминала о своём еврейском происхождении. Во время своих визитов к Германам бойфренд Сильвии становился все более раскованным и вскоре стал открыто высказываться по болезненной для евреев теме. "Однажды, когда разговор зашёл о судьбе евреев во Второй мировой войне, — вспоминал Герман, — он сказал, что было бы лучше, если бы немцы закончили свою работу по истреблению". Клаус также с гордостью рассказывал о том, что его отец во время войны был офицером и выполнил свой "долг перед родиной". Однажды жена Германа поинтересовалась, почему немецкий акцент Клауса кажется смесью стольких разных диалектов. Клаус объяснил, что из-за того, что служба отца во время войны заставляла семью часто переезжать, его говор отражает эти перемещения[1129]. Отношения Клауса и Сильвии закончились либо из-за неприятия его взглядов, либо потому, что Германы переехали в город Коронель-Суарес, примерно в 300 милях к юго-западу от Буэнос-Айреса. В следующем году Герман услышал сообщение о суде во Франкфурте над нацистским военным преступником, во время которого упоминалось имя Адольфа Эйхмана как человека, сыгравшего важную роль в уничтожении евреев. Эта фамилия встревожила Германа, поскольку совпадала с фамилией бывшего парня Сильвии, антисемитски настроенного молодого Клауса, хваставшегося выполнением его отцом патриотического долга перед родиной. "Без колебаний, — вспоминал Герман, — я написал в прокуратуру Франкфурта, выразив свои подозрения"[1130].

Письмо Германа оказалось на столе у генерального прокурора Франкфурта, доктора Фрица Бауэра. К счастью для Германа, оно попало к человеку искренне заинтересованному в этом деле. Назначенный на эту должность годом ранее, Бауэр в 1933 году за активную социалистическую деятельность был арестован гестапо и заключен в тюрьму. В 1936 году он бежал в Копенгаген, а когда Дания подверглась вторжению, еврей Бауэр нашёл убежище в Швеции, где вместе с Вилли Брандтом основал газету Sozialistische Tribüne (Социалистическая трибуна). После войны Бауэр вернулся в Данию, где работал в редакции новостного журнала для немецких беженцев. Он не возвращался в Германию до 1949 года, когда был назначен директором окружного суда, а затем генеральным прокурором Брауншвейга[1131]. В 1956 году, 53-летний Бауэр принял должность прокурора во Франкфурте, где бескомпромиссное отношение к нацистским военным преступникам принесло ему множество недоброжелателей. Не запятнанный нацизмом, воинственный Бауэр стремился "навести порядок" и разоблачал "оправдание по приказу начальства", к которому прибегали многие нацисты низкого ранга: "Нет никаких сомнений, по крайней мере, ни для меня, ни для прокуроров Федеративной Республики, что существует длинный список людей, которые действовали не только по приказу, но и из искренней убежденности в правильности своих действий"[1132]. Личная привлекательность Бауэра подкрепляла твердость его убеждений. Коренастый, с широким лицом, твёрдым взглядом сквозь толстые очки в чёрной оправе, прокурор обладал чертами некогда великого боксера.

Бауэр написал Герману письмо, требуя дополнительной информации, особенно адреса человека, который мог быть Эйхманом. Прокурор, возможно, не знал, что Герман был не самым подходящим человеком для проведения расследования. Он не был стеснён в средствах, но был почти слепым, что стало результатом избиений во время заключения в Дахау. Однако Герман был полон решимости и в сопровождении Сильвии вернулся в Буэнос-Айрес. Поскольку Клаус никогда не говорил ей точно, где он живёт, Сильвии пришлось прибегнуть к расспросам в окрестностях Оливоса, и в конце концов она получила адрес: улица Чакабуко, 4261. Одним воскресным днём она отправилась к бунгало и постучала в дверь. В окно выглянул мужчина, взглянул на неё и скрылся. Примерно через минуту дверь открыла крупная женщина средних лет, держа на руках маленького мальчика. Сильвия представилась, сказав, что она коллега Клауса и хотела бы узнать, дома ли он. Женщиной оказалась Вера, жена Эйхмана, и она сказала, что Клауса нет дома, но пригласила фрейлейн Герман выпить кофе и съесть кусочек пирога. Сильвия согласилась, и вскоре к ним присоединился сам Эйхман. Он слегка кивнул ей, и Сильвия встала и протянула ему руку, которую он взял и сказал: "Рад знакомству, юная леди"[1133].

Инстинктивно Сильвия спросила мужчину, не он ли отец Клауса. Вопрос, конечно, был совершенно естественным в данных обстоятельствах, но Эйхман сразу замкнулся. Он помолчал, а затем нехотя сказал: "Нет, я его дядя". После нескольких минут непринужденной беседы, к ним присоединился и Клаус, удивленный появлением Сильвии. "Кто дал тебе мой адрес? — потребовал он. — И разрешил тебе навестить меня без приглашения?" Сильвия извинилась и сказала Клаусу, что адрес ей дал один их общий друг, и она просто хотела узнать, как у него дела. "Я что-то сделала не так?" — спросила она. Отец Клауса быстро ответил ей, что она, безусловно, ничего предосудительного не сделала, и велел жене приготовить обещанную чашку кофе. Однако смущенный Клаус жестом показал Сильвии, что ей пора идти, и Эйхман проводил её и Клауса до входной двери[1134]. Затем Клаус сказал своему "дяде", что проводит Сильвию до автобуса, но Эйхман сказал, что было бы ещё более по-джентльменски, если бы Клаус проводил Сильвию до дома. Ответ Клауса предопределил судьбу Эйхмана. "Спасибо, отец, — сказал он. — Я позабочусь о Сильвии и прослежу, чтобы она добралась домой".

Вскоре после этого Герман написал Бауэру, сообщив, что Адольф Эйхман проживает по адресу: улица Чакабуко, 4261. Получив эту информацию, прокурор понял, что не может просто использовать её в западногерманской системе уголовного правосудия, поскольку она была переполнена бывшими нацистами. Вместо этого, в четверг, 19 сентября 1957 года, Бауэр, в гостинице на дороге между Кёльном и Франкфуртом, встретился с доктором Феликсом Шинаром, главой израильской миссии по репарациям в Западной Германии. "Эйхмана нашли", — сказал Бауэр, не вдаваясь в подробности. Взволнованный Шинар задался вопросом, что предпримет Бауэр, и тот ответил, что передаст информацию израильтянам, поскольку не доверяет своим соотечественникам. Шинар от всей души поблагодарил Бауэра и после встречи немедленно проинформировал МИД Израиля, который, в свою очередь, передал информацию Иссеру Харелю, главе израильской секретной службы[1135].

Иссер Харель (Израиль Натанович Гальперин) родился в 1912 году в Витебске и эмигрировал со своей семьей в Латвию в 1922 году после того, как Советы конфисковали их завод по производству уксуса. Будучи убежденным сионистом, Харель решил, что его будущее связано с еврейскими поселениями в Палестине, и поэтому в 1930 году он отправился в Геную, где сел на пароход имея при себе пистолет, спрятанный в буханке хлеба. После службы в рядах военизированной организации "Хагана" Харель был назначен главой как Моссада, занимавшегося иностранным шпионажем, так и Шабака, службы внутренней безопасности[1136]. Поначалу Харель мало что знал об Эйхмане, за исключением того факта, что его "главной функцией было истребление евреев". Он также с опаской относился к подобным сообщениям, поскольку израильтяне получали множество наводок относительно местонахождения Эйхмана, и все они ни к чему не привели. Однако, после ночи, проведенной за изучением досье Моссада на Эйхмана, Харель решил поймать его "во что бы то ни стало". Неясно, что побудило Хареля действовать на основании информации полученной от Бауэра, хотя позже он рассказывал, что был заинтересован этим взволнованным директором МИД, сообщившим Харелю эту новость. Поскольку до января 1958 года (примерно четыре месяца спустя после встречи Бауэра с Шинаром) Харель не направлял агента в Буэнос-Айрес, более вероятно, что он отнесся к этой информации не столь заинтересованно, как рассказывал в последствии[1137].

Агентом Хареля стал Йоэль Горен, лишь ограниченно владевший испанским языком. Чтобы компенсировать этот недостаток, Горена сопровождал Эфраим Илани, этнограф, изучавший еврейскую общину в Аргентине. Вместе они прошлись по улицы Чакабуко и даже сумели сфотографировать бунгало Эйхмана. Когда Горен вернулся в Израиль, Харель отнесся к добытым сведениям скептически. "Нищий пригород Оливос, немощеная улица и жалкий маленький домик никак не могли соответствовать нашему представлению о жизни офицера СС в звании Эйхмана", — писал Харель[1138]. Глава разведслужбы оставил этот вопрос без внимания, но сообщил Бауэру, что мало что можно сделать, если тот не раскроет свой источник. Стремясь защитить Германа, генеральный прокурор Франкфурта лишь с большой неохотой назвал его фамилию и адрес[1139]. Ещё раз, скептицизм Хареля подтверждается тем, что он не организовал встречу с Германом и его дочерью до тех пор, пока не узнал, что высокопоставленный полицейский по имени Эфраим Хофштеттер в марте едет в Южную Америку на конференцию Интерпола. Харель сказал полицейскому, что тот должен представиться сотрудником компании "Фриц Бауэр", поскольку он не желает афишировать участие Моссад в расследовании этого дела[1140].

Кажущаяся незаинтересованность Хареля вызывает недоумение, а его собственные ретроспективные заявления о большом ажиотаже неубедительны. На самом деле, сомнения Хареля были небезосновательными, поскольку информация не только выглядела подозрительной, но и подобные слухи были обычным явлением. Если бы Моссад проверял каждую зацепку, скажем, о Мартине Бормане, появившуюся в газетах, у него осталось бы мало времени и ресурсов для борьбы с тем, что считалось более реальной угрозой, чем беглые нацисты: арабскими государствами. По этой причине израильтяне уделяли мало или совсем не уделяли внимания охоте на нацистов. Тувия Фридман однажды услышал от первого консула Израиля в Вене, что его страна "не заинтересована в поиске нацистских преступников и что он не будет поддерживать эту деятельность в Австрии"[1141]. Кроме того, Моссад не был особенно хорошо финансируем, и, как любой другой ответственный государственный служащий в демократических странах мира, Харель должен был следить за тем, чтобы его ведомство работало в рамках бюджета. Отправка людей в Южную Америку по наводкам слепых стариков была дорогостоящим и трудоёмким делом, едва ли оправдывающим вложения. Кроме того, Хареля критиковали за то, что он изначально не осознал всей ценности скальпа Эйхмана, но это может быть огульной критикой[1142]. Хотя сегодня имя Адольфа Эйхмана известно по всему миру, в конце 1950-х годов о нём хорошо знали лишь немногие. Холокост, несмотря на то, что его регулярно показывали в кинохронике, также не был хорошо изучен, и его ужасающие механизмы и организаторы не были полностью исследованы. Роли во всём этом RSXA, СД, айнзацгрупп, гестапо и отрядов "Мёртвая голова" оставались неясными, и даже сегодня деятельность этих институтов может вызывать путаницу как у обывателя, так и у историков. Харелю также приходилось учитывать юридические вопросы. К решению о похищении иностранного гражданина в чужой стране вряд ли можно было относиться легкомысленно, особенно в такой молодой демократии, как Израиль. Кроме того, среди еврейских лидеров и охотников за преступниками, таких как Визенталь и Фридман, существовало общее мнение, что виновных для привлечения к ответственности следует вернуть в Германию, а не отправлять в Израиль[1143]. В ФРГ была создана система надлежащего судебного разбирательства в отношении нацистских военных преступников — чего, безусловно, не было в Израиле. Если бы Эйхмана действительно доставили в еврейское государство, не было бы никакой гарантии, что против него будет выдвинуто юридически обоснованное обвинение. Слишком легко списать нерешительность Хареля на небрежность или отсутствие воли, но это означает, что охота за Эйхманом рассматривается в рамках противостояния добра и зла, и игнорируются более широкие политические, юридические, практические и бюджетные вопросы.

Однако, ни Моссад, ни Фрицу Бауэру не было известно, что ещё в 1958 году были и другие, кто подозревал, что Эйхман проживает в Аргентине. В то время как Эфраим Хофштеттер планировал поездку в Южное полушарие, офицер ЦРУ, работавший в Мюнхене, встретился со своим коллегой из западногерманской разведслужбы, BND. В ходе разговора американцу удалось выведать у немца некоторые "обобщения" относительно деятельности BND на Ближнем и Среднем Востоке, но было упомянуто и о том, что Эйхман находится "с 1952 года в Аргентине под псевдонимом Клеменс". На самом деле псевдонимом Эйхмана была схожая по звучанию фамилия Клемент, что, как оказалось впоследствии, указывало на некоторую достоверность сообщения. Однако сотрудник BND также сказал, что ходят слухи о том, что Эйхман живёт в Иерусалиме. После встречи офицер ЦРУ передал полученную информацию руководителю резидентуры, который, в свою очередь, 19 марта доложил об этом в штаб-квартиру[1144]. К удивлению многих, ЦРУ на основании этой информации ничего не предприняло и, насколько известно, её не распространяло.

Когда в июне 2006 года это стало общеизвестно, часто отмечалось, что ЦРУ либо проявило халатность, либо в очередной раз продемонстрировало двойные подходы, присущую американским разведслужбам, нанимавшим таких людей, как Клаус Барбье. Некоторые даже предполагали, что ЦРУ преднамеренно скрывало Эйхмана, что было явно неправдой[1145]. Все эти обвинения безосновательны по той простой причине, что ЦРУ категорически не знало, где скрывается Эйхман. Агенту были названы два потенциальных места нахождения Эйхмана (Аргентина и Иерусалим) — хотя первое явно было более вероятным, чем второе, — а информация была предоставлена неофициально и вряд ли могла быть подтверждена BND. Утверждение о том, что ЦРУ знало местонахождение Эйхмана только потому, что теперь известно, что половина полученной информации была верной, является худшим примером ошибочного апостериорного мышления и граничит с казуистикой. Аналогично, обвинение в том, что ЦРУ могло "что-то с этим сделать", также безосновательно. В конце 1950-х годов в задачи ЦРУ не входило преследование нацистских военных преступников. Если эту политику следует считать провалом — что вполне разумно — то вина должна лежать на руководителях ЦРУ в правительстве. Правда заключается в том, что ни одно из правительств в то время целенаправленно не проводило политику преследования нацистов, поэтому бездействие ЦРУ вряд ли является его виной. ЦРУ также обвиняли в том, что оно не предоставляло израильтянам информацию, но, опять же, такое обвинение наивно. Как мы видели, израильтяне не знали, что ЦРУ известно об Эйхмане, а ЦРУ в 1958 году не знало о какой-либо заинтересованности в этом Моссад. Но наиболее важен, тот факт, что зацепки относительно местонахождения Эйхмана появились именно у BND, и ЦРУ сочло это достаточной причиной для бездействия, поскольку считалось, что привлечение таких людей к ответственности — задача западных немцев. Если уж кто и смог бы взять на себя вину за бездействие, то это западные немцы, но, как хорошо знал Фриц Бауэр, в Германии не было особого желания заниматься охотой на нацистов.

Если бы израильтяне узнали о "Клеменсе", то вполне возможно, что Эйхман был бы привлечен к ответственности уже в 1958 году. К сожалению, после визита Хофштеттера к Германам в марте того же года, он разделил скептицизм Хареля. Хофштеттер предположил, что Вера Эйхман, возможно, второй раз вышла замуж, и что её дети продолжают называть себя Эйхманами. Герману не хватало неопровержимых доказательств, а то, что он предоставил Бауэру — и, сам того не зная, израильтянам — было лишь сильным подозрением. К большому разочарованию Германа, Хофштеттер сказал ему, что если будут предоставлены какие-либо реальные доказательства, то он будет очень заинтересован. Герман пожаловался, что вся эта затея обходится ему в значительную сумму денег, и Хофштеттер пообещал ему компенсацию. Перед отъездом он дал Герману контактный адрес, тем самым исключив Бауэра из цепи передачи информации[1146]. Перед отъездом из Буэнос-Айреса Хофштеттер также осмотрел дом на улице Чакабуко и тоже пришёл к выводу, что крайне маловероятно, что там может жить нацист уровня Эйхмана. Вернувшись в Израиль, Хофштеттер поделился своими сомнениями с Харелем, который фактически затормозил расследование, оставив дело Герману. Как выразился один из членов группы по похищению Эйхмана: "Великий Иссер Харель и его секретная служба, якобы одна из лучших в мире, поручили эту задачу слепому пенсионеру, живущему более чем в 250 милях"[1147]. Такой цинизм теперь понятен, но по причинам, изложенным выше, у израильтян были вполне веские основания не доверять Герману.

Но Герман не собирался бросать это дело, и в течение апреля и мая 1958 года он навёл справки о доме на улице Чакабуко, и выяснил, что он принадлежал некоему Франсиско Шмидту, хотя электричество предоставлялось человеку по имени "Клементс". Однако, поскольку имя "Клементс" ничего не значило для Германа, он предположил, что Эйхман на самом деле выдавал себя за Шмидта и перенёс множество пластических операций. Харель счёл всё это весьма надуманным, но больше его поразило настойчивое требование Германа провести дорогостоящие поиски в глубинке Аргентины, чтобы выяснить прошлое Шмидта. "Всё это показалось мне крайне странным", — заметил Харель, не видя причин, по которым Герману нужно было заниматься поисками Эйхмана, если уже был известен адрес его местонахождения[1148]. Но наконец, Хареля заинтересовала, полученная от Эфраима Илани, дополнительная информация, указывающая на то, что Шмидт даже не жил в этом доме, и ничто в отношении Шмидта не совпадало с тем, что израильтяне знали об Эйхмане. Герман был непреклонен, но Харель, по его мнению, узнал достаточно и к августу 1958 года тихо закрыл этот вопрос. На тот момент угроза Адольфу Эйхману со стороны израильтян миновала[1149].

Возможно, стремление Германа найти Эйхмана подпитывалось не только чувством справедливости, но и перспективой получить вознаграждение в 10.000 долларов, объявленное Всемирным еврейским конгрессом по просьбе Тувии Фридмана[1150]. Однако было бы несправедливо считать, что Германом двигали исключительно меркантильные соображения, поскольку его мотивы для мести нацистам были достаточно ясны.

Ещё одна потенциальная зацепка появилась в феврале 1959 года, когда умерла мачеха Адольфа Эйхмана. Вскоре после этого Симон Визенталь прочитал в газете Oberösterreichische Nachrichten некролог. В некрологе говорилось, что среди скорбящих членов семьи были названы жена Эйхмана, а также его сыновья. Визенталь решил провести расследование и направил нескольких "частных лиц", чтобы выяснить у семьи Эйхмана местонахождение Веры Эйхман. К сожалению, семья предпочла хранить молчание и ничего не сообщила тем, кто действовал от имени Визенталя. Что касается самого Визенталя, то для него это стало убедительным доказательством, что Эйхман проживает в Австрии. Позже в том же году он поделился своими мыслями с израильским послом в Вене:

Чрезмерная осмотрительность членов семьи в отношении нынешнего местонахождения Веры Эйхман может указывать на возможность того, что разыскиваемый Адольф Эйхман может проживать где-то неподалёку. В противном случае, такая замкнутость со стороны семьи в этом отношении довольно непонятна[1151].

Визенталь был убежден, что Эйхман все ещё находится в Европе. В сентябре 1959 года он написал израильскому послу длинное письмо, касающееся расследования, проводимого полицией в отношении местонахождения Эйхмана. Одна из зацепок — слухи, распространявшиеся среди школьных друзей детей Эйхмана, утверждавших, что мальчики говорили им, "что они скоро уедут в обширное поместье, где можно будет заниматься верховой ездой". Кроме того, Визенталь писал, что "из-за других способов выражения мыслей создавалось впечатление, что они, возможно, говорили о Северной Германии"[1152].

10 ноября посол отправил Визенталю письмо, поблагодарив его за помощь. Он также сообщил Визенталю, что обсуждал Эйхмана с "нашими людьми" — под которыми, вероятно, подразумевал Моссад — и они высоко оценили усилия Визенталя. Затем, в результате беспрецедентного нарушения секретности, дипломат поведал Визенталю, где, по их мнению, находится преступник: "Согласно последней имеющейся у них информации, семья Эйхмана находится в Аргентине. Его жена ведет себя так, как будто Эйхмана больше нет в живых и даже вышла замуж за гражданина Германии. Однако все указывает на то, что этот брак фиктивный, чтобы "запутать врага""[1153].

Визенталь ответил послу 1 декабря, но в этом письме не упомянул о полученной ранее информации и подробно остановился на малоизвестной зацепке, касающейся брата Эйхмана и адвоката, действовавшего в интересах другого военного преступника[1154]. Ни в одной из своих переписок с израильтянами Визенталь не упоминал о вероятности того, что Эйхман находится в Аргентине. Он также ничего не знал о псевдониме Эйхмана — "Клемент". Вся предоставленная Визенталем информация — а она была скудной — указывала на то, что беглец находится либо в Германии, либо в Австрии. Отсутствие реакции на откровения посла свидетельствует о том, что Визенталь не придал им большого значения.

Мемуары Визенталя рисуют совершенно иную картину этих встреч и предпринятых им действий. На самом деле, они настолько лживы, что поразительно, что при его жизни никто их не опровергал. В своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас Визенталь писал: "…Я послал одного из своих людей к матери Эйхмана. Фрау Мария Либл была не очень дружелюбна к посетительнице, но признала, что её дочь на самом деле вышла замуж в Южной Америке за человека по имени "Клемс" или "Клемт"… Я отправил имеющуюся у меня скудную информацию в Израиль"[1155]. В своей книге 1989 года Справедливость, а не месть Визенталь приводит похожую историю: "Я послал одного из своих людей к матери Эйхмана, которая, казалось, считала полуправду лучшей формой сокрытия истины. Она заявила, что её дочь в Южной Америке вышла замуж за человека по имени "Клемс" или "Клемт". Я отправил эту информацию в Израиль, и израильтяне смогли её проверить"[1156].

Это была полная ложь, потому что, как мы видели, Визенталь признался израильтянам, что беседы с семьей Эйхман не принесли никаких результатов, и ему, конечно же, никогда не рассказывали о "Клемсе" или "Клемте", или о том, что Вера Эйхман жила в Южной Америке. На самом деле, Визенталь узнал эту "информацию" от израильского посла в Австрии. Вымыслы Визенталя могут показаться незначительными по отдельности, но когда они объединены в его мемуарах, их многообразие создает обманчивое впечатление, что Визенталь находился в самом центре расследования.

Потребовалась настойчивость Фрица Бауэра, а не Симона Визенталя, чтобы возобновить израильское расследование. В декабре того же года он посетил Израиль по служебным делам, и во время своего пребывания там сказал израильтянам, что они не должны упускать эту возможность. Кроме того, у него была ценная новая информация, которой он хотел поделиться, информация, полученная либо BND, либо, возможно, полицией Австрии. Но откуда бы она ни поступила, разведданные были перспективными. Бауэр не только предоставил точное описание маршрута бегства Эйхмана из Европы и сведения о его пребывания в Аргентине, но и заявил, что теперь Эйхмана зовут Риккардо Клемент. Хотя Бауэр отказался раскрыть источник своей информации, он подтвердил, к большому облегчению Хареля, что она исходила не от Германа. "Теперь я заинтересовался, — писал позже Харель. — У меня не было возможности оценить достоверность нового источника, но один момент сразу бросился в глаза и, казалось, дал ключ ко всей тайне: имя Риккардо Клемент"[1157]. Было очевидно, что ошибкой Германа стало предположение о том, что владелец дома — Франсиско Шмидт — обязательно должен был проживать в этом доме и, следовательно, являлся Адольфом Эйхманом.

Следующим шагом Хареля стала встреча с премьер-министром Израиля Давидом Бен-Гурионом, решившим, что запрос на экстрадицию Эйхмана из Аргентины будет бессмысленным и лишь даст беглецу шанс скрыться. Он приказал Харелю похитить Эйхмана и тайно переправить его в Израиль для суда. "Если окажется, что он там, — написал Бен-Гурион в своём дневнике 6 декабря, — мы поймаем его и привезём сюда. Иссер об этом позаботится"[1158]. Уверенность премьер-министра не была напрасной, поскольку Харель немедленно приступил к планированию сложной операции. "Для меня Аргентина была неизвестной страной, — вспоминал Харель, — и находилась в девяти с половиной тысячах миль от Израиля". Самой большой проблемой для него было выяснить, как вывезти Эйхмана из страны. Из Израиля прямых рейсов в Южную Америку не было, а фрахт специального самолета до Буэнос-Айреса выглядело бы подозрительно. Он проконсультировался с компанией "El Al", сообщившей, что может организовать "экспериментальный" полёт на самолете "Britannia", что на тот момент Хареля удовлетворило[1159]. Тем временем Харелю нужно было найти надежного человека в Аргентине, и для этого он выбрал Цви Ахарони, участвовавшего в Войне за независимость и работавшего в израильской разведке с 1948 года. Во время Второй мировой войны Ахарони служил в британской армии, где приобрел опыт допроса немецких военнопленных. Хотя он не был экспертом по операциям в поле, Харель оценил Ахарони как настойчивого человека, "никогда не отступавшего, получив задание"[1160]. После нескольких недель подготовки, 26 февраля 1960 года, Ахарони покинул Израиль, имея на руках дипломатический паспорт. Его легенда заключалась в том, что он был чиновником МИД Израиля, расследовавшим случаи антисемитизма в Южной Америке, хотя его настоящая миссия состояла в том, чтобы установить, действительно ли человек, живущий по адресу улица Чакабуко, 4261, является Эйхманом. Если бы Ахарони телеграфировал в Тель-Авив, что "водитель оказался чернокожим", это означало бы, что операция по похищению началась[1161].

Пока израильтяне разрабатывали свои планы, разочарованный Лотар Герман связался с Тувией Фридманом, в то время директором "Института документации нацистских военных преступлений" в Хайфе. 17 октября 1959 года Герман написал Фридману, что недавние сообщения в СМИ о том, что Эйхман находится в Кувейте, ложны и что на самом деле он живёт "недалеко от Буэнос-Айреса". "Я готов предоставить вашему институту точные даты и материалы для неопровержимого доказательства", — уверенно заявил Герман[1162]. Фридман в ответ, попросив Германа предоставить ему какие-либо доказательства, а также фотографию "нынешнего места жительства" Эйхмана. Читая между строк этого ответа, становится ясно, что Фридман считал Германа не более чем меркантильным охотником за наградой[1163]. Однако 5 ноября Герман заявил в письме, что у него есть многочисленные доказательства, включая "место жительства, номер дома и название улицы, семейное положение, имя и точные данные из аргентинских документов, удостоверяющих личность, договор купли-продажи и официальную регистрацию собственности, сведения о местонахождении Эйхмана и членов его семьи в период с 1945 по 1948 год, а также его отличительную черту — дефект речи"[1164]. К сожалению, сведения Германа были теми же вводящими в заблуждение доказательствами, которые он предоставил Харелю, поскольку Герман по-прежнему настаивал на том, что Эйхман — это "Франсиско Шмидт". Герман добавил, что не может справиться с этим делом самостоятельно, и спросил, может ли Фридман или его представитель лично приехать. В его письме также чувствовалась явная тревога: "Я точно знаю, что у Адольфа Эйхмана повсюду есть помощники и шпионы, которые могут его предупредить и организовать побег"[1165]. Фридман показал письмо профессору Тартаковеру из Всемирного еврейского конгресса в Иерусалиме, который сказал, что найдёт подходящего человека для расследования этого дела. 28 ноября Фридман написал Герману, что "со временем к вам придёт наш человек в Аргентине"[1166]. Разочарованному Герману пришлось ждать до 26 декабря, когда к нему заявился такой "человек", которым на самом деле оказался главой Делегации израильских ассоциаций Аргентины (Delegación de Asociaciones Israelitas Argentinas, DAIA)[1167]. Герман снова поведал свою историю и снова не получил конкретного ответа, что ещё больше его расстроило.

Другим охотником за Эйхманом, испытавшим такое же разочарование в начале 1960 года, был Симон Визенталь. 11 января Визенталя в его резиденции в Линце посетили два агента Моссад, желавшие узнать, как продвигается расследование в отношении Эйхмана в Австрии. Отношения Визенталя с Моссад неясны, но крайне вероятно, что он был агентом этой спецслужбы на протяжении всех 1950-х годов. В отчёте CIC от 16 января 1950 года, сообщалось, что Визенталь завербовал Хёттля в качестве источника, а также упоминалось, что Визенталь был "главным австрийским агентом израильского разведывательного бюро". Визенталь, по-видимому, также контактировал с агентом австрийской службе безопасности, рассказывавшим ему о ходе расследований в отношении таких нацистов как Эйхман[1169]. Таким образом, Визенталь смог сообщить агентам Моссад, что расследование в Австрии несколько бесперспективно, хотя обнаружено заявление поданное Верой Эйхман, в середине 1940-х годов, с просьбой о признании её мужа умершим. Визенталь позже утверждал, что именно благодаря ему эта попытка была сорвана, назвав это своим "важнейшим вкладом в поиски Эйхмана". Однако во время той встречи в январе 1960 года Визенталь не упомянул об этом факте и не смог назвать израильтянам имя зятя Веры Эйхман в Праге, который, как предполагалось, был свидетелем смерти Эйхмана в 1945 году и поддерживал утверждение Веры[1171]. Это любопытно, поскольку в своих мемуарах Убийцы среди нас он утверждает, что узнал имя зятя — Карла Лукаса — в 1947 году. Более того, Визенталь 13 января 1960 года даже письменно признал, что он не имел никакого отношения к тому, чтобы помешать утверждению Веры Эйхман, и только в том же месяце он впервые узнал о Лукасе. Причина, по которой Эйхмана так и не объявили умершим, заключалась не в Симоне Визентале, а "в несогласии властей"[1172]. Это, по его собственным словам, прямо противоречит тому, что Визенталь напишет в своих мемуарах. Таким образом, то, что Визенталь называл своим "важнейшим вкладом", является не чем иным, как вымыслом.

В ходе той же встречи агенты Моссад спросили Визенталя, сохранилось ли у него досье на Эйхмана. Визенталь заявил, что у него его нет, поскольку все документы находятся в Иерусалиме: "Визенталь сказал нам, что лично передал "Яд Вашем" досье на Эйхмана, содержащее документы, написанные его почерком, фотографии, а также отпечатки пальцев, помимо множества других материалов, в частности, его собственноручное резюме с подписью"[1173].

Нет никаких сомнений в том, что Визенталь действительно отправил материалы об Эйхмане в архив "Яд Вашем", поскольку он не только признал это в своих мемуарах 1961 года Я охочусь на Эйхмана, но и рассказал то же самое в мае 1960 года корреспонденту лондонской газеты The Times в Вене[1174]. Но на самом деле Визенталю тогда помог Тувия Фридман: "В 1955 году [Визенталь] попросил меня помочь продать собранную им документацию "Яд Вашем". Благодаря моему знакомству с главой архива "Яд Вашем", доктором Кермиш, Визенталь отправил в Иерусалим несколько ящиков с документами и получил за них несколько тысяч долларов"[1175].

Однако в своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас и в книге Справедливость, а не месть 1989 года Визенталь сделал ещё одно заявление, о том что он являлся центральной фигурой охоты на Эйхмана. В версии 1967 года он писал, что отправил в "Яд Вашем" почти полтонны коробок с документами, но "я оставил себе только одну: досье Эйхмана"[1176]. В 1989 году Визенталь заявил: "Единственное досье, которое я сохранил, — это досье Эйхмана. Честно говоря, я не знаю почему это сделал, поскольку, по правде говоря, я тогда почти сдался"[1177]. Как мы уже видели, истинна сильно отличалась от "правды" Визенталя.

18 февраля 1960 года агенты Моссад снова встретились с Визенталем и тот сообщил, что отец Эйхмана умер 5 февраля, а его похороны состоялись в Линце четыре дня спустя. Отчёт Моссад о встрече показывает, как Визенталь отреагировал на эту новость:

Визенталь попросил местную службу безопасности сфотографировать присутствующих на похоронах; но, по его мнению, фотографии ничего не дали. Он пообещал предоставить нам серию фотографий с идентификационными данными и утверждал, что фотосъемка обошлась ему в 600 шиллингов, но когда мы предложили оплатить расходы, он, как и в подобных случаях в прошлом, отказался[1178].

Однако в мемуарах Визенталя приведена другая история. В книге Убийцы среди нас Визенталь поведал, как двум агентам Моссад — которых он называл Михаэлем и Меиром — срочно потребовались фотографии Эйхмана. Визенталь утверждал, что ему пришла в голову идея сфотографировать членов семьи на похоронах в надежде, что лица братьев Эйхмана помогут опознать их беглого брата. Затем он поручил двум фотографам тайно снять это событие, и, получив фотографии, вырезал лица четырёх братьев Эйхмана и поместил их рядом с фотографией самого Эйхмана. "Если "Рикардо Клемент" в Буэнос-Айресе был идентичен Адольфу Эйхману, то его лицо должно было пройти ту же эволюцию, что и лицо его четырёх братьев. […] Я перетасовал фото с лицами, как игральные карты, и выложил на стол. Таким образом получился комбинированный портрет: возможно, Адольфа Эйхмана"[1179].

Визенталь утверждает, что затем показал свой "карточный фокус с Эйхманом" Михаэлю и Меиру. "Михаэль глядя на фотографии покачал головой и сказа: "Фантастика!"", — писал Визенталь. История о "комбинированном портрете" выглядит явной нелепицей, и в книге Справедливость, а не месть вышедшей в конце 1980-х годов, он не упомянул об этом "карточном фокусе" но вместо этого заявил, что израильтяне были взволнованы потенциальным сходством, которое могло существовать между Отто Эйхманом и Адольфом. "Любой, у кого в руках фотография Отто Эйхмана, — писал Визенталь, — смог бы опознать Адольфа Эйхмана — даже если бы тот теперь называл себя Рикардо Клементом"[1180]. Поскольку повествование в обоих случаях сразу же переходит к истории об успешном похищении Эйхмана, Визенталь создает впечатление, что фотографии каким-то образом сыграли решающую роль в успехе миссии. Любопытно, что ни один из участников проведённой в Аргентине операции ни о каких фотографиях не упоминает.

По иронии судьбы, несмотря на то, что Визенталь, по словам одного из его биографов, был "незаменимым участником" охоты на Эйхмана, в конце февраля 1960 года он едва не поставил всю эту операцию под угрозу[1181]. В том же месяце контакт Визенталя в австрийской службе безопасности сумел подружиться с 22-летней секретаршей брата Эйхмана, Роберта. Чтобы её заинтересовать, австриец сообщил женщине, что Израиль ищет Эйхмана, и если она будет сотрудничать, то получит свою законную долю от крупного вознаграждения. Секретарша призналась, что, по её мнению, жена Эйхмана живёт в Германии. 29 февраля Визенталь встретился с израильским послом и сообщил ему эту новость. 2 марта посол передал информацию агентам Моссад, которые, естественно, отреагировали негативно, узнав, что Визенталь рассказал австрийцу об охоте израильтян на Эйхмана. Один из агентов сообщил, что "Визенталь получил от меня чёткие и однозначные указания никогда никому не упоминать, что Государство Израиль разыскивает Эйхмана". На следующий день агенты Моссад посетили посла и застали его беседующим с Визенталем. Посол заявил, что ошибка полностью его вина, и все, о чём сообщили секретарше, это возможность получить награду. Агенты не были убеждены и пришли к выводу, что "секретарше действительно прямо сказали, что награда назначена Государством Израиль". Агенты также поинтересовались, может ли Визенталь подтвердить утверждение секретарши о том, что Вера Эйхман находится в Германии, но Визенталь отказался. Похоже, что именно в этот момент Моссад разорвал с Визенталем все отношения:

Мы снова убедились, что Визенталь избегает полного и искреннего сотрудничества, хотя время от времени готов подбрасывать послу крупицы общей информации. Однако, в то же время, он отказывается сообщать подробности. Как и было решено, мы не поручили ему никакого задания, а лишь выведали у него информацию о том, что ни у одного из братьев или сестер Адольфа Эйхмана не было женатых детей.

Отчёт агентов Моссад заканчивался словами: "Мы расстались с Визенталем очень холодно"[1182].

Из всей документации, касающейся роли Визенталя в охоте на Эйхмана, становится совершенно ясно, что в конце 1950-х годов он считал, что Эйхман находится либо в Германии, либо в Австрии. Ни в одной из переписок с израильским послом или на встречах с двумя агентами Моссад Визенталь не выразил никаких намеков на то, что преступник мог находиться в Южном полушарии, не говоря уже о том, что его звали "Клемент". Величайшая трагедия для Визенталя заключается в том, что в начале 1950-х годов ему действительно сообщили, что Эйхман находится в Аргентине, но он не предпринял достаточных мер, чтобы отреагировать на эту информацию. В своих мемуарах Визенталь использовал это знание, чтобы заявить, что именно он сообщил израильтянам о местонахождении Эйхмана, но, как мы увидим, это утверждение ничем необоснованно.

Осенью 1953 года Визенталь встретился с бароном Генрихом "Гарри" Мастом, проживавшим в Тироле, недалеко от Инсбрука. Маст знал об интересе Визенталя к Эйхману и предъявил письмо, отправленное из Аргентины бывшим офицером немецкой армии. Письмо, датированное маем 1953 года, содержало сенсационную информацию. Автор описывал, как недавно встречался с Эйхманом в Буэнос-Айресе, и что беглец работает на электростанции примерно в 100 километрах от столицы. Эта информация была чрезвычайно полезна, и Визенталь это хорошо понимал. В июле он получил подтверждение от австрийского министра, доктора Паммера, сообщившего, что Эйхман не был в Австрии "довольно давно" и в настоящее время проживает в Аргентине[1183]. В своих мемуарах Визенталь не называет барона Маста по имени, а упоминает его лишь по титулу, объясняя, что встреча состоялась из-за взаимного увлечения филателией, а не из-за какого-либо интереса к Эйхману. Визенталь также писал, что барон предъявил письмо просто потому, что разговор зашёл о том, как много нацистов все ещё находятся у власти, и барон хотел показать, как одному из самых отъявленных преступников удалось сбежать[1184].

Визенталь не без оснований уклонился от оглашения фамилии бароны и обстоятельствах их встречи, поскольку Маст был не просто его коллегой по коллекционированию марок. Родившийся на юге Германии 26 декабря 1897 года, Маст до аншлюса являлся агентом Абвера в Австрии и даже был подвергнут аресту за шпионаж. Когда в марте 1939 года немцы оккупировали Австрию, он был освобожден и во время войны продолжал служить в Абвере, хотя его неприязнь к нацизму заставляла подозревать его в "подрывном влиянии против воли к защите отечества"[1185]. С 1947 года и до своего увольнения в марте 1952 года, Маст служил в австрийском филиале Организации Гелена под началом доктора Эммериха Оффчарека[1186]. Организация Гелена подозревала его не только в фальсификации разведданных, но и в работе на американцев. Более того, их волновал тот факт, что Маст был в "дружеских отношениях" ни с кем иным, как с Вильгельмом Хёттлем[1187]. Маст, безусловно, был в сговоре с Хёттлем, поскольку, как только он уволился, Хёттль взял его на должность главного помощника в своём издательстве в Линце[1188]. Работа Маста в издательстве была не более чем прикрытием для составления отчётов из источников Хёттля, к которым его босс затем добавлял свой "высокоуровневый подход", прежде чем отправить их в офис немецкого политика из партии Христианско‑демократический союз (Christlich Demokratische Union Deutschlands, CDU) Теодора Бланка, который, с одобрения канцлера Конрада Аденауэра, основал в Бонне свою собственную секретную службу — "Amt Blank" ("Управление Бланка")[1189]. Хёттль платил Масту сравнительно низкую зарплату в 5.000 австрийских шиллингов в месяц, а также предоставлял пособие по оплате жилья. По всей видимости, Хёттль нанял Маста из чувства долга, предположительно потому, что тот преданно снабжал его разведывательной информацией, когда работал на Организацию Гелена. Хёттль позже утверждал, что ему было трудно достать деньги, чтобы заплатить Масту[1190].

Однако внутри разрозненной бывших агентов Хёттля существовали разногласия, и не все из них одобряли деятельность бывшего сотрудника СД. Одним из недовольных был Эрих Кернмайер, работавший с Каролем Неем в поддерживаемой Хёттлем сети "Montgomery", созданной CIC, и возглавивший её оперативное подразделение после увольнения Нея[1191]. Бывший австрийский нацистский пропагандист, штурмбаннфюрер СС (майор) и помощник Отто Скорцени в Будапеште, Кернмайер оставался убежденным нацистом и после войны. Очевидно, его возмущали оппортунизм и нелояльность Хёттля к его бывшим нацистским хозяевам, поскольку к марту 1952 года он поссорился с Хёттлем и в том же месяце невольно раскрыл причины своего недовольства источнику ЦРУ:

Кернмайер обвинил Хёттля:

а — в том, что тот вероломно предал некоторых своих бывших товарищей (например, ныне скрывающегося Адольфа Эйхмана, поклявшегося убить Хёттля), выступая в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе;

б — в том, что он умышленно выдумал 6 миллионов евреев, убитых нацистами, и тем самым обеспечил защиту мировому еврейству;

в — в тесных связях с ведущими евреями в Америке и работе на еврейскую разведку[1192].

Некоторые из утверждений Кернмайера были верны. Хёттль действительно предал Эйхмана в своих показаниях в Нюрнберге, в ходе которых он рассказал о своей беседе с Эйхманом в Будапеште, во время которой тот в пьяном виде назвал число уничтоженных евреев в 6 миллионов[1193]. Кернмайер также не ошибся, обвинив Хёттля в работе на "еврейскую разведку", поскольку, как мы видели, Хёттль работал на Симона Визенталя, который, согласно отчёту CIC от 16 января 1950 года, был агентом израильской разведки в Австрии, что подтверждается записями его встреч с "Михаэлем" и "Меиром" из Моссад.

Связи между Визенталем, Мастом и Хёттлем позволяют предположить, что встреча Визенталя с Мастом осенью 1953 года не могла быть случайной. Поскольку Маст был главным помощником Хёттля — и, по сути, был ему обязан зарплатой и жильем, — вполне вероятно, что Маст передал информацию о местонахождении Эйхмана по приказу своего работодателя. Это предположение подкрепляется тем фактом, что Хёттль и раньше передавал информацию Визенталю, и, пока это приносило деньги, Хёттль продавал информацию кому угодно. У Хёттля был и другой мотив для желания ареста Эйхмана, который содержится в первом из обвинений Кернмайера. Хотя нет никаких сведений о том, что Эйхман высказывал подобную угрозу, и даже если бы он это сделал, у него, очевидно, не было возможности её осуществить, возможно, Хёттль просто хотел избавиться от Эйхмана, предав его в руки правосудия, что неизбежно привело бы смертной казни. Как показывает встреча Визенталя с Паммером в июле 1953 года, местонахождение Эйхмана было некоторым известно, и трудно представить, чтобы вездесущий Вильгельм Хёттль не был одним из них.

Если Визенталь и был воодушевлен информацией, полученной от Маста и Паммера, то, судя по всему, он мало что предпринял. Как он сам признал в 1967 году в книге Убийцы среди нас: "Что я мог сделать, будучи частным лицом проживающим на другом конце света?"[1194] Это было справедливое замечание, поскольку у Визенталя не было ресурсов и связей для проведения дорогостоящей детективной операции на далёком континенте. Однако Визенталь, примерно шесть месяцев после встречи с Мастом осенью 1953 года, не делился ни с кем информацией до конца марта 1954 года. Хотя очевидно, почему он, возможно, не хотел разговаривать с немецкими и австрийскими властями, находящимися под влиянием нацистов, вызывает недоумение тот факт, что Визенталь не обратился сразу к израильтянам, ведь в конце концов, он действовал как их агент. 30 марта 1954 года Визенталь встретился с израильским консулом в Вене, Ари Эшелем, и похоже, что тот заставил его написать письмо. Эшель сказал, что есть некоторый шанс "разобраться с Адольфом Эйхманом", если израильтянам предоставить точную информацию. Консул поручил Визенталю представить полный отчёт обо всём, что ему известно об Эйхмане, и направить копии как ему, так и Всемирному еврейскому конгрессу (World Jewish Congress, WJC) в Нью-Йорке[1195].

В тот же день Визенталь написал письмо доктору Нахуму Гольдману из WJC, и на первых трёх страницах своего письма он представил много справочной информации об Эйхмане, включая данные о его семье, карьере и предположении, что он имел доступ к огромным запасам нацистского золота, которое использовал для финансирования нацистских подпольных сетей, таких как "Edelweiss", "Sechsgestirn" и "Die Spinne". По словам Визенталя, Эйхман также перенес пластическую операцию и жил в Австрии до весны 1950 года. Он опроверг утверждения о том, что Эйхман находился в Египте, и написал, что его семья покинула Австрию и уехала в Южную Америку в 1952 году. Затем Визенталь описал свои встречи с Мастом и Паммером, а также содержание письма, отправленного Масту бывшим армейским офицером, и на последней странице сделал заключение: "Основываясь на описанном материале, я, конечно, не могу гарантировать на 100%, что Эйхман действительно находится или находился в Аргентине в 1953 году. Однако все вышеперечисленные признаки убедили меня в том, что вероятность пребывания Эйхмана в Аргентине весьма высока"[1196].

Вместе с письмом Визенталь приложил автобиографию Эйхмана, написанную его рукой, и фотографии Эйхмана и его жены. Короче говоря, если кто-то хотел отыскать "Архитектора Холокоста", то досье Визенталя стало бы отличным началом. Его неточности были простительны — вероятно, потому что они были плодом воображения Хёттля, — но упоминание Буэнос-Айреса и электростанции было отличными подсказками.

В течение шести недель Визенталь не получал никаких известий. Несомненно, разочарованный, он 13 мая 1954 года написал Ари Эшелю, спрашивая о судьбе своего досье на Эйхмана. Консул ответил на следующий день, сообщив Визенталю, что "информация об Эйхмане была нами передана", предположительно, израильской разведке. Эшель также сообщил Визенталю, что доктор Гольдман действительно получил материалы. "Я не хочу рядиться в чужие платья, — писал Эшель, — и по возможности обратил его внимание на вашу особенно плодотворную деятельность"[1197]. Хотя Визенталь вскоре получил ответ от Всемирного еврейского конгресса, от израильтян он ответа не получил. "Израильтяне больше не интересовались Эйхманом, — позже заметил Визенталь, — им приходилось бороться за жизнь против Насера"[1198]. Это было справедливое замечание Визенталя, поскольку у Израиля действительно были более насущные проблемы. Ему нужно было сформироваться как государство, справиться с огромной иммиграцией и противостоять враждебным арабам, усилившимся после назначения Насера премьер-министром Египта в феврале 1954 года[1199].

В конце концов Визенталь получил ответ от Всемирного еврейского конгресса в виде письма от раввина Авраама Калмановица, также желавшего отыскать Эйхмана. Калмановиц, бежавший из оккупированного нацистами Советского Союза, был ведущей фигурой в базировавшейся в Северной Америке организации "Комитет по спасению" (Va'ad Hahatzvala, на иврите וַעַד הַהַצְוָאָלָה), целью которой было оказание помощи европейским евреям. В сентябре 1944 года он умолял союзников разбомбить железнодорожные пути в Освенцим, но безуспешно[1200]. Во время войны Калмановиц основал в Бруклине Мирскую ешиву, центр еврейского образования. В 1953 году Калмановиц и Адольф А. Берле-младший, высокопоставленный чиновник Госдепартамента, попросили директора ЦРУ Аллена Даллеса организовать поиски Эйхмана, но Даллес отказался, заявив, что такая деятельность выходит за рамки полномочий Управления. Берле и Калмановиц продолжали настаивать на своём, и Даллес в конце концов уступил и санкционировал масштабные поиски Эйхмана в арабских государствах, где, по мнению Калмановица, тот скрывался. Поскольку Эйхман находился в Аргентине, поиски, разумеется, оказались безрезультатными[1201].

Письмо Визенталя должно было прийти к Калмановицу за несколько недель до того, как обратился в ЦРУ с просьбой разыскать Эйхмана. Раввин был настолько уверен, что Эйхман находится на Ближнем Востоке, что полностью проигнорировал утверждение Визенталя о том, что беглец проживает в Буэнос-Айресе. Он ответил Визенталю, что его интересует лишь "неопровержимое доказательство местонахождения Адольфа Эйхмана, поскольку это единственная информация, на основании которой наше правительство будет действовать", и далее намекнул, что Эйхман, вероятно, находится на Ближнем Востоке, где совершает "дьявольские деяния против свободного мира"[1202]. "Я спустился с небес, — позже писал Визенталь. — А ведь я ждал этого письма два месяца с такими большими надеждами!"[1203] Визенталь ответил Калмановицу, заявив, что готов отправить в Южную Америку своего агента, если Всемирный еврейский конгресс сможет предоставить около 500 долларов на дорожные расходы. Калмановиц заявил, что у них нет денег, и на этом переписка фактически закончилась. "Пришло время сдаться, — с сожалением признал Визенталь. — Очевидно, уже никому не было дела до Эйхмана"[1204].

Чего Визенталь не мог знать — и о чём ему никогда не рассказывали, — так это того, что Калмановиц передал его письмо в ЦРУ. 6 мая 1954 года раввин отправил письмо Визенталя и приложения Аллену Даллесу, но в сопроводительном письме Калмановиц ввёл директора ЦРУ в заблуждение. "Вы легко согласитесь, что все факты и отчёты, ранее переданные вам относительно Эйхмана, подтверждены", — написал он. По сути, Калмановиц не афишировал утверждение Визенталя относительно Аргентины, и, похоже, у Даллеса не было ни времени, ни желания продираться сквозь 56 страниц досье Визенталя на немецком, не в последнюю очередь потому, что на этом этапе он ещё не согласился открыть охоту на Эйхмана. Если бы он это прочитал, стало бы очевидно, что написанное Визенталем сильно отличалось от того, что, по словам Калмановица, он написал. Несколько дней спустя Даллес переслал материалы в Государственный департамент и сообщил Калмановицу, что этот вопрос "выходит за рамки полномочий Управления". Нет никаких указаний на то, что кто-либо в этом Управлении прочёл досье Визенталя, и оно так и осталось там лежать засекреченным[1205].

Этот эпизод является наглядным примером искаженной истории. По всей видимости, либо Калмановиц не читал досье целиком, либо он решил проигнорировать выводы Визенталя, потому что они не совпадали с его собственными. Даже если бы ЦРУ было проинформировано о наводке Визенталя, столь же вероятно, что Даллес передал бы дело в Государственный департамент, где его постигла бы та же участь. Возможно, неразумно предполагать, изменило бы ли правильное прочтение досье Визенталя направление будущих поисков ЦРУ, хотя утверждение Калмановица о том, что Эйхман находился на Ближнем Востоке, несомненно, оказалось бы для Даллеса более убедительным, чем бессвязное досье, присланное неизвестным ему человеком из глубин Центральной Европы. Всю оставшуюся жизнь Визенталь представлял своё письмо Гольдману как доказательство того, что он "опередил всех", что в некотором смысле так и было. К сожалению, его зацепка была забыта, и, как мы уже видели, к тому времени, когда охота возобновилась всерьез, Визенталь был уверен, что Эйхман находится в Европе. Ни в одном из своих разговоров с агентами Моссад в конце 1950-х и начале 1960-х годов Визенталь не упоминал о своей беседе с Гарри Мастом и не поднимал вопрос о том, что Эйхман находится в Аргентине. Понятно, почему Визенталь впоследствии представил свои находки 1954 года как сыгравшие решающую роль в охоте на Эйхмана, но, к сожалению для него — и правосудия — это просто не так, поскольку ни Иссер Харель, ни кто-либо из его коллег из Моссад никогда не видели письма Визенталя 1954 года и узнали о нём только в середине 1970-х годов[1206].

Вкратце, весь этот печальный эпизод можно резюмировать так: в 1954 году Визенталь справедливо заявил, что Эйхман находится в Аргентине, и его проигнорировали. В 1959 году Визенталь ошибочно заявил, что Эйхман находится в Европе, и его снова проигнорировали, поскольку израильтяне знали, что он в Аргентине. В 1961 году, в книги Я охочусь на Эйхмана, Визенталь позаботился о том, чтобы его больше никогда не игнорировали, заявив, что он всегда подозревал, что Эйхман находится в Аргентине. Если бы Визенталь просто честно рассказал о своих знаниях и деятельности в 1959 году, он выглядел бы ничуть не менее достойным похвалы. Высокомерие Визенталя было настолько велико, что он никогда не мог признать свои ошибки, и, кроме того, любил давать публике то, чего она хотела, продолжая играть эту роль до конца своей жизни.

Цви Ахарони впервые побывал на улице Чакабуко 3 марта 1960 года. "Чакабуко была приятной, хотя и незаасфальтированной, улицей, — вспоминал он. — Там росли деревья и были широкие тротуары. Всего через несколько сотен метров обстановка разительно менялась: вместо красивых, элегантных вилл всё чаще появлялись обветшалые двухэтажные многоквартирные дома"[1207]. Бунгало Эйхмана находилось в бедном конце улицы, но когда Ахарони и его помощник "Роберто" осторожно расспросили о его обитателях, они обнаружили, что те переехали, и единственными людьми в доме номер 4261 оказались какие-то ремонтные рабочие. Позже в тот же день Ахарони нанял другого помощника, "Хуана", чтобы тот доставил в дом подарок на день рождения, адресованный сыну Эйхмана, Клаусу, якобы от поклонницы. Они надеялись, что рабочие сообщат новый адрес семьи, но, к сожалению, те знали только то, что предыдущие жильцы переехали на север города. Однако выяснилось, что один из сыновей работал автомехаником неподалёку, и Хуана отвезли туда. Его познакомили с молодым человеком, которого Хуан принял за "Дито". Тот сказал, что его семья действительно переехала, но адрес Хуану не скажет, однако подарок заберет. Перед уходом Хуан обратил внимание на мопед "Siambretta 500 Sport", принадлежащий Дито. Позже, поговорив с Хуаном, Ахарони понял, что Дито — это сын Эйхмана, Дитер. На следующий день агент Моссад послал к дому номер 4261 ещё одного помощника, который представился страховым агентом и спросил у одного из рабочих, не здесь ли находится "Риккардо Клемент". Рабочий снова сказал, что семья переехала, но подтвердили, что Клемент — это имя человека, который жил в этом доме. Для Ахарони это был важный прорыв, поскольку практически подтвердилось, что "Клемент" действительно был Эйхманом[1208]. В тот же вечер он отправил закодированное сообщение в штаб-квартиру Моссад в Тель-Авиве, в котором заявил, что почти уверен, что Клемент и Эйхман — один и тот же человек. Иссер Харель был в восторге. "Без дальнейших промедлений, — писал он, — я активизировал планирование оперативных шагов, которые нам необходимо было предпринять немедленно после подтверждения нашего предположения, что Риккардо Клемент — это Адольф Эйхман"[1209].

Получить это подтверждение и найти новый адрес Эйхмана оказалось непросто. Ахарони решил, что лучший способ это сделать — проследить за Дитером, когда тот уезжал с работы на мопеде, но следить за ним было непросто, поскольку мопед мог легко — хотя и непреднамеренно — сбить с толку Ахарони, который ехал на арендованном автомобиле. В одном случае Ахарони задержала похоронная процессия, а в другом — сломался его арендованный автомобиль. В результате Ахарони попробовал другой подход и 11 марта снова отправил Хуана в дом номер 4261, снабдив его историей о том, что поклонница жаловалась на то, что подарок так и не доставлен. На этот раз один из рабочих оказался более сговорчивым и дал точные указания, как добраться до дома на улице Гарибальди. "Я спросил его, точно ли он уверен, — сообщил Хуан Ахарони. — Он ответил, что уверен, потому что он сделал кое-какие работы в новом доме, а немец все ещё должен ему деньги"[1210]. На следующий день Ахарони последовал указаниям Хуана. Он поехал по шоссе 202 и вскоре отыскал на улице Гарибальди нужный дом. "Дом, как и весь район, выглядел бедным и обветшалым", — заметил Ахарони. Проезжая мимо, Ахарони увидел на террасе коренастую женщину лет пятидесяти вместе с маленьким светловолосым мальчиком. Он правильно предположил, что это жена Эйхмана и его четвёртый сын[1211].

В течение следующей недели Ахарони продолжал следить за домом и через местного архитектора-еврея узнал о том, кому принадлежит здание. Местные власти в Сан-Фернандо ничем не смогли помочь, поскольку территория, на которой находился дом, представляла собой своего рода ничейную землю. Тогда архитектор предложил обратиться в компанию GEOFINK, скупившую большую часть этой территории, в надежде, что она, возможно, продала участок искомой семье. 18 марта архитектор доложил Ахарони в посольство. "Я сорвал джекпот!" — объявил он, прежде чем передать агенту Моссад листок бумаги. В записке указывалось, что владелицей дома номер 14 была некая "Вероника Катарина Либл де Фичман", проживавшая по адресу Чакабуко, 4251. "Мне было трудно сдержать охватившее меня волнение", — вспоминал Ахарони. Легко понять почему. Владелица дома имела ту же девичью фамилию, что и жена Эйхмана, а фамилия "Фичман" явно являлась орфографической ошибкой в написании фамилии Эйхмана. Кроме того, разница в номере дома на улице Чакабуко также могла быть объяснена канцелярской ошибкой[1212].

В субботу, 19 марта, всего через 16 дней после прибытия, Ахарони был вознагражден первым появлением Эйхмана. Днём, проезжая по шоссе 202, он увидел мужчину, снимающего белье возле дома. Мужчина был среднего телосложения, с высоким лбом и залысинами. Ахарони предположил, что ему около пятидесяти. Он был уверен, что это Эйхман, но понимал, что должен его сфотографировать. После двух недель проверки других зацепок и сохранения своего прикрытия в качестве чиновника, расследующего антисемитизм в Аргентине, Ахарони в воскресенье, 3 апреля, поехал на пикапе на улицу Гарибальди. С ним были ещё два помощника — "Ренди" и "Роберто". Опасаясь, что после многочисленных поисков по району его могут узнать, Ахарони научил Ренди пользоваться скрытым в портфеле фотоаппаратом, чтобы сделать снимок Эйхмана. В 10:30 утра того же дня трое мужчин припарковали пикап примерно в 250 метрах от дома, и пока Ахарони лежал на заднем сиденье, наблюдая за участком в бинокль, Ренди и Роберто делали вид что копаются в двигателе. Пятнадцать минут спустя Ахарони увидел, как Эйхман вышел в сад, и тогда велел Ренди подойти к дому и завести разговор. В течение следующих нескольких минут Ахарони и Роберто наблюдали, как Ренди беседовал с Эйхманом, его женой и Дитером. Агент Моссад заметил, что Эйхман через некоторое время прервал разговор, и, чтобы не выглядеть подозрительно заинтересованным его отцом, Ренди продолжил разговор с Дитером. В конце концов, он ушёл и, как ему было велено, самостоятельно добрался до станции Сан-Фернандо, где его забрал Ахарони[1213].

Показательно, насколько плохо был оснащен Ахарони, ведь у него не было необходимых условий в израильском посольстве для проявки плёнки. В результате он отнёс пленку в большой фотомагазин в центре Буэнос-Айреса, где объяснил, что ему нужны только негативы, так как он вскоре должен был покинуть город. Продавец пообещал, что они будут готовы к следующему утру, но когда Ахарони вернулся, ему сказали, что снимки ещё не готовы. "Какие снимки? — потребовал Ахарони. — Я не просил делать снимки? Мне нужны только негативы, и мне нужны они сейчас!" Понятно, что, охваченный паранойей, секретный агент начал подозревать, что "друзья Эйхмана" каким-то образом перехватили пленку, но через полчаса принесли и негативы, и несколько снимков. "Когда я увидел фотографии, мои опасения рассеялись", — вспоминал Ахарони, потому что Ренди сделал четыре превосходных снимка Эйхмана, стоящего в своём саду. 8 апреля Ахарони вылетел обратно в Тель-Авив через Париж. Во время полета из Парижа в Израиль он случайно встретил Хареля, и после нескольких секунд непринужденной беседы Харель спросил: "Вы уверены, что это тот человек, которого мы ищем?" Ахарони достал из кармана один из снимков. "Нет никаких сомнений", — ответил он[1214].

Две недели спустя Ахарони под видом немецкого бизнесмена вылетел обратно в Буэнос-Айрес. Его сопровождали ещё три агента Моссад, и все вместе они являлись передовым отрядом. Через несколько дней к ним присоединилась остальная часть группы, а 1 мая прибыл сам Харель. Хотя как глава Моссад Харель был самым высокопоставленным офицером, участвовавшим в операции, фактическим главой оперативной группы был Рафи Эйтан, 33-летний ветеран "Хаганы" и её оперативного подразделения, "Пальмах". Он не только принимал участие в миссии по уничтожению британской радиолокационной установки на горе Кармель, но и участвовал в Войне за независимость, во время которой был ранен, но продолжал сражаться. Харель считал его человеком с "выдающимися оперативными способностями", и группе нужна была именно такая фигура[1215]. Агенты находились за тысячи километров от дома, действуя в чужой для них стране, а в случае поимки им всем грозили длительные тюремные сроки.

В течение последней недели апреля и первой недели мая группа продолжала следить за Эйхманом и установила его распорядок дня. Девять дней подряд наблюдатели видели, как Эйхман каждый вечер в 19:40 выходил из автобуса № 203, за исключением выходных, когда он работал в своём саду. Тем временем были арендованы автомобили и конспиративные квартиры. Также были проработаны детали самого похищения. На операцию планировалось взять два автомобиля, один из которых должен был быть припаркован возле дома Эйхмана вечером во вторник, 10 мая. В этом автомобиле должны были находиться Ахарони, Эйтан, Зеев Керен и Питер Малкин, который должен был первым схватить Эйхмана. После того, как преступника затолкали бы в автомобиль, четверо мужчин должны были добраться до конспиративной квартиры и продержать там Эйхмана три дня. 13 мая Эйхмана должны были доставить в аэропорт Буэнос-Айреса, погрузить в  самолет авиакомпании "El Al" и отправить в Израиль. Наличие самолета стало большой удачей, поскольку он 12 мая, должен был доставить группу израильских высокопоставленных лиц, посещавших Буэнос-Айрес для участия в праздновании 150-летия Майской революции, благодаря которой Аргентина обрела независимость от Испании. Хотя высокопоставленные лица должны были пробыть в стране несколько дней, самолет после отдыха экипаж возвращался в Израиль. Для Хареля это представляло собой прекрасную возможность вывезти Эйхмана и всю оперативную группу из страны.

Однако 3 мая Харель получил плохие новости. К сожалению, аргентинцы смогли принять израильских высокопоставленных лиц только во второй половине дня 19 мая, что означало задержку специального рейса на неделю. Харель оказался перед дилеммой. Если бы он попросил израильское посольство попытаться убедить аргентинцев изменить расписание, это только привлекло бы внимание к специальному рейсу. Однако перспектива заставить своих людей ждать ещё неделю его не привлекала. "Наши люди приближались к пределу своих физических и психологических возможностей, — отметил он, — и я знал, что им будет тяжело выдержать ещё одну неделю такой сильной нагрузки"[1216]. Харель также опасался, что, казалось бы, неизменный распорядок дня Эйхмана может измениться, и поэтому решил провести операцию по захвату в первоначально запланированную дату. Однако утром 9 мая Харель встретился с Рафи, Ахарони и ещё одним членом группы, чтобы обсудить последние приготовления. Было ясно, что все трое хотели небольшой отсрочки, поскольку не всё ещё было готово. Харель же считал, что любая задержка поставит под угрозу всю миссию. Тем не менее, команда убедила Хареля подождать, не в последнюю очередь потому, что людям нужен был короткий отдых. Глава Моссад неохотно согласился на 24-часовую отсрочку.

В 19:15 11 мая группа похитителей отправилась с конспиративной квартиры в сторону Сан-Фернандо. "Мы ехали молча, — вспоминал Питер Малкин, — сначала по всё более безлюдным окраинам города, а затем по оживлённой автомагистрали"[1217]. Погода начала ухудшаться, вдали полыхали молнии и гремел гром. Если бы пошёл дождь, похищение почти наверняка пришлось бы отложить, но пока было сухо. Сразу после 19:30 команда прибыла и припарковала "Buick" в нескольких метрах от дома Эйхмана. Запасной автомобиль был припаркована дальше, частично скрытый железнодорожным мостом. Оперативники заняли свои позиции. Малкин и Керен вышли из машины и начали возиться под капотом. Ахарони остался за рулём, а Эйтан лежал на заднем сиденье[1218].

Все нервно ждали. Через несколько минут после их прибытия мимо проехал на велосипеде подросток и спросил, нужна ли помощь. Ахарони вежливо его отогнал. Сразу после 19:40 к небольшому киоску подъехал автобус на котором обычно ездил Эйхман. И тут оперативники с досадой увидели, как автобус не останавливаясь проехал мимо. Либо Эйхман опоздал, либо он в тот вечер не собирался возвращаться домой. Если он не появится к 20:00, то группа захвата планировала уехать, поскольку оставаться дольше выглядело бы подозрительно. Когда срок истек, Ахарони повернулся к Эйтану и спросил, что им делать. "Ждем", — коротко приказал Эйтан. Остальные члены группы захвата не знали, что Эйтан решил остаться до 20:30[1219].

В 20:05 к киоску подъехал ещё один автобус. Ахарони видел, как из него вышел мужчина, но не мог разглядеть, кто это. Внезапно резервный автомобиль включил фары, подав сигнал, что вышедшим пассажиром был Эйхман. Ахарони предупредил остальных членов группы, все время следя краем глаза за идущим к ним человеком. Затем он заметил, как Эйхман засовывает левую руку в карман. "Смотрите за его руками! — прошипел он Малкину. — Возможно, у него пистолет!" Известие о том, что Эйхман может быть вооружен, заставило Малкина быстро изменить способ захвата. Вместо того чтобы использовать приём, при котором жертву хватают сзади и тащат назад, Малкин решил, что ему просто придётся наброситься на Эйхмана спереди[1220].

Вскоре Эйхман оказался всего в 15 ярдах от него. "Я слышал его шаги, — вспоминал Малкин, — размеренные, как тиканье часов"[1221]. Спустя ещё несколько секунд Малкин обратился к своей жертве на испанском: "Un momentito, señor". Эйхман остановился. Он посмотрел на Малкина сквозь очки в чёрной оправе, а затем сделал шаг назад. Израильтянин бросился на него, и оба упали на землю и скатились в канаву. Теперь, лежа на спине в двух дюймах грязи, Малкин боролся с Эйхманом, который начал издавать булькающие звуки из-за выпадения вставных зубов. Когда Малкин попытался поднять его, ему пришлось ослабить хватку на горле Эйхмана, и 54-летний старик издал ужасный крик. Тогда Ахарони резко нажал на газ, чтобы заглушить крик, а Эйтан выскочил из машины, и вместе с Кереном помог Малкину силой затащить Эйхмана на заднее сиденье. "Казалось время замерло", — позже писал Ахарони, хотя похищение, вероятно, заняло не больше минуты[1222].

Эйхмана отвезли на конспиративную квартиру, где продержали восемь дней. Его заставляли носить очки, заклеенные скотчем, даже во время еды и посещения туалета. Большую часть времени Эйхман проводил прикованным к кровати. Тем не менее, он признал, что похитители обращались с ним корректно, и в какой-то момент "огромный мускулистый мужчина, первым сбивший меня с ног" принес даже бутылку красного вина[1223]. Это был Питер Малкин, позже утверждавший, что несколько раз беседовал с Эйхманом[1224] и помимо вина, дал Эйхману пачку сигарет и поставил на проигрыватель несколько грампластинок, получив за это неодобрение со стороны коллег-агентов. "Что ты, чёрт возьми, делаешь? — спросил один из них, когда Эйхман вошёл в комнату — Устраиваешь вечеринку в честь этого убийцы? Ты что, сошёл с ума?"[1225] Несмотря на то, что Эйхману завязали глаза, он прекрасно понимал напряженность в отношениях со своими похитителями, которые вскоре сочли долгое ожидание на конспиративной квартире мучительным. "Я не понимал, почему меня так долго там держат, — писал Эйхман, — но, похоже, в планах моих похитителей что-то пошло не так, и в этот период они, казалось, боялись больше, чем я"[1226]. Даже если бравада Эйхмана была последующим притворством, он, безусловно, был прав насчёт тревожной атмосферы на конспиративной квартире. Как отметил Иссер Харель, здание стало тюрьмой и для охранников, и необходимость удовлетворять самые сокровенные потребности человека, спланировавшего уничтожение некоторых членов их семей, становилась все более неприятной[1227].

Пока их муж и отец находился в плену, семья Эйхмана предприняла отчаянные поиски. Утром 12 мая Дитер бросился к зданию, где Клаус работал над панелью управления лифтом. "Старик пропал!" — выдохнул Дитер. Первой мыслью Клауса было, что его поймали израильтяне. Он уронил отвертку, и братья бросились домой. По дороге они предупредили бывшего офицера СС, который посоветовал им успокоиться и мыслить рационально. Офицером, которого Клаус назвал "лучшим другом" их отца, почти наверняка был Карлос Фульднер, и он перечислил несколько возможных вариантов развития событий. Эйхман либо сидит в тюрьме из-за конфликта с полицией, либо находился в больнице или морге из-за несчастного случая. Если ни один из этих вариантов не проходил, то братья могли предположить, что исчезновение — дело рук израильтян. В течение следующих двух дней братья и несколько добровольцев из молодежного движения перонистов безуспешно обыскали все полицейские участки, морги и больницы. "Наше чувство горечи росло, — вспоминал Клаус. — Обсуждались самые безумные планы". Один из участников поисковой группы предложил похитить и пытать израильского посла, а другой взорвать посольство. Оба плана были отклонены[1228]. В какой-то момент Клаус заявил, что около 300 человек на мотоциклах прочесывают город, и в каждом порту, на железнодорожной станции, в аэропорту и на каждом крупном дорожном перекрестке "находится один из наших людей". Единственное, чего братья Эйхман, похоже, не сделали, это не вызвали полицию[1229].

Пока Эйхманы вели поиски, а израильтяне ждали, Иссер Харель рассматривал возможность похищения ещё одного нациста: Йозефа Менгеле. "Мысль о том, что Менгеле может скрываться неподалёку от нас, не давала мне покоя", — писал Харель. Однако другие члены группы считали, что такая операция слишком рискованна. Среди них был Рафи Эйтан, яростно споривший со своим начальником и процитировавший старую еврейскую пословицу: "Попытаешься поймать много — и ничего не поймаешь"[1230]. Но Харель не отступил и приказал Ахарони допросить Эйхмана о местонахождении Менгеле. Эйхман позже вспоминал допрос Ахарони:

Он повторил, что если я буду создавать проблемы, меня немедленно застрелят. Он задавал мне много вопросов о других немцах, живущих в Южной Америке. Внезапно он спросил: "Где доктор Йозеф Менгеле?" Я тут же возразил: "Я не знаю. А если бы и знал, то не сказал бы вам, потому что это было бы предательством по отношению к члену последнего Германского рейха"[1231].

Несмотря на такое демонстративное неповиновение, Ахарони постепенно сломил сопротивление Эйхмана, и тот в конце концов признался, что слышал, будто Менгеле остановился в пансионе в Висенте-Лопесе, которым управляла госпожа Юрманн[1232].

Харель был полон решимости привезти в Израиль два скальпа, но существовала проблема нехватки людей. В течение следующих 24 часов он собрал импровизированную группу испаноговорящих информаторов, которые следили за пансионом, но видели только детей, выходящих из него по пути в школу. В отчаянии один из агентов два часа бродил по улицам, пока не нашел почтальона, у которого спросил, живёт ли поблизости некий "доктор Менгеле". Почтальон сказал, что человек с таким именем действительно жил в пансионе до недавнего времени, и нет, он не оставил адреса для пересылки корреспонденции. "Я предположил, что почтальон говорит правду, — отметил Харель, — и придал большое значение обнаружению свежих следов врача-убийцы"[1233]. На следующий день Харель отправил того же агента обратно на почту, где тот поинтересовался местонахождением "доктора Менгеле". Сотрудник подтвердил слова почтальона: Менгеле уехал около месяца назад, и вся почта, пришедшая к нему, должна была быть возвращена отправителю[1234]. Несмотря на эту неудачу, Харель не сдавался. 20 мая, в последний день операции "Эйхман", один из агентов просто позвонил в дом, чтобы узнать о предыдущих жильцах, но женщина, ответившая на звонок, явно была новенькой и ничего не знала. Позже на пороге дома появился второй агент, представившийся мастером по ремонту котлов, но женщина сказала ему, что его услуги не нужны, и что, возможно, у предыдущего жильца были проблемы, но сейчас их нет. "Их доклады стали горьким разочарованием, — вспоминал Харель. — Мне было трудно смириться с тем, что мы опоздали с захватом врача-убийцы всего на пару недель"[1235].

Был ли Харель прав? Действительно ли Моссад едва не захватил Менгеле? Как мы увидим, пока Эйхман находился под стражей, Менгеле даже не было в Аргентине, не говоря уже о Буэнос-Айресе. Однако Марта Менгеле была в городе, и если бы Харель хотел её найти, ему достаточно было бы просто посмотреть в телефонной книге.

В тот день Эйхмана готовили к долгому перелёту в Израиль. В 5:52 предыдущего дня самолет авиакомпании "El Al" приземлился в аэропорту Буэнос-Айреса, и пока израильский экипаж большую часть дня 20-го числа отдыхал, их соотечественники из Моссад были заняты как никогда. Эйхмана вымыли, побрили и одели в светло-голубую форму бортпроводника "El Al". Затем его уложили на стол. "К вену одной из моих рук вставили капельницу, — смутно вспоминал он, — и что-то впрыснули из шприца. Я потерял сознание"[1236]. В 21:00 его подняли на ноги, и в состоянии наркотического опьянения он производил желаемое впечатление члена экипажа, перебравшего в ночных клубах Буэнос-Айреса. Эйхман помнил, как пришёл в себя в автомобиле и тогда находившийся рядом с ним агент добавил ему инъекцию седативного препарата. В 21:30 автомобиль — за рулем которой был Ахарони — подъехал к аэропорту, и, поскольку у него были дипломатические номерные знаки, его беспрепятственно пропустили через ворота. Через несколько минут Ахарони остановился рядом с автобусом экипажа "El Al", и вместе с ним подъехал к самолету. Капитан экипажа и двое других членов поднялись на борт, и через минуту они подали знак остальным сделать тоже самое[1237]. Эйхмана осторожно вытащили из автомобиля, и именно в этот момент он снова вышел из оцепенения:

Следующее, что я помню, это то, что мы были на аэродроме. Меня вели по ступенькам трапа в самолет, с боку от меня шёл мужчина, а ещё один позади. У меня внезапно возникло желание позвать на помощь. Himmel! Это был мой последний шанс. Но из моего горла не вырвалось ни звука. Я как будто онемел[1238].

Эйхмана посадили на место у прохода в салоне первого класса. Хотя он понимал, что происходит, он не мог говорить. В течение следующего часа все с тревогой ждали, когда в самолет войдёт сотрудник иммиграционной службы, чтобы проверить паспорта. Теперь Эйхман был гордым обладателем израильского паспорта на имя "Джорджа Дорона", хотя аргентинский чиновник, несомненно, стремившийся поскорее вернуться домой, поставил штампы во все паспорта экипажа, едва на них взглянув. Наконец, в 00:04 капитан двинул самолёт вперёд, и Адольф Эйхман наконец отправился на родину людей, которых он пытался истребить[1239]. В 07:35 22 мая самолёт совершил посадку в аэропорту города Лидда. "Это был прекрасный весенний день, когда я прибыл в Израиль", — позже прокомментировал Эйхман, как будто он был туристом[1240].

В 16:00 следующего дня премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион выступил перед израильским кнессетом. "Я должен сообщить, что некоторое время назад израильские силы безопасности обнаружили одного из величайших нацистских военных преступников, Адольфа Эйхмана". Затем премьер-министр ошеломил мир новостью о том, что "Адольф Эйхман уже находится в нашей стране под арестом, и вскоре предстанет перед судом в Израиле в соответствии с Законом о наказании нацистов и их пособников от 1950 года"[1241].

Неудивительно, что эта новость попала в заголовки газет по всему миру, но, помимо прямого заявления Бен-Гуриона, израильтяне мало что рассказали о том, как был пойман Эйхман. 24-го числа Харель провел пресс-конференцию, на которой заявил, что преступник был выслежен исключительно благодаря усилиям его агентов. Хотя это заявление, казалось бы, свидетельствует о неблагодарности по отношению к Фрицу Бауэру, его уже поблагодарили в частном порядке[1242]. Мировая пресса стала лихорадочно искать героя, и 25 мая корреспондент лондонской газеты The Times в Вене спросил Симона Визенталя, был ли он причастен к этому похищению. Визенталь совершенно справедливо "отрицал предположение о том, что он лично имел какое-либо отношение к аресту Эйхмана". Сообщив репортёру, что все собранные им материалы об Эйхмане находятся в "Яд Вашем", он затем указал, что его друг, эмигрировавший в Израиль за шесть лет до этого, знал все об этих материалах, хотя было неясно, внес ли этот друг "какой-либо решающий вклад в арест"[1243]. Признание Визенталя в том, что он не имел никакого отношения к поимке Эйхмана, стало последним случаем, когда он сказал правду о своей роли в этом деле. Из-за недостатка подробностей, поступавших от Моссад, Визенталь вскоре понял, что существует информационный вакуум, который необходимо заполнить, и, как мы видели, он с радостью воспользовался этим, чтобы распространять самые нелепые заявления.

Не названным Визенталем по имени "другом" был Тувия Фридман, и в течение следующих нескольких недель пресса была убеждена, что герой именно он. За день до интервью Визенталя газете The Times Фридман был назван "похитителем Эйхмана" Бенджамином Эпштейном, директором национальной Антидиффамационной лиги Бнай Брит (Anti‑Defamation League of the B'nai B'rith, ADL). Эпштейн утверждал, что Фридман выследил Эйхмана в Кувейте, где тот работал на британскую нефтедобывающую компанию. Затем Эйхман скрывался в Израиле, где, по словам Эпштейна, израильской полиции потребовалось всего несколько дней, чтобы найти и поймать его[1244]. Другие сообщения были несколько точнее. 30 мая газета Washington Post назвала Ашера Бен-Натана человеком, который в 1946 году поручил Фридману начать поиски Эйхмана, но получить подтверждение информации не удалось[1245]. Фридман оказался завален сообщениями прессы. "Ко мне нагрянули репортёры со всех уголков Израиля, — вспоминал он. — Потом прибыли фотографы из-за границы. Они фотографировали меня в моем кабинете, а затем дома. Их камеры не переставали щелкать". Когда один из фотографов сфотографировал маленького сына Фридмана сидящего на горшке, тот признался, что, естественно, "немного впал в истерику"[1246]. Несмотря на вторжения прессы, Фридман стал давать ей то, что она хотела. В июне в Нью-Йорке он сказал репортёру, что именно он наконец-то выследил Эйхмана в Аргентине, что, как мы видели, не соответствовало действительности, а было сочетанием усилий Лотара Германа и Фрица Бауэра. Тот же репортёр даже начал приписывать своему собеседнику героические качества. "Фридман… — тихий, но решительный польский еврей, напоминающий молодого премьер-министра Давида Бен-Гуриона, — написал Дрю Пирсон. — Его решительные глаза сверкают, как и глаза премьер-министра, руководившего этой многострадальной маленькой страной во время стольких кризисов"[1247].

В то время как Фридмана превозносили, его бывший корреспондент Лотар Герман написал ему письмо с просьбой о вознаграждении в размере 10.000 долларов, которое, по его мнению, ему по праву причиталось. Герман скрупулезно перечислил всю информацию, которую он предоставил как Фридману, так и Бауэру, хотя большая часть её по-прежнему касалась "Франсиско Шмидта", что, как выяснил Харель, было неверно[1248]. Тем не менее, без первоначального обращения Германа к Бауэру Эйхман, возможно, и не был бы найден, и, несмотря на его ошибки, существовали веские моральные основания для присуждения Герману вознаграждения. Фридман обратился во Всемирный еврейский конгресс с просьбой оплатить награду, но они отказали, сославшись на то, что Харель заявил, что в поиске Эйхмана участвовали только его агенты. Когда впоследствии к Моссад обратились с просьбой о вознаграждении Германа, он также отказал по той простой причине, что никогда его и не обещал. Герман был настойчив и требовал, чтобы Фридман выплатил награду, поскольку именно о ней он объявил[1249]. Фридман пытался игнорировать письма Германа, но слепой старик упорствовал более десяти лет. 10 ноября 1971 года он написал Голде Меир, премьер-министру Израиля, требуя выплаты, не в последнюю очередь потому, что Иссер Харель упомянул имя Германа в серии статей, написанных им в апреле того же года. Он также отправил копию своего письма Фридману, который, в свою очередь, написал Меир, указав, что Герман должен быть вознагражден[1250]. В конце концов, после ещё нескольких обращений, израильское правительство в апреле 1972 года выплатило Герману 10.000 долларов[1251]. Ему потребовалось двенадцать лет, чтобы получить свою награду, и этот срок мог бы быть значительно сокращен, если бы Харель вмешался.

Хотя Фридман первым присвоил себе заслугу в поимке Эйхмана, но в итоге её получил Визенталь. Визенталь обладал большим обаянием, большей наглостью и лучше умел манипулировать средствами массовой информации и выступать в лекционных залах. Фридман позже вспоминал, что его бывший коллега делал одни из самых возмутительных заявлений о своей роли: "Визенталь утверждал в своей книге и речах, что присутствовал при захвате Эйхмана в Аргентине и даже упал с ним в канаву во время борьбы"[1252]. Хотя Визенталь никогда не писал о своём участии в похищении, Фридман настаивал на том, что Визенталь часто об этом рассказывал. Однажды он спросил его, почему он так поступил, на что Визенталь, как говорят, ответил: "Журналистам нужны сенсации, поэтому я им сказал, а затем повторил это в своих речах, когда меня расспрашивали об операции по Эйхману. Ради своего заработка и престижа я готов на все"[1253].

На протяжении 1960-х годов все более озлобленный Фридман мрачно смотрел на восхождение звезды своего старого друга. Однажды он присутствовал на выступлении Визенталя в Торонто, во время которого услышало рассказ о борьбе в канаве. "Аудитория восторженно аплодировала Визенталю, — вспоминал Фридман, — и, как опытный актёр, он снова и снова кланялся". Разъяренный Фридман подошёл к Визенталю в конце выступления, требуя объяснить, как он может рассказывать такую нелепую историю. Ответ Визенталя, по словам Фридмана, был не чем иным, как наглостью:

Эти идиоты за свои деньги требуют героя, того, кто поймал Эйхмана собственными руками. Агенты "Шин Бет" [израильской службы безопасности] не голодали, как мы в 1945–1955 годах, они с Иссером Харелем останавливались в лучших отелях за счёт государства Израиль. Теперь мне нужно заработать несколько тысяч долларов для жены и ребёнка, и если ради рекламы и гонорара мне придётся упасть в канаву вместе с Эйхманом, пусть так и будет. Если я этого не сделаю, я уподоблюсь тому слепому старику Лотару Герману, передавшему вам адрес Эйхмана. А вы сами в Израиле получите только насмешки. Теперь вы понимаете, почему я никогда не хотел эмигрировать в Израиль. Я слышал о том, как над вами смеются годами, и как "Шин Бет"всякий раз вас одёргивает, если вы упоминаете о своей причастности к аресту Эйхмана. Хочу попросить вас об одолжении, Тадек, не приходите на мои выступления. Вы можете рассердиться и начать кричать, что я несу чушь. Это заставит меня собрать чемодан и больше никогда не произносить речи о нацистских временах и Эйхмане. Людям нужны герои и главные актеры, а не статисты[1254].

Воспоминания Фридмана, конечно, следует воспринимать с предельной осторожностью. Даже если каждое слово, которое он приписывал Визенталю, не соответствует действительности, это всё равно показатель уровня вражды, существовавшей между двумя охотниками на нацистов. В год после поимки Эйхмана оба опубликовали книги о своём опыте преследования преступника, но рассказ Визенталя Я охочусь на Эйхмана создавал впечатление, что он находится в центре событий. В книге Фридмана Охотник он предстаёт перед читателем менее привлекательным персонажем: угрюмым, обиженным и постоянно жалующимся на свою судьбу, в то время как Визенталь в своих мемуарах выглядит обаятельным и, кажется, скромным в отношении своих достижений, в тоже время намекая, что они были весьма значительными.

Но Визенталь и Фридман были не единственными, кто увидел в поимке Эйхмана возможность собственного продвижения. В августе 1960 года два израильских журналиста, Цви Альдуби и Эфраим Кац, написали две статьи для журнала Look, посвященные Эйхману и его похищению. Хотя за эти статьи им заплатили 5.500 долларов (около 35.000 долларов на момент написания этой книги) Альдуби справедливо предположил, что история поимки Эйхмана может принести гораздо больше прибыли. Вскоре после этого пара заключила контракт с издательством Viking Press, который принёс им по 5.000 долларов каждому, а ветерану журналистики Квентину Рейнольдсу, написавшему книгу, — 10.000[1255]. Книга под названием Министр смерти, была опубликована 29 сентября и написана Рейнольдсом в "специальном круглосуточном режиме"[1256]. Значительная часть материала была получена Альдуби тайным путем от немецкого журнала Stern, рассматривавшего возможность публикации мемуаров Эйхмана, которые тот находясь в Буэнос-Айресе надиктовал бывшему голландскому офицеру СС Виллему Сассену[1257]. Большая часть книги была крайне неточной и даже говорила о работе её героя на нефтяных полях к востоку от Евфрата в 1958 году[1258]. В своём предисловии Рейнольдс отдал дань уважения двум своим соавторам, описанных им как "иностранные корреспонденты по всей Европе", коммандос "Хаганы" и офицеры Армии обороны Израиля[1259].

Такая дань уважения создавала впечатление, что эти люди — опытные ветераны меча и пера. Однако на момент похищения Эйхмана 28-летний Альдуби был студентом факультета журналистики Колумбийского университета в Нью-Йорке и знал об Эйхмане не больше, чем среднестатистический читатель газет[1260]. Родившись в семье румынских евреев, эмигрировавших в Палестину в конце войны, Альдуби был слишком молод, чтобы служить в "Хагане", хотя в 16 лет он был разведчиком в кавалерийском подразделении 8-го батальона Негевской бригады во время Войны за независимость. После окончания школы Альдуби, как говорят, работал в одной из израильских разведслужб, но был уволен через четыре года. Вынужденный работать сборщиком хлопка, пока его молодая жена работала в муниципалитете Петах-Тиквы, в нескольких милях к северо-востоку от Тель-Авива, Альдуби продолжал питать большие надежды. В какой-то момент он заделался великим импресарио и продавал билеты на шоу Дэнни Кейя, рассказывая, что заманил того в Петах-Тикву. К сожалению, Альдуби так и не смог сообщить Кейю о своих планах, и ему пришлось после разразившегося скандала вернуть деньги. Затем Альдуби вступил в "Главную сионистскую партию" (General Zionist Party, הַצִיּוֹנִים הַכְּלָלִיים) и стал функционером её молодёжной организации и корреспондентом партийной газеты в своём городе. Во время Синайской кампании Альдуби наполнил издание вымышленными рассказами о своих собственных подвигах на войне и о том, как он даже внедрился под прикрытием в Газу. После развода с женой Альдуби быстро женился во второй раз на 19-летней танцовщице народных танцев, с которой он уехал из Израиля в Соединённые Штаты. Каким-то образом Альдуби удалось получить аккредитацию в израильском армейском журнале, и он отправлял сообщения, которые были не более чем переписанными историями из американских армейских изданий[1261].

Таким образом, Альдуби представлял собой идеальное сочетание предпринимательства и мошенничества, необходимое для того, чтобы погрузиться в захватывающую новую деятельность по охоте на нацистов, вдохновленную похищением Эйхмана. За две недели до публикации Министра смерти Альдуби убедил Томаса Х. Гинзбурга, президента издательства Viking, что он знает, где находится Мартин Борман, и более того, что он разработал операцию по его захвату под названием "Cream-Puff". Гинзбург счел рассказ Альдуби вполне правдоподобным, не в последнюю очередь потому, что тот предъявил карты и подробности маршрута побега Бормана, и даже знал название подводной лодки, на которой рейхсляйтер бежал в Южную Америку. Альдуби даже заявил Гинзбургу, что он осведомлен о повседневной деятельности Бормана, и что лично знаком со многими агентами Моссад, принимавшими участие в миссии по похищению Эйхмана. 12 сентября 1960 года издательство Viking предоставило Альдуби аванс в размере 2.500 долларов, а также ещё 1.000 на покрытие расходов. Гинзбург также пообещал молодому израильтянину ещё 4.000 долларов, если он принесёт рукопись о Мартине Бормане[1262]. Затем Альдуби посетил журнал Look, где ему удалось получить аванс в размере 2.000 долларов за статью о Бормане, за которую ему должны были заплатить ещё 6.000 после сдачи работы в редакцию[1263].

В октябре или ноябре 1960 года Альдуби отправился в Европу на первый этап своей масштабной охоты за Мартином Борманом, пообещав связаться с Гинзбургом в течение четырех-шести недель. Альдуби вернулся в Израиль, где начал тратить 11.000 долларов, заработанных им с момента публикации первых статей в Look. Он нанял секретаря, стенографистку и целую команду журналистов, для поиска информации о своей добыче. Оставшись без жены, Альдуби жил на широкую ногу и проводил большую часть ночей в шикарных барах и дорогих ресторанах, ухаживая за красивыми женщинами и обещая на них жениться. 8 января 1960 года он отправил письмо Гинзбургу, в котором жаловался, что, несмотря на относительно скудное финансирование, операция "Cream-Puff" успешно продвигается вперёд. Более того, он утверждал, что обладает доступом к самым секретным материалам разведслужб мира:

Благодаря файлам, которые нам удалось получить из MI5, британского МИД, Специального политического международного отдела Скотланд-Ярда, Интерпола, 2-го бюро, итальянской и югославской разведывательных служб, немецкого управления по военным преступлениям и отчётов добровольческих групп, у нас есть наиболее полная история его побега и поисков. Этот материал […] впервые содержит (чёрным по белому) доказательство того, что этот человек жив[1264].

Если бы у Гинзбурга были какие-либо подозрения в отношении Альдуби, подтвердить их было бы несложно. Несмотря на полную невозможность получения данных от какой-либо из этих организаций, Альдуби явно мало знал о мире разведки. Британское военное министерство и MI5 никогда не были равноправными структурами, и никогда не существовало "Специального политического международного отдела" столичной полиции.

Помимо "работы" по Борману, Альдуби создавал материалы для израильской прессы. Его самым амбициозным проектом стала иллюстрированная статья объемом 50.000 слов об израильских битниках. Однако, поскольку он не смог найти в начале 1961 года таких свободолюбивых людей в Израиле, Альдуби просто выдумал их и заплатил фотографу за то, чтобы тот сфотографировал пару, имитирующую секс в ванной. К весне стало очевидно, что Альдуби уже не может поддерживать свой образ жизни. Он не только превысил свой кредитный лимит в "Diners' Club", но и его чеки, выписанные на нью-йоркский банк, стали возвращаться неоплаченными. Если бы Мартин Борман действительно был жив, он бы не слишком беспокоился о таком преследователе[1265].

К весне Альдуби отчаянно нуждался в том, чтобы продолжить свою "охоту". Не имея никаких доказательств против Мартина Бормана — ведь в конце концов, их просто не существовало — и испытывая нехватку денег, Альдуби решил поискать более реалистичную цель. Он вернулся в Нью-Йорк и сообщил Гинзбургу, что теперь собирается похитить Леона Дегреля, поскольку тот является "неотъемлемой частью истории Бормана". Озадаченный Гинзбург признался, что никогда не слышал о Дегреле, который был лидером бельгийской прогерманской партии рексистов. Описанный Пьером Дейе как человек обладавший "загадочным излучением", харизматичный Дегрель служил на Восточном фронте в Валлонском легионе и стал самым награждённым из всех иностранных военнослужащих Ваффен-СС, получив к своему Рыцарскому кресту дубовые листья. Гитлер, как известно, говорил, что если бы у него был сын, он хотел бы, чтобы тот был похож на штурмбаннфюрера СС Дегреля[1266]. Приговоренный к смертной казни 29 декабря 1944 года бельгийским военным советом, бельгиец сумел долететь из Осло в Сан-Себастьян в Испании ранним утром 7 мая 1945 года, хотя его самолет "Heinkel III" совершил аварийную посадку, в результате чего он получил многочисленные переломы[1267]. Дегрель находился в военном госпитале до августа 1946 года, в течение которого испанцы отрицали его присутствие на своей территории[1268]. В конце концов Дегрель открыто жил в Испании и стал ведущей фигурой в европейских крайне правых кругах, среди его друзей были Отто Скорцени и Ханс-Ульрих Рудель, и он даже состоял в родстве по браку с любовницей Вернера Наумана[1269]. Альдуби рассказал Гинзбургу, что Дегрель является функционером секретной фашистской организации под названием "Capri", а Мартин Борман ее главой. И снова, если бы Гинзбург захотел проверить россказни Альдуби, ему не потребовалось бы много усилий, чтобы выяснить, что настоящая "Capri" — это, конечно же, аргентинская компания CAPRI, в которой работал Адольф Эйхман.

Альдуби так отчаянно нуждался в долларах от издательства, что скормил Гинзбургу огромную ложь. Дегрель, сказал он, уже находится у него в плену и содержится в некоем поместье во Франции. История его похищения была соответствующе сенсационной: швейцарские банкиры летели на бреющем полёте в Мадрид, гламурные женщины заманивали нацистов на яхты у берегов Ривьеры, а допрашивал их ведущий британский психиатр. Хотя Гинзбург выразил некоторое беспокойство по поводу того, что это не совсем та история о Мартине Бормане, за которую он заплатил, Альдуби удалось выманить у издателя ещё 2.500 долларов. Альдуби также рассказал ту же историю редакции Look, хотя их оказалось не так легко обмануть, как Гинзбурга, и они сказали ему, что им нужна только история о Бормане. Однако Альдуби удалось найти ещё одну жертву в лице Харви Брайта, литературного журналиста и бродвейского продюсера, который профинансировал его 3.000 долларов[1270].

Снова набив карманы, Альдуби 27 мая 1961 года на пароходе Liberté отплыл из Нью-Йорка в Гавр (Франция). На борту Альдуби завёл роман с 22-летней девушкой из Верхнего Вест-Сайда Манхэттена по имени Кэрол Кляйн, которая направлялась в Англию изучать драматическое искусство. Когда пароход прибыл в Гавр, влюбленная Кляйн решила бросить учебу и сопровождала Альдуби в Париж, где израильтянин вынашивал планы по похищению Дегреля. Альдуби проводил много времени, обсуждая операцию с тремя сообщниками, хотя и продолжал свой роман с Кляйн, на которой обещал жениться в Нью-Йорке в августе. Альдуби, похоже, по-прежнему испытывал нехватку средств: он даже занял у Кляйн 50 долларов, чтобы угостить её вином и ужином. Позже Кляйн вспоминала, как Альдуби всегда носил с собой карманный пистолет и утверждал, что за ним следит французская тайная полиция. В какой-то момент он купил на блошином рынке складной нож, покупку, которая, по мнению Кляйн, была сделана скорее для того, чтобы произвести на неё впечатление, чем для того, чтобы справиться с нападавшим[1271].

1 июня Альдуби попрощался с Кляйн и вместе с Жаком Файнсоном, декоратором и начинающим журналистом, отправился в Испанию. В багажнике машины они везли восемь револьверов, боеприпасы, а также планы и эскизы дома Дегреля в Константине, примерно в 80 километрах к северу от Севильи. План был прост. Альдуби и Файнсон вместе с франко-марокканской девушкой по имени "Барбара" заманят Дегреля, а затем похитят его, накачают наркотиками и проедут 400 миль на восток до порта Кальпе недалеко от Бенидорма, где фашиста посадят на яхту и отправят во Францию[1272]. 3 июля двое мужчин приблизились к франко-испанскому пограничному посту к северу от Ла-Хункера[1273]. На пограничном посту охранник забрал их паспорта и зашел в офис. Вскоре появился полицейский и попросил Файнсона съехать на обочину, чтобы пропустить другие автомобили. После этого двое охотников за нацистами оказались окружены вооруженными полицейскими. Им приказали выйти из машины с поднятыми руками, арестовали и отвезли на 100 миль к югу в Барселону для допроса. "Испанские полицейские били нас по лицу и унижала, — вспоминал позже Файнсон. — Они продолжали задавать нам вопросы. Кто вас послал? Откуда вы знаете, что Дегрель в Испании?"[1274]

На следующий день Кэрол Кляйн прибыла в отель "Palace" в Мадриде, где должна была встретиться с Альдуби. Через два дня она получила телеграмму от родителей с просьбой вернуться в Нью-Йорк. По возвращении родители сообщили ей, что Альдуби уже женат на танцовщице, а 14 июля Кляйн улетела обратно в Испанию, чтобы разобраться со своим любовником. В Мадриде она вскоре узнала об аресте Альдуби, и американское посольство посоветовало ей немедленно покинуть страну на случай, если её захотят арестовать как одну из сообщниц Альдуби. Она вылетела в Лондон, где, по её словам, за ней следил незнакомый мужчина, и 17 июля сбежала обратно в Нью-Йорк. Когда десять дней спустя ФБР допросило её по поводу этого романа, Кляйн назвал Альдуби "психопатическим лжецом", и эта оценка, похоже, была верна[1275]. Молодой женщине повезло, что её не арестовали и не осудили, поскольку её бывший любовник получил девять лет тюремного заключения, но был освобожден через три года. В то время как его преследователь томился в тюрьме, Дегрель в августе 1962 года присутствовал на свадьбе своей дочери в форме СС, включая Рыцарский крест[1276]. Несмотря на то, что Альдуби был таким шарлатаном, кажется, жаль, что ему не удалось добиться успеха, поскольку Дегрель умер нераскаявшимся нацистом в возрасте восьмидесяти семи лет в Малаге.

Одно из событий, которое Альдуби пропустил, находясь в тюрьме, — это суд над Адольфом Эйхманом, начавшийся 11 апреля 1961 года и завершившийся 15 декабря, когда обвиняемый был приговорен к смертной казни. Для многих наблюдателей за процессом Эйхман представлялся на удивление жалким человеком. "Я видел хрупкого, ничем не примечательного, потрепанного человека в стеклянной камере, в окружении двух израильских полицейских, — заметил Симон Визенталь. — Они выглядели более колоритными и интересными, чем он"[1277]. Журналистка Марта Геллхорн заметила, как Эйхман бесстрастно откидывался на спинку стула "и слушал показания мужчин и женщин, которых он мучил". Геллхорн считала, что Эйхман просыпался только тогда, когда ему предъявляли документы или нужно было делать записи. Подобная деятельность, как полагал Геллхорн, была "организационным подходом к выбранной задаче"[1278]. Поведение Эйхмана позволяло таким, как Ханна Арендт, легко отождествлять его с воплощением "тоталитарного человека", банальным функционером, способным организовывать отправку людей в газовые камеры с той же добросовестностью, с какой он отправлял скрепки из пункта А в пункт Б. Это было фундаментально неверное понимание природы Эйхмана. Хотя он был хорошим организатором, он был далёк от банальности. Он был хвастуном. Его нацизм был яростным. У него было множество романов. Он слишком много пил. Он хотел участвовать в боевых действиях. Он едва ли был той намеренно безликой фигурой, которая предстала перед судом в Иерусалиме[1279].

Вечером 31 мая 1962 года Эйхману подали последний ужин. Он попросил и получил бутылку вина, и к тому времени, когда около 11:30 прибыл священник, он был немного пьян. Священник спросил его, хочет ли он покаяться, но Эйхман не хотел. Вместо этого он просто передал священнику несколько писем для своей семьи и попросил его не выглядеть таким мрачным. "Почему вы так грустны? — спросил он. — Я вот не грущу". Незадолго до полуночи Эйхмана заковали в кандалы и вывели из камеры. По пути в камеру смертников он попросил одного из охранников вытереть ему нос. После небольшой паузы Эйхмана повели на виселицу, и веревка была накинута ему на шею двумя петлями. Перед тем как нажать кнопку, его спросили, есть ли у него последние слова. "Да здравствует Германия, — сказал он. — Да здравствует Аргентина. Да здравствует Австрия. Это три страны, с которыми я наиболее связан и которые я не забуду. Я приветствую свою жену, свою семью и своих друзей. Я готов. Мы скоро снова встретимся, такова судьба всех людей. Я умираю, веря в Бога"[1280]. С щелчком люк открылся, и Эйхман упал с высоты 3 метров навстречу смерти. К часу ночи 1 июня его тело было кремировано, а к 4 часам ведро с его прахом находилось на борту катера в международных водах. После того как прах был выброшен в Средиземное море, ведро промыли, а катер вернулся в порт[1281].