"Мои путешествия, казалось, никогда не заканчивались. У меня не было работы, и мне приходилось постоянно быть в движении". Так Клаус Барбье рассказывал о своей жизни в послевоенные месяцы[895]. Как и многие нацисты в его ситуации, Барбье, чтобы прокормиться, нанимался на сельскохозяйственные работы, но это было нерегулярно и едва ли соответствовало склонности бывшего члена СД к нечестному заработку. Поэтому он перебрался в разрушенный бомбардировками  Гамбург, притягивавший множество дельцов и торговцев, но и там не задержался надолго. К октябрю 1945 года он воссоединился со своей семьей в Бурсфельде, в 200 милях к югу, и вместе с двумя бывшими офицерами СС занимался махинациями на чёрном рынке в соседнем Касселе[896]. Эта деятельность вскоре привлекла внимание американцев, и Барбье был приговорен к 14 дням тюремного заключения за какое-то правонарушение[897]. К счастью для Барбье, чье имя фигурировало в списке UNWCC 1944 года как "Барбьер", его не опознали как "Лионского мясника", потому что либо у арестовавших его американцев не было этого списка, либо Барбье использовал псевдоним "Беккер", либо, что наиболее вероятно, и то и другое[898]. После освобождения Барбье продолжал налаживать связи с бывшими нацистами. 19 октября 1945 года он встретил в Эдельсхайме двух сослуживцев, Наумана и Курта Баркхаузена, и все трое договорились поддерживать связь с как можно большим количеством "старых товарищей".

К концу года Барбье переехал в Марбург, в 80 милях к юго-западу от Бурсфельда, где проживал в доме, когда-то принадлежавшем братьям Гримм[899]. Пока его семья перебиралась в Трир, Барбье выдавал себя за студента, хотя на самом деле занимался мошенничеством, позволявшим ему не только оставаться на плаву, но и финансировать и расширять движение сопротивления под названием Организация за немецкий социализм (Organization für den Deutschen Sozialismus, ODS), возглавляемое бывшим подполковником Люфтваффе по фамилии Винтер. Барбье был одним из главных инициаторов этой группы, главной целью которой было признание союзниками реальной силы в Германии в случае войны с СССР. ODS тесно сотрудничала с аналогичной группой под названием Организация Южной Германии (Southern Germany Organization, SGO), которая под руководством генерал-майора Курта Эллерзика, также являвшегося членом ODS, занималась переброской нацистов в Швейцарию. В течение 1946 года Барбье использовал свой опыт службы в СД, чтобы помочь превратить ODS в, как утверждалось, грозную организацию, имевшую сеть контактов по всей Европе и, возможно, в Советском Союзе. Чего Барбье и его товарищи не знали — или делали вид, что не знают, — так это того, что в группу проник завербованный британцами бывший немецкий разведчик Эмиль Хоффман[900]. В группе был и информатор CIC, выдававший себя за швейцарского нациста. К концу года и американцы, и британцы составили чёткое представление об организации, которую британцы называли кодовым именем "Football Match", и узнали настоящее имя таинственного "Беккера"[901].

Больше всего группе были нужны деньги, и в апреле 1946 года Барбье встретился с Науманном и Баркхаузеном в доме Фридолина Беккера в Касселе, чтобы обсудить их шаткое финансовое положение. Барбье предложил рискованное решение, но, безусловно, улучшившее бы ситуацию. Он слышал, что баронесса фон Форстер недавно была освобождена из-под стражи за торговлю продуктами питания на чёрном рынке, но её основной деятельностью была скупка ювелирных изделий, чтобы обезопасить себя от девальвации валюты. По-видимому, она уже конвертировала "значительную часть" своего состояния в драгоценные камни, и Барбье предложил дать ей "возможность послужить своей родине". Науманн и Баркхаузен точно понимали, что это значит, и стали планировать ограбление[902].

19 апреля в 21:45 баронесса фон Форстер открыла дверь своего дома на Паркштрассе в Касселе и с удивлением увидела трёх "полицейских", один из которых сказал ей, что на неё донесли за торговлю драгоценными камнями на чёрном рынке. Баронесса это отрицала, но "полицейские" вошли в её квартиру и провели поверхностный обыск. Старший "полицейский" попросил показать её украшения и среди них обнаружил несколько завёрнутых в бумагу драгоценных камней. Он использовал это как предлог для конфискации всей коллекции, а затем сообщил баронессе, что ей нужно явиться в полицейский участок. Когда они спустились вниз по лестнице, "полицейский" велел баронессе вернуться в свою квартиру за документами, удостоверяющими личность. Когда она вернулась, "полицейских" уже и след простыл. Барбье, игравший роль старшего "полицейского", оценила добычу примерно в 50.000 — 100.000 марок[903].

В течение всего 1946 года Барбье орудовал в подпольном мире нацистов и мошенников. Помимо продажи ювелирных изделий, другим источником дохода Барбье, по-видимому, стала торговля поддельными продовольственными карточками и удостоверениями личности, а также другими товарами пользующимися спросом на чёрном рынке, такими как сигареты и кофе. Барбье продолжал свою деятельность в составе ODS, и осенью 1946 года посещал важные встречи старших членов в Дортмунде и Гамбурге[904]. Его роль в группе заключалась в добывании денег, радиооборудования и печатных станков, и в какой-то момент Барбье заявил, что научился подделывать около 300 различных документов[905]. На тот момент союзники по отношению к этой группе занимали выжидательную позицию, желая собрать больше сведений, прежде чем производить какие-либо аресты. Однажды Барбье чудом избежал ареста в Марбурге в августе 1946 года, когда одна немка, ехавшая в джипе с американцем его опознала. Автомобиль подъехал к Барбье и американец приказали ему сесть в джип. "Я знал, что меня везут в тюрьму, — вспоминал он. — В Марбурге очень узкие улочки, и когда мы подъехали к почтовому отделению, водителю пришлось сбавить скорость, чтобы пропустить трамвай. Тогда я решил: "Сейчас или никогда!""[906] На виду у прохожих Барбье выскочил из машины и побежал по переулку. Джип врезался в дерево, но американец быстро пришёл в себя и выстрелил в Барбье. Пуля задела его палец, но Барбье смог перелезть через стену. Он спрятался в доме женщины, которая впоследствии рассказала американской поисковой группе, что видела, человека пробежавшего мимо и перепрыгнувшего через живую изгородь.

12 ноября в Гамбурге Барбье попал в ещё более неприятную ситуацию. В тот вечер он и двое его соратников ехали в трамвае, когда Барбье заметил, что за ними следует машина британской военной полиции. Барбье и его сообщники вышли из трамвая на вокзале, и, направляясь к своему поезду, были задержаны сотрудниками британской полевой службы безопасности. "Ну что ж, друг мой, — сказал британский капитан, — мы не американцы. От нас ты не убежишь!" Позже Барбье утверждал, что его отвели в комендатуру и избили, что сделало его на всю оставшуюся жизнь британоненавистником. Хотя неизвестно, рассказал ли Барбье британцам что-либо, но похоже, что в этом не было особой необходимости, поскольку британцы изъяли у него записную книжку. Она содержала записи о его деятельности и, что особенно важно, адреса множества контактов. Для бывшего офицера гестапо это был полный провал. Два дня задержанные томились в камерах, переоборудованных из угольного подвала. Однако вечером 14 ноября Барбье удалось открыть замок своей камеры куском металла, и трое задержанных, прокравшись мимо поглощённого игрой на флейте охранника, оказались на свободе. Барбье вернулся в Кассель, где 11 декабря присутствовал при рождении своего второго ребёнка, Клауса-Йорга[907].

В начале февраля 1947 года британцы и американцы решили распустить не только ODS, но и другие организации сопротивления, за которыми они следили в течение последних нескольких месяцев, включая одну с зловещим названием Организация по исследованиям бактериологической войны. В ночь с 22 на 23 февраля, в ходе операции "Selection Board" ("Отборочная комиссия"), были арестованы 96 членов этих групп[908]. Одной из важнейших целей был сам Барбье, чья записная книжка оказалась бесценной для отслеживания подозреваемых. Однако в ту ночь Барбье остановился не по своему обычному адресу в Марбурге, а в доме своего друга Фридолина Беккера в Касселе. Поскольку Беккер тоже был целью операции, CIC навестил его дом в предрассветные часы. Во время облавы у Барбье было достаточно времени, чтобы спрятаться в ванной, а затем выпрыгнуть из окна в задней части здания, пробежать через сад и скрыться в ночи[909]. Таким образом Барбье снова остался один.

Казалось, что бывший "Лионский мясник" жил беззаботной жизнью. Однако есть свидетельства, позволяющие предположить, что постоянные выскальзывания Барбье из рук союзников были связаны скорее с мошенническими сделками, чем с удачей. Первое указание на то, что Барбье мог "договариваться" со своими потенциальными преследователями, кроется в характере его отношений с Эмилем Хоффманом. Информация, полученная в результате "Selection Board", показывает, что Барбье точно знал, на кого самом деле работает Хоффман — на британцев. "Без сомнения, Барбье знал об этом уже несколько месяцев, — говорится в совершенно секретном отчёте разведки США от мая 1947 года. — Считается, что Барбье использовал Хоффмана и, сотрудничая с британцами, надеялся избежать выдачи французам"[910]. Отчёт британской разведки того же месяца почти подтверждает мнение американцев.

Из более поздних донесений от Хоффмана, совершенно ясно, что Барбье и Беккер знали о связи Хоффмана с нами, и было очевидно, что Барбье пытался через Хоффмана соблазнить нас идеей использования его против русских. Более того, похоже, что и Хоффман, и Барбье объясняли своё бегство от арестов связью с "Selection Board"…

К сожалению, документ в этом месте значительно отредактирован. Вполне вероятно, что оба считали, что британцы позволили им сбежать, и тот факт, что документ отредактирован, это подтверждает.

Но, как оказалось, Барбье не от чего было бежать, поскольку он даже не был целью операции "Selection Board". В следующем абзаце документа говорится: "Более того, поскольку Барбье был исключен из списка целей "Selection Board" по общему соглашению с 16-м (Гамбургским) разведуправлением, штабом разведотдела CIC и штабом EUCOM…"[911] Это предложение имеет решающее значение, поскольку оно ясно показывает, что Барбье находился под защитой как минимум трёх разведслужб союзников. Нет сомнений в том, что Барбье уже в какой-то степени работал на союзников, и они стремились защитить его, несмотря на то, что знали о чудовищности его преступлений. В отчёте ЦРУ, составленном в 1974 году, указывается, что Барбье, безусловно, работал на эту разведслужбу в 1946 году в качестве "ценного источника"[912]. Как показал совершенно секретный британский отчёт, опубликованный в декабре 1946 года, арест Барбье в Гамбурге в ноябре предыдущего года произошёл по ошибке: "В начале ноября полковник Беккер или Барбье, доктор Вилкеннинг и ещё один человек были непреднамеренно арестованы. Они сбежали в течение 24 часов, но не раньше, чем у них были изъяты записи с  множеством адресов"[913]. Возможно, этой троице просто позволили сбежать, хотя доказать это невозможно. Некоторое время спустя Барбье скажет американцам, что его арест в Гамбурге заставил его потерять "всякий интерес к британцам и всякую веру в их обещания"[914]. Неизвестно, какие обещания — если таковые были — британцы дали Барбье, но вполне возможно, что они гарантировали его свободу в обмен на ценную информацию.

Однако вскоре после операции "Selection Board" британцы решили Барбье арестовать[915]. К сожалению, у них не было ни малейшего представления о том, где скрывался бывший гестаповец, и в результате был арестован и допрошен Эмиль Хоффман. Хоффман сообщил британцам, что Барбье будет в Мюнхене в середине или конце мая и его можно будет найти в ресторанах "Humpelmayer" или "Roxy" с полудня до двух часов дня с 15 по 21 мая[916]. Хоффман предупредил британцев, что Барбье будет трудно поймать. "Прежде чем зайти в паб, Б. принимает меры предосторожности, — написал он 6 мая находясь в камере британской военной тюрьме в Бад-Ненндорфе. — Ни в коем случае нельзя гарантировать, что если полиция обнаружит его в пабе, то обязательно задержит. Он ловко избегает ареста, несмотря ни на какие обстоятельства". Хоффман также указал, что Барбье и его жена, "способная, умная, легко приноравливающаяся к любой ситуации и верная ему на сто процентов женщина", могли находиться в горах Райхенхалля, Берхтесгадена или Гармиша[917].

Но Барбье не было ни в одном из этих мест, и даже если бы британцы его арестовали и попытались завербовать, они бы вскоре обнаружили, что американцы их опередили. 28 марта 1947 года, через месяц после арестов, в ходе операции "Selection Board", Барбье, на железнодорожной станции Мемминген встретил знакомого. Этим человеком был Курт Мерк, бывший офицер Абвера из Дижона, сотрудничавший с Барбье во время войны, в борьбе с французским Сопротивлением[918]. Теперь же Мерк работал на CIC в Мюнхене под руководством Роберта С. Тейлора. Мерк сразу же оценил потенциальную пользу, которую Барбье мог принести CIC, и нанял его с одобрения Тейлора и его начальника, подполковника Дейла Гарви, который оговорил, что Барбье должен "разорвать любые связи с незаконными элементами из СС и лицами из списка "Selection Board""[919]. Барбье явно стремился произвести впечатление на своих новых работодателей, поскольку Тейлор считал его "честным, высокоинтеллектуальным и абсолютно бесстрашным  человеком"[920]. Но даже когда Барбье стал работать на CIC, другие подразделения этой спецслужбы все ещё пытались его арестовать. В апреле и мае CIC разыскивал Барбье в Штутгарте и Марбурге, и только в конце мая в штаб-квартире корпуса поняли, что их люди преследуют человека, который фактически стал одним из них. Тейлор разъяснил ситуацию своему начальству и попросил, чтобы его новому источнику "было позволено сохранять свободу, пока он работает на агентство". Он добавил, что "ценность Барбье как информатора бесконечно перевешивает любую пользу, которую он может принести в тюрьме"[921]. Отсутствие ответа из штаб-квартиры CIC было воспринято как фактическое одобрение, и Барбье вскоре стал неотъемлемой частью сети Мерка, носившей кодовое название "Büro Petersen" ("Бюро Петерсена").

Использование Тейлором преступника, подобного Барбье, не обязательно противоречило руководящим принципам CIC. В мае 1947 года CIC издал директиву, с пояснением, что, хотя желательно использовать агентов, чьи идеалы схожи с идеалами Соединенных Штатов, это не исключает возможности задействования информатора типа "зарежь своего соседа", если кажется, что от этого можно получить определенную выгоду. Под этим понимается, что для обеспечения адекватного охвата необходимо использовать все типы личностей"[922]. На самом деле, у CIC не было запрета на использование бывших нацистов, и поэтому, с его точки зрения, не было ничего плохого в том, что Тейлор и Гарви завербовали человека, подобного Барбье[923]. Даже если это вызывало определенное моральное сомнение, считалось, что разведывательную войну против коммунистов нельзя выиграть честным путём. Как мы увидим, американцы были не единственной страной, использовавшей нацистских преступников в качестве агентов разведки, и отказ от этого поставил бы их в невыгодное положение. Позиция CIC основывалась на проверенном временем принципе "враг моего врага — мой друг", сочетающимся с консеквенциалистским подходом, когда цель оправдывает средства. В войне против Советов лучшими агентами не всегда были обладатели безупречной репутации.

В течение всего 1947 года CIC был в восторге от работы Барбье. Сменивший Тейлора, специальный агент Камиль С. Хайду, сообщил, что Барбье снабжал "агентство чрезвычайно ценными сведениями". Новый агент Мерка был настолько впечатляющим, что вскоре стал его заместителем и возглавил часть сети, следившей за деятельностью французской разведки в американской и французской зонах Германии. Таким образом, Барбье снова работал против французов — изменился только его работодатель. "В этом качестве, — сообщал Хайду, — субъект до сих пор демонстрировал чрезвычайно впечатляющие результаты"[924].

Несмотря на его "хорошую работу", в CIC были люди, желавшие допросить Барбье о бывших эсэсовцах и членстве в ODS. В октябре оперативник штаба CIC приказал Гарви арестовать Барбье и доставить его в разведцентр Европейского командования (EUCOM) под Франкфуртом для "подробного допроса". Хайду и Гарви протестовали, поскольку такой шаг серьёзно ослабил бы сеть Мерка, но их протесты были проигнорированы. 11 декабря после нескольких недель все более настойчивых требований Барбье был арестован.

Следователей допрашивавших Барбье почти не интересовала его деятельностью во время войны. Вместо этого заданные ему вопросы касались контактов с бывшими эсэсовцами и послевоенными нацистскими группировками. Барбье находился под стражей пять месяцев, и хотя он признал, что был в Лионе, он, как и ожидалось, был крайне разборчив в рассказах о своей деятельности там и не признал, что служил в гестапо. Следователи могли бы оказать на него более жесткое давление, ведь Барбье как офицер гестапо разыскиваемый французами за массовые убийства находился в списке CROWCASS, — но американцы просто не хотели ничего знать. К маю они были готовы позволить ему возобновить прерванную арестом деятельность. CIC признал, что Барбье подпадает под категорию лиц подлежащих аресту, но не желал его заключения в тюрьму, поскольку "его знания о миссии корпуса, его агентах, средствах и т. д. слишком обширны". Если бы Барбье сбежал, он мог бы передать всю имеющуюся у него информацию другой разведслужбе. CIC не хотел рисковать, и 10 мая 1948 года Барбье было приказано вернуться в Мемминген[925].

Однако, прежде чем отправиться в путь, ему предстояло пройти ещё один допрос — со стороны французов. Прошлой осенью Луи Бибе, французский агент контрразведки, работавший в Германии, прослышал о том, что Барбье работает на американцев. После многих недель переговоров, CIC наконец разрешил французу допросить Барбье. Допрос состоялся 14 мая в старом офисном здании в Хёхсте, недалеко от Франкфурта. В присутствии сотрудника CIC Барбье, производивший впечатление "худого и крайне нервного человека", отрицал свою истинную личность. "Я сказал ему, что у нас есть неопровержимые доказательства того, что он Барбье, — вспоминал Бибе, — но он продолжал это отрицать". Ход допроса встревожил сотрудника CIC, прекратившего его всего через десять минут. Однако Бибе смог снова допросить Барбье 16 июля в Мюнхене, где обнаружил гораздо более уверенного в себе человека, признавшего, что он и есть Барбье. "Крепкий орешек", — заметил Бибе сотруднику CIC[926]. Главный вопрос касался тайны того, кто выдал Жана Мулена гестапо. Французы подозревали в этом и собирались судить Рене Арди, но, к их большому разочарованию, Барбье ничего им не сказал. "Они были готовы разорвать его на части, — вспоминал офицер CIC Джон Уиллмс. — Я бы сказал, что этот парень дразнил французов. Он чувствовал себя настолько уверенно, что мог дать им откровенные ответы"[927]. Барбье явно получил от CIC твёрдые гарантии, что его не передадут французам. CIC должен был сдержать своё слово, поскольку знал, что если он приобретет репутацию обманщика своих информаторов, такие источники сведений вскоре иссякнут[928].

В июне для сети Мерка был назначен новый куратор, офицер CIC по имени Эрхард Дабрингхаус, чья семья эмигрировала из Германии в Соединенные Штаты в 1930 году из-за отвращения его отца к нацизму. Дабрингхаус счел Барбье высокомерным и чересчур снисходительным, а его поведение порождением чувства неприкосновенности. "Вся ситуация показалась мне крайне непрофессиональной, — писал позже Дабрингхаус. — У меня сложилось впечатление, что я был всего лишь мальчиком на побегушках у Барбье и его друзей… По-видимому, именно он всем командовал"[929]. Барбье и Мерк также стали жадничать, и, несмотря на то что получали около 1.700 долларов в месяц, утверждали, что им нужно до 2.500 долларов (это около 35.000 долларов в 2007 году). "Дабрингхаус, вы должны довести до своего руководства, что для эффективной работы мне нужно больше денег, — заявил ему Барбье, — особенно наличных долларов. Я считаю, что заслуживаю больше, чем получаю, поскольку едва могу расплатиться со своими субподрядчиками"[930]. Но даже при зарплате в 1.700 долларов в месяц американцы не получали от Барбье должной отдачи. Однажды Дабрингхаус застал Барбье за диктовкой секретарю информации из газетного репортажа, выдаваемой за раздобытые им самим разведданные. Когда Дабрингхаус сделал ему замечание, Барбье пожаловался, что CIC оказывает слишком большое давление, чтобы быстро предоставлять достоверную информацию[931]. На самом деле, сеть Мерк-Барбье уже разваливалась, информаторы и источники были разбросаны по всей Восточной Европе, а их "продукт" часто был сомнительного качества. Деятельность сети также осложнялось наличием трёх отдельных функций, каждая из которых была чрезмерно амбициозной. Помимо шпионажа за Советским Союзом, группа должна была заниматься контрразведкой против французов, а также следить за деятельностью Коммунистической партии в Баварии[932]. В это время самым большим предполагаемым успехом Барбье стало разоблачение добычи урана чехами, что указывало на советский проект по созданию атомного оружия. Дабрингхаус был в восторге, но, как позже выяснилось, чехи добывали уран ещё до войны и эти разведданные, возможно, не были такими уж сенсационными[933]. К октябрю штаб-квартира CIC устала от этой сети и хотел её закрыть, но предоставила 3-месячную отсрочку. Барбье и Мерк изо всех сил старались оправдать своё место в штате CIC, но, наконец, в апреле 1949 года "Büro Petersen" было расформировано[934]. Однако один человек из сети всё же остался информатором — Барбье.

В то время как Барбье продолжал предоставлять информацию о баварских коммунистах, французы возобновили требования о привлечении "Лионского мясника" к ответственности. 14 мая 1949 года парижская газета опубликовала статью под заголовком: "Арестуйте Барбье, нашего мучителя!". В статье сообщалось, что Барбье сейчас является "мирным бизнесменом в Мюнхене", и что две организации французского Сопротивления обратились американскому послу в Париже с требованием о его выдаче[935]. Штаб-квартира CIC приказала кураторам Барбье прекратить с ним "административное" сотрудничество, но сохранить связь[936]. Капитан Евгений Кольб из отдела CIC в Аугсбурге, курировавший Барбье, отреагировал на это негативно и заявил, что, хотя Барбье признался в применении "принуждения во время допросов", он никогда никого не пытал. Кольб также самоуверенно отметил, что если бы французские власти действительно считали Барбье военным преступником, "почти наверняка субъект [т. е. Барбье] уже был бы экстрадирован". Более того, Кольб считал Барбье "самым надёжным информатором" и не собирался его выдавать[937]. Позиция Кольба — если он действительно верил утверждениям Барбье — не была необоснованной. Французы не запрашивали экстрадицию, и передача, казалось бы, надёжных агентов только на основании статьи в парижских газетах была не лучшим способом управления разведслужбой в условиях новой холодной и грязной войны. Хотя Кольб об этом не говорил, всегда существовала опасность того, что если Барбье передадут французам, он просто расскажет им все, что знает об американских операциях. Штаб-квартира CIC явно приняла основную аргументацию Кольба, поскольку в течение следующих шести месяцев, до января 1950 года, Барбье не упоминался ни в одной из переписок между штаб-квартирой CIC и его отделом в Аугсбурге.

Франция не обращалась с официальным запросом о выдаче Барбье до 7 ноября 1949 года, когда её посольство в Вашингтоне направило в Государственный департамент официальную ноту, настаивая на том, чтобы "этот военный преступник был арестован и предстал перед французским правосудием". Американцы уклонились от ответа и заявили французам, что им необходимо обратиться к Верховному комиссару США в Германии (HICOG) через французского Верховного комиссара в Баден-Бадене[938]. Однако французы не собирались сдаваться, особенно учитывая, что вскоре должен был начаться суд над Рене Арди, который, как ожидалось, привлечёт к Барбье внимание общественности. 2 марта 1950 года Франция направила ещё один официальный запрос через офисы Верховных комиссариатов двух стран. Удивительно, но HICOG утверждал, что никогда не слышал о Барбье, и что "вывод из нескольких сообщений французских властей о том, что Барбье предоставлено убежище в американской зоне, необоснован и неоправдан"[939]. Даже если бы HICOG был искренен, установить наличие какой-либо связи с Барбье было бы несложно, просто обратившись в EUCOM и его разведцентр. Поскольку он этого не сделал, и при этом сообщил французам, что попытки отследить Барбье "оказались безуспешными", наилучшая оценка действий HICOG — это его некомпетентность[940]. В худшем случае, HICOG участвовал в заговоре с целью сокрытия правды, но документы этого не подтверждают. Наиболее разумное объяснение заключается в том, что американцы были неискренни и тянули время — тактика, которую они использовали с тех пор, как французы проявили интерес к Барбье.

В апреле начался суд над Рене Арди, и во время процесса неизбежно всплыло имя Барбье. Адвокат Арди назвал Барбье человеком, "получавшим удовольствие от пыток французских патриотов", а судья окрестил его "зловещим мучителем и военным преступником"[941]. Французский сенат и пресса поддержали подобные настроения, и к началу мая HICOG в частном порядке признал, что его опровержение французского утверждения о том, что американцы укрывают Барбье, "точно, насколько это возможно в рамках официальной информации, имеющейся в нашем штабе"[942]. Это стало лишь подтверждением вероятности того, что в распоряжении американцев имелось множество неофициальной информации. Но несмотря на растущее давление, американцы по-прежнему мало что предпринимали, и вскоре даже их посольство в Париже стало выражать недовольство. "Мы хотим, чтобы в HICOG поняли, что этот вопрос по-прежнему вызывает у нас смущение, — написал чиновник посольства Вудрафф Уоллнер в HICOG в июне. — Проблема в том, что делать с широко распространенным убеждением, что Барбье не только работал на нас в прошлом, но и продолжает делать это в настоящее время, и что мы препятствуем его экстрадиции"[943].

К концу 1950 года HICOG, EUCOM и CIC стало ясно, что необходимо принять какое-то решение. Пока его работодатели обсуждали этот вопрос, Барбье вместе с семьей разместили в конспиративной квартире CIC в Аугсбурге, и он продолжал свою разведывательную деятельность. Но несмотря на гарантии, предоставленные ему CIC, Барбье все больше беспокоился, что французы могут его попросту похитить, что было вполне вероятным. Новый куратор Барбье в CIC, Герберт Бехтольд, заметил изменения в поведении Барбье и его семьи. "Они были полностью в нашей власти, — вспоминал Бехтольд. — Барбье глубоко возмущало то, что он не был хозяином своей судьбы. Он был тревожен, неуверен в себе, подавлен. Он чувствовал, что у него нет будущего, на которое можно было бы надеяться"[944].

В конце года для Барбье и CIC появился выход. В декабре лейтенант Джон Хоббинс из отдела CIC в Аугсбурге посетил офис CIC в Зальцбурге. Там он обнаружил, что его коллеги с 1947 года проводят операцию, которая могла бы решить проблему с Барбье и его семьей. "430-й отряд CIC в течение последних трёх лет использовал так называемую "крысиную тропу" для эвакуации нацистов в Центральную и Южную Америку без серьёзных последствий", — сообщил Хоббинс. Эта "крысиная тропа", использовавшаяся для вывоза информаторов CIC из Европы, контролировалась спецагентом Джорджем Нигоем, пообещавшим Хоббинсу, помочь отделу CIC в Аугсбурге вывезти их человека. В своём отчёте Хоббинс также рассказал начальству о технических особенностях этой "крысиной тропы", включая стоимость переправки, составлявшую 1.000 долларов с человека, хотя за 1.400 долларов было доступно "VIP-обслуживание". Маршрут "крысиной тропы" проходил из Германии через Австрию в Италию и заканчивался в Генуе. Единственное, что Хоббинсу не сообщили, это личность человека, управлявшего "крысиной тропой". Хоббинс, возможно, о нём и не слышал, но такой нацист, как Клаус Барбье, вполне мог о нём знать, потому что этим человеком был не кто иной, как Крунослав Драганович.

О "крысиной тропе" и использовании Драгановича CIC написано много. Сегодня термин "крысиная тропа" часто применяется ко всем маршрутам, которые нацисты использовали для бегства из Европы. Это вводит в заблуждение, поскольку этот термин в то время не использовался, а также предполагает, что маршруты были четко определены, чего, как мы видели, вовсе не было. В 1940-х и 1950-х годах этот термин фактически применялся ко всем маршрутам, которые американцы использовали, чтобы вывести своих информаторов подальше от опасности. Например, одна группа CIC управляла "крысиной тропой", проходившей из Венгрии в Австрию и не имела никакого отношения к Драгановичу[945]. Более того, "крысиная тропа", управляемая CIC в Зальцбурге, не была методом, с помощью которого американцы цинично помогали десяткам нацистов сбежать, а тайным способом оказания помощи перебежчикам и информаторам, предоставившим полезную информацию Соединенным Штатам. Те, кто пользовался "крысиной тропой", не были нацистскими военными преступниками, а людьми, которые, по мнению CIC, действительно заслуживали, "поощрения и награды"[946]. Поскольку формальный путь предоставления гражданства США предполагал бы слишком много неудобных вопросов со стороны бюрократов Государственного департамента и Службы иммиграции и натурализации, "крысиная тропа" была тайным, но надежным способом помочь тем, кто им помогал. Несмотря на использование такого преступника, как Драганович, мотивы создания "крысиной тропы" на самом деле были продиктованы порядочностью и желанием избежать репутации организации, плохо обращающейся с перебежчиками и информаторами. CIC был просто одним из клиентов Драгановича, и для сотрудников этой разведслужбы того времени оплата услуг такого человека, как Драганович, имела большой практический смысл. Джим Милано, сотрудник CIC, создавший "крысиную тропу", позже утверждал, что был полностью осведомлен об этих проблемах. "Все, кому мы помогаем, являются только добросовестными перебежчики из Советского Союза, — вспоминал он свои слова. — Никаких нацистов, СС, СД, ничего подобного, никаких военных преступников. Мне не нравится мысль о том, что мы могли субсидировать другие операции Драгановича […], но, по крайней мере, мы ограничивали наши дела исключительно собственными интересами"[947]. Конечно, легко усомниться в словах Милано, но нет никаких доказательств того, что "крысиная тропа", созданная 430-м оперативным центром в Зальцбурге, использовалась для перевозки нацистов — за одним заметным исключением.

Примерно 25 января 1951 года EUCOM дал разрешение для Барбье и его семьи использовать "крысиную тропу", чтобы добраться до Боливии[948]. С тех пор и до марта различные американские агентства стали создавать новую личность под именем "Клаус Альтманн", именем, которое, вероятно, было выбрано Драгановичем. CIC предоставила Консультативному совету по путешествиям и туризму США (TTAB) ложную информацию об "Альтманне", благодаря чему Барбье получил вместо паспорта временный проездной документ под номером 0121454. TTAB также выдал австрийскую транзитную визу и разрешение на въезд в Триест. В Мюнхене итальянское консульство выдало "Альтманнам" туристическую визу для проезда через Италию в Геную. К концу февраля все было готово, и 9 марта Джордж Нейгой и ещё один спецагент CIC сопроводили "Лионского мясника" и его семью из Аугсбурга в Зальцбург[949]. После двух суток проведённых в австрийском городе семья отправилась поездом в Триест. Барбье вспоминал, что на австрийско-итальянской границе пограничник заметил что-то неладное с его документами. "Послушайте, — умоляла Барбье, — у меня двое детей". На что пограничник в конце-концов ответил: "Проезжайте, я больше не хочу вас видеть". Барбье заверил его, что этого не произойдет[950]. Семья прибыла в Геную 12 марта и разместилась у Драгановича в отеле "Nazionale"[951]. Затем священник лично сопровождал Барбье по Генуе, оформляя следующий пакет документов, включая иммиграционную визу в Боливию, разрешение на поездку от Красного Креста и аргентинскую транзитную визу. Когда Барбье спросил Драгановича, почему он ему помогает, хорват ответил: "Мы должны иметь своего рода резерв, на который мы сможем опереться в будущем"[952]. Одиннадцать дней спустя, 23 марта, Клаус Барбье и его семья сели на итальянское судно Corrientes, направлявшееся в Буэнос-Айрес. 3 апреля отдел CIC в Аугсбурге поздравил всех с "чрезвычайно эффективным" решением вопроса "окончательного распоряжения чрезвычайно деликатным лицом". "Дело считается закрытым", — с некоторым облегчением говорилось в отчёте[953]. Менее чем через 32 года оно будет вновь открыто с впечатляющими результатами, но на данный момент "Лионский мясник" был в безопасности.

Клаус Барбье был не единственным нацистским военным преступником, которого США использовали в своей разведывательной войне против коммунизма. И, как мы увидим, Соединенные Штаты не были единственной страной, использовавшей людей типа Барбье. На самом деле, отказ от использования нацистов был скорее исключением, чем правилом, и любая страна, пенявшая другой за это, почти наверняка проявляла лицемерие. Британцы, французы и русские использовали людей, которых следовало бы посадить в тюрьму, но во время "холодной войны" считалось вполне приемлемым отложить в сторону такие тонкости, как "справедливое возмездие". Сегодня легко сокрушаться по поводу подобной деятельности, но это значит игнорировать полезность шпионов и масштаб предполагаемого риска, с которым сталкивались союзники во время противостояния с Советским Союзом. Совершенно неважно, было ли это восприятие впоследствии опровергнуто, потому что такие апостериорные доказательства не были доступны таким людям, как Кольб и Дабрингхаус. Поскольку многие нацистские преступники, такие как Барбье, имели доступ к информации за "железным занавесом", было разумно придерживаться положения, требующего совершения грязных сделок во имя высших благ демократии и либерализма. Также не имеет значения, оказались ли полученные от этих агентов разведданные бесполезными, поскольку это невозможно было установить до их использования.

Безусловно, в разведывательном сообществе были те, кто считал, что старые добрые шпионы будут в холодной войне бесполезны. Одним из них был офицер MI6 Уилфред "Биффи" Дандердейл, который в 1939 году тайно провёз в Лондон "в тщательно охраняемом дипломатическом вещмешке", захваченную поляками, неповреждённую немецкую шифровальную машину "Enigma"[954]. В августе 1945 года Дандердейл провёл несколько встреч с сотрудниками OSS во Франции, на которых выразил свою убеждённость в том, что "невозможно обеспечить какой-либо регулярный и надёжный поток разведывательной информации о России путём проникновения туда агентов". Дандердейл придерживался мнения, что лучший способ добиться результатов — это разработка и применение новых технологий, и во многом он оказался прав[955]. Французы также мало верили в эффективность агентов и сообщили OSS, что, по их оценкам, не менее 95% их агентов, действующих в советской зоне оккупации Германии, на оккупированной СССР территории стран Восточной Европы и даже во французской зоне оккупации Германии, являются двойными агентами. Французы подозревали, что такой высокий процент характерен и для разведслужб других стран. "В свете этого убеждения, — сообщал Филип Хортон из миссии OSS во Франции, — они возлагают почти все свои надежды на получение разведывательной информации о России на технические службы и системы перехвата"[956]. Американские разведывательные службы в отношении агентуры были менее циничны, в результате чего многочисленных бывших нацистов, преступников или нет, приходилось использовать, чтобы иметь хоть какой-то шанс собрать ценную информацию. Такие разведслужбы, как Координационный центр по контрразведке (Counter Intelligence War Room, SCI) при Верховном штабе союзных экспедиционных сил (Supreme Headquarters Allied Expeditionary Force, SHAEF), настолько стремились использовать бывших нацистов, что вскоре оказались в противоречии с руководящими принципами оккупационного правительства США. Ещё в августе 1945 года капитан Эрик В. Тимм из SCI в Мюнхене пожаловался своему руководству, что "список запрещенных к найму лиц разросся настолько, что на работу нельзя принять ни одного бывшего члена нацистской партии или офицера армии, не говоря уже о сотрудниках Германской разведслужбы [German Intelligence Services, GIS]"[957].

Одним из нацистов, работавших на Соединенные Штаты, был Вильгельм Хёттль, которого почти сразу после ареста в мае 1945 года использовали в качестве информатора. Уже в августе ходили разговоры об "эксплуатации Хёттля" в SCI, но из-за многочисленных слухов о его полной ненадежности американцы решили его не использовать[958]. Вместо этого Хёттля поместили в лагерь для интернированных, где он работал "местным осведомителем". Это означало, что у него была возможность узнать от своих солагерников огромное количество информации об операциях СС и СД, знания, которые он с успехом применил в последующие годы[959]. В октябре 1947 года Хёттля перевели из лагеря в Зальцбург, где он ожидал суда в австрийском народном суде в Вене. Однако благодаря посредничеству Ирис Шайдлер хитрый Хёттль сумел убедить главу местного отдела CIC в том, что он может быть полезен, и поэтому его отпустили при условии, что он будет информировать американцев о своей деятельности[960]. Хёттль приступил к созданию своей частной разведывательной сети, и к осени 1948 года убедил CIC спонсировать две группы агентов под кодовыми названиями "Mount Vernon" и "Montgomery"[961]. Первая была направлена на проникновение в Венгрию, где Хёттль ранее бывал, а вторая стремилась собирать разведданные в советской зоне оккупации Австрии. Будучи австрийским офицером разведки, работавшим в Венгрии, на первый взгляд Хёттль казался идеальной фигурой для такой роли, но на самом деле это было не так. Собранная Хёттлем "разведывательная информация" была крайне скудной и в значительной степени сфабрикована им самим или пересказана из газетных статей. Кроме того, он растратил средства, предназначенные для оперативных целей, и, что ещё хуже, американцы сильно подозревали, его в сотрудничестве с противоположной стороной. "Расследование и слежка установили, что Хёттль поддерживал связь с советской разведкой, — говорилось в одном из отчётов CIC, — поэтому возникло очень сильное подозрение, что Хёттль действовал как двойной агент под советским контролем"[962].

В августе 1949 года CIC разорвала контакты с Хёттлем и его группами, содержание которых обходилось в 2.600 долларов в месяц. "Хёттль считается отличным разведчиком, — писал Джим Милано, — но чрезвычайно опасным"[963]. Понятно, что Хёттль резко отреагировал на столь быстрое прекращение сотрудничества и финансирования. "За 10 месяцев нашей работы мы предоставили вам 618 донесений от "Montgomery" и 1.600 донесений от "Mount Vernon", — сообщил он Милано. — Что касается качества этих донесений, вы должны признать, что я, как бывший высокопоставленный сотрудник немецкой секретной службы, смог составить довольно точное мнение"[964]. Высокомерие Хёттля было безграничным, но, по правде говоря, он являлся не более чем мастером словесных перепалок, которому на какое-то время удавалось убедить менее опытных американских разведчиков в ценности своей деятельности. Регулярная смена персонала в CIC означала, что такие люди, как Барбье и Хёттль, могли позволить себе сочинять множество небылиц, но американцы вскоре поняли, в чём дело. А вот среди тех, кто не понял, был Симон Визенталь, который, как мы видели, использовал Хёттля в качестве источника и именно благодаря этим отношениям наши знания о послевоенных сетях побега нацистов были так искажены. Связь между этими двумя людьми также стала причиной искажения другого элемента этой истории, к которому мы вернёмся позже.

Если у CIC и были какие-то сомнения по поводу найма бывших нацистов, то у Хёттля их не было ни малейшего. Важной фигурой в сети "Montgomery" был Карой Ней, венгерский немец, служивший в венгерской армии до 1943 года. Под руководством Хёттля Ней вступил в СС, и в октябре 1944 года он создал полковую группу СС "Ney", которой было поручено "ликвидировать евреев, пораженцев, диверсантов и других лиц внутри Венгрии"[965]. Ней также поддержал свержение адмирала Хорти, дерзко осуществленное другим спонсором Нея, Отто Скорцени[966]. 1 марта 1945 года группа Нея захватила восемь сбитых американских летчиков, и после того, как он передал троих немцам, остальные были казнены недалеко от деревни Сур, примерно в 50 милях к западу от Будапешта. В 1946 году Ней и пятеро членов его подразделения предстали перед судом, и Ней был приговорен к смертной казни. Однако в августе его приговор был заменен пожизненным заключением, и в течение следующего года он был освобожден и даже сформировал Альянс ветеранов Восточного фронта (Keleti Arcvonal Bajtársi Szövetség, KABSz) при якобы поддержке CIC, Ватикана и Франко. Целью KABSz было создание подпольной антисоветской группы сопротивления в Венгрии, и, согласно одному сообщению, он получил 275.000 австрийских шиллингов от "американских разведывательных служб для предварительной организации работы". Ней, базируясь в Зальцбурге, создал Центр подготовки партизан (Partisan Training Center) в 50 милях к востоку, в Гмундене, где, как предполагалось, его соратники поддерживали связь с CIC[967]. Весьма вероятно, что Ней пользовался поддержкой американцев или, по крайней мере, они закрывали глаза на происходящее, поскольку операция такого масштаба не могла быть проведена без их ведома.

В 1948 году Хёттль нанял Нея оперативником для сети "Montgomery", за что тот получал 7.000 шиллингов в месяц. Кроме того, CIC обеспечил продовольствием группу из десяти человек, что свидетельствует о том, что американцы продолжали поддерживать партизан Нея[968]. Однако, вскоре Ней и Хёттль не поладили, последний обвинял венгра в наличии комплекса фюрера, что, вероятно, было правдой[969]. Также существовало сильное подозрение, что Ней работал ещё и на французскую разведку, подозрение, практически подтвердившееся тем фактом, что Ней дважды встречался с генералом Пьером Кёнигом, французским военным губернатором в Германии,[970] и что у него также был французский паспорт, позволявший ему въезжать в Италию[971]. В январе 1949 года Ней попросил Хёттля выдать ему 20.000 шиллингов, чтобы он мог навестить Франко в Испании, но Хёттль отказал. В результате Ней был отчислен из "Montgomery" за "оперативную некомпетентность" и переведен во французскую зону оккупации Австрии, что ещё раз указывало на его связь с французскими разведслужбами[972]. Хотя эти двое больше никогда не работали вместе, Хёттль следил за деятельностью Нея. В марте 1949 года он отметил, что французы приказали венгру "прояснить" контакты бывших нацистов с Ватиканом, в связи с их эмиграцией в арабские государства, Испанию и Южную Америку[973].

Если это правда, то это однозначно свидетельствует о том, что французы не только выявляли сети побегов нацистов, но и использовали для этого нацистского преступника, столь же кровожадного, как Клаус Барбье. Французы, должно быть, осознавали этот двойной стандарт, и, возможно, именно поэтому они не настаивали на выдаче Барбье так решительно, как могли бы, опасаясь, что американцы раскроют факт использования ими нацистов, поскольку Ней был не первым, кого французы наняли. В марте 1946 года Управление стратегических служб (OSS) сообщило, что французская разведслужба BDOC освобождает бывших сотрудников гестапо с целью их эксплуатации. Американцами источник этой информации был оценен как "проверенный и надежный… с хорошими контактами во Франции и Германии"[974].

Барбье, Хёттль и Ней составляли небольшую часть нацистских военных преступников, которых американские разведслужбы, такие как CIC, нанимали после войны. В их число входил и Роберт Ян Вербелен, член фламандских СС, ответственный за гибель по меньшей мере 101 человека в результате террористических актов в Бельгии во время войны. Будучи руководителем Корпуса безопасности (Veiligheidskorps), Вербелен лично совершил некоторые из этих убийств, включая нападения с использованием ручных гранат на кафе и бары. За свои действия он был награжден германским Военным крестом за заслуги, получил звание гауптштурмфюрера, а после войны заочно был приговорен бельгийским судом к смертной казни. Тем не менее, в 1946 году Вербелен был нанят отделом CIC в Австрии для участия в реализации проекта "Newton", операции по внедрению осведомителей в австрийскую Коммунистическую партию. Неудивительно, что среди источников информации Вербелена было множество нацистских преступников, и к концу 1950 года операция была прекращена, хотя сам Вербелен продолжал поставлять CIC сведения до середины 1950-х годов[975].  В 1959 году Вербелен получил австрийское гражданство, но шесть лет спустя был привлечён к суду за преступления совершённые во время войны. Сенсационно он был оправдан, и оставался на свободе до своей смерти в 1990 году.

Очевидно, что работа на союзников часто была столь же эффективным средством побега для нацистских военных преступников, как и тайная эмиграция в Южную Америку. В некотором смысле, это было даже лучше, поскольку преступники часто могли оставаться в своей стране и пользоваться защитой разведслужбы, на которую они работали. Одним из нацистов, которому понравилось такое обращение, был Хорст Копков, бывший гауптштурмфюрер гестапо, арестованный британцами в деревне на побережье Балтийского моря 29 мая 1945 года. Почти сразу после его задержания британцы поняли, что наткнулись на ценного человека, поскольку Копков во время войны занимался поиском вражеских шпионов и диверсантов, в число которых, естественно, входили и агенты британской спецслужбы SOE (Управления специальных операций). Будучи главой структурного подразделения гестапо Referat IV A 2, Копков отвечал за жестокие допросы таких агентов и их последующую "экспансию" в концентрационные лагеря, такие как Бухенвальд и Равенсбрюк. По некоторым оценкам, Копков был ответственен за гибель около 300 агентов союзников, включая знаменитых Виолетту Сабо и Нур Инаят Хан. Ещё одной его жертвой стал агент MI6 майор Франк Шамьер, десантировавшийся в Германию, но почти сразу же захваченный и находившийся в Заксенхаузене и Равенсбрюке, где и погиб[976]. Помимо организации подобных казней, Копков был хорошо осведомлен о контрразведывательных операциях RSHA против британцев и русских. В Голландии гестапо в противоборстве с SOE добилось значительных успехов в рамках операции "North Pole", в ходе которой оно передавало в Лондон радиограммы содержащие дезинформацию. Сокрушительным результатом этой операции стало задержание 54 британских агентов, 47 из которых при участии Копкова были казнены[977]. Против поддерживаемой Советским Союзом шпионской сети "Красная капелла" Копков действовал столь же эффективно. Он лично арестовал многих ведущих членов группы, включая первого лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, служившего в штабе Люфтваффе. Именно Копков санкционировал пытки таких людей, как Шульце-Бойзен, казнённого в тюрьме Плётцензее в Берлине в декабре 1942 года[978].

Копков был достаточно хитер, чтобы дать британцам то, чего они хотели. "Копков полностью осознавал своё положение, — сообщали допрашивавшие его следователи, — и знает, что ему вряд ли удастся что-либо скрыть или как-то завуалировать свою деятельность. […] Он считает, что единственный шанс на более мягкое наказание — это рассказать как можно больше. Он также заявляет, что полностью готов сделать любое требуемое заявление о лояльности"[979]. Последнее, безусловно, создает впечатление, что Копков либо предлагал свои услуги, либо с энтузиазмом принял предложение. В любом случае, Копков определенно говорил то, что от него хотели услышать. Британцы даже предоставили ему его бывшую секретаршу, фрейлейн Берту Розу, и вместо традиционного формата вопросов и ответов допрос состоял лишь из того, что британские офицеры слушали, как Копков диктует фрейлейн Розе. "Ему была предоставлена практически полная свобода, — говорилось в отчёте, — и его редко прерывали"[980]. Копков, казалось, отклонился от истины только в деле майора Шамьера, заявив, что тот погиб во время авианалета в Берлине. Сотрудники разведки, по-видимому, поверили этому, возможно, потому что внутренне ликовали от объёма информации, предоставленной им Копковом. Бывший сотрудник гестапо даже рассказал им о советских заговорах против Британии, сообщив о существующих "радиодоказательства" — данных, собранные путем перехвата радиограмм[981]. В какой-то момент информация оказалась настолько ошеломляющей, что один из следователей задался вопросом, "не пытается ли Копков намеренно посеять подозрения между англичанами и русскими или он действительно приводит факты"[982].

Пока британские сотрудники разведки допрашивали Копкова, британские следователи по военным преступлениям пытались его отыскать. Среди них была Вера Аткинс, сотрудница SOE, инструктировавшая многих агентов, чьи казни курировал Копков. Служа в офисе главного военного прокурора, Аткинс в течение 1946 года все чаще сталкивалась с упоминанием имени "Копков". К лету она выяснила масштабы преступлений Копкова, и в августе перед отъездом в Лондон направила срочное обращение в отделение "Haystack" Британской группы по расследованию военных преступлений в Северо-Западной Европе:

Копков разыскивается в связи с гибелью британских агентов в нацистских концлагерях, в частности в Нацвайлере и Дахау. Все отчёты и документы о захваченных агентах были отправлены Копкову. Он приказал перевести их в концлагеря и ликвидировать. В случае ареста, пожалуйста, сообщите об этом ВМА [Вере Мэй Аткинс] в Великобританию. Последнее упоминание о нём относится к RSHA Amt IV[983].

В сентябре Аткинс была потрясена, узнав от одного из подозреваемых в военных преступлениях, которого она допрашивала, что Копков находится в руках британцев. Она сообщила в "Haystack", что Копков, вероятно, находится в лагере MI5 в британской зоне оккупации в Бад-Ненндорфе. Но если люди из "Haystack" действительно и задали какие-либо вопросы, то, скорее всего, их вежливо отклонили.

Захват Копкова британцами не был особенно секретным событием. В октябре 1945 года Бюро контрразведки Британской рейнской армии (British Army of the Rhine, BAOR) выпустило один из своих выходящих раз в две недели информационных бюллетеней, в котором говорилось, что информация "от Копкова и других офицеров" помогает британцам составить "подробную картину о Amt IV division". Хотя этот информационный бюллетень был помечен как "Секретный", а не "Совершенно секретный", как многие другие документы, он получил довольно широкое распространение[984]. В июле 1945 года британская армейская служба занимавшаяся арестами даже сообщила в не имевшей уровень секретности телеграмме в Контрольную комиссию Германии сумму денег, изъятую у Копкова при аресте — 3.108 рейхсмарок[985]. Наконец, 15 марта 1946 года в письме юридическому отделу британской группы по военным преступлениям, Бюро контрразведки сообщило что Копков содержится в Бад-Ненндорфе "и, вероятно, останется там на некоторое время", что было обтекаемой формулировкой. В письме также упоминалось, что американцы были заинтересованы в показаниях Копкова, и Бюро пообещало сообщить в юридический отдел, когда Копков будет готов к переводу[986]. Поскольку это письмо было составлено за пять месяцев до того, как Аткинс обратилась в "Haystack", ясно, что её коллеги в юридическом отделе не были полностью осведомлены о ситуации. Было ли это случайностью или преднамеренным действием, сказать сложно. В очередной раз, кажется, привлекательным придерживаться позиции осознанного цинизма, и в данном случае это, вероятно, правильно, поскольку существовала огромная разница во взглядах британских разведчиков и британских следователей по военным преступлениям. Последние все ещё были под впечатлением закончившейся войны, в то время как первые готовились к следующей. Это не означает, что разведслужбы были дальновидны или что сотрудники групп по расследованию военных преступлений были безнадежными ретроградами, но разница в видении перспектив, безусловно, существовала. Чувство справедливости было общим для всех, но для офицера разведки такой человек, как Копков, был гораздо ценнее живым, чем на виселице. Учитывая как относительно неэффективные усилия по поиску военных преступников, так и операции, подобные "Fleacomb", в результате которых многие нацисты были освобождены, разве нельзя было пощадить какого-нибудь нацистского массового убийцу, чтобы тот помог в борьбе против коммунизма? Такая логика, хоть и жестока, но вполне понятна.

Копков содержался в Бад-Ненндорфе до 1947 года. По словам его жены Герды, с ним хорошо обращались, и супругам даже разрешали видеться наедине. "Они были очень добры к нам, — вспоминала Герда. — Однажды они привели его ко мне и забыли забрать. Мы долгое время были вместе". Во время одной из их первых встреч в 1946 году Копков убедил свою жену, что она должна отказаться от своей приверженности национал-социализму. "Я всё ещё была нацисткой, даже тогда, — вспоминала она. — Но он сказал, что сейчас это не так важно"[987]. Герда была удивлена быстротой перемены взглядов Копкова, но, поскольку альтернативой была смертная казнь, у бывшего офицера гестапо не было особого выбора. Хотя свидания с женой, возможно, были приятными, встречи Копкова со следователями по военным преступлениям доставляли ему гораздо меньшее удовольствие. Копков был трижды допрошен: дважды британцами и один раз норвежцами. Во время одного из допросов британцы задали ему вопрос о судьбе майора Шамьера. Когда было упомянуто это имя, Копков, как говорят, чуть не упал в обморок и сказал: "Я ничего об этом не знаю", после чего попросил стакан воды. Копков не отрицал, что принимал участие в допросе агента MI6, но настаивал на своей версии о том, что Шамьер погиб во время авианалета. Следователи по военным преступлениям ему не поверили, но поскольку он находился под защитой MI6, они мало что могли сделать. Вера Аткинс также допросила Копкова и убедилась в его виновности в "исчезновении" нескольких своих агентов. Несмотря на перевод в Лондон в середине 1947 года, группа по расследованию военных преступлений продолжала интересоваться Копковым, рассчитывая, что после после того как разведка выжмет из него всё что нужно, гестаповца можно будет привлечь к ответственности[988].

К концу года MI6 явно устала от требований привлечь Копкова к ответственности. Пришло время его припрятать. В июне 1948 года подполковник Патерсон сообщил группе по расследованию военных преступлений плохие новости. Копков, как он сообщил, был отправлен в Лондон для "специального допроса", но по прибытии "у него обнаружили высокую температуру, и через два дня его отправили в больницу, где, к сожалению, он умер от бронхопневмонии, прежде чем от него удалось получить какую-либо информацию". Патерсон приложил копию свидетельства о смерти и добавил, что Копков был похоронен вместе с другими немецкими военнопленными на военном кладбище[989].

Два года спустя в доме вдовы Копкова в Гельзенкирхене в Германии появился некий "Петер Кордес". "Дядя Петер", как дети Копкова теперь вынуждены были называть своего отца, поступил на работу на текстильную фабрику в британской зоне оккупации, хотя его настоящей работой была служба в MI6. Чтобы сохранить свою маскировку, Копкову и его жене даже приходилось спать в отдельных кроватях. Копков стал директором фабрики, но часто совершал поездки за границу. Точно неизвестно, что он делал для британцев, но весьма вероятно, что он организовывал разведывательную сеть за "железным занавесом". Также неизвестно, как долго "Петер Кордес" действовал в качестве британского агента, но тот факт, что в 1956 году он сменил имя на "Хорст Копков-Кордес", предполагает, что его работа на разведку могла закончиться примерно в это время. До своей смерти от, как ни парадоксально, пневмонии в 1996 году Копков в основном не привлекал внимание следственных органов или журналистов. Однако в 1986 году его обнаружил продюсер телевизионного документального фильма Роберт Маршалл. Копков согласился поговорить с продюсером, но только неофициально, и Маршалл вспоминал, как "он долго и яростно кричал и в какой-то момент заявил, что британцы обыскали все свои тюрьмы в поисках отбросов общества и заставили их десантироваться во Францию, поэтому их уничтожение, по сути, было услугой британцам"[990]. Такое заявление указывает на то, что Копков всегда отрицал чудовищность своих преступлений.

Оценка тяжести преступлений нацистов — сложная и, возможно, ненужная задача, а сравнение числа убитых ими людей слишком часто сводит оценку преступников и их преступлений к своего рода рейтинговой таблице. Такой статистический подход к измерению моральной порочности показал бы, что убийство ста человек в сто раз хуже, чем убийство одного человека, тогда как с моральной точки зрения массовое убийство не является бóльшим преступлением, чем убийство одного человека. Грех один и тот же, но повторяющийся, и именно это повторение суды справедливо принимают во внимание. Однако, сравнивая такого человека, как Хорст Копков, с очередным военным преступником, завербованным британской разведкой, возникает соблазн заявить, что как статистический масштаб, так и уровень аморальности преступлений Копкова незначительны по сравнению с действиями Виктора Арайса.

В 4.00 утра воскресенья, 30 ноября 1941 года, немецкие войска и латышские полицейские вошли в еврейское гетто в Риге. Латыши принадлежали к одноименной зондеркоманде "Arājs", подразделению СД, принимавшему тем летом участие в многочисленных погромах с момента вторжения нацистов в Латвию. Подразделение численностью 300 человек было названо в честь своего командира, Виктора Арайса, 31-летнего штурмбаннфюрера СС, юриста по образованию служившего в латвийской полиции, и открыто сотрудничавшего с властями во время советской оккупации. Однако, позже Арайс утверждал, что его приверженность коммунизму ослабла, когда он столкнулся с ним на практике, и к моменту входа немцев в Ригу он был готов принять новую политическую идеологию, которую те принесли с собой. 1 июля Арайс явился к Францу Шталекеру, командиру айнзацгруппы А, и предложил свои услуги, как командира разношерстной команды из студентов, полицейских, членов националистических братств и бывших солдат[991]. Среди этих людей был латвийский национальный герой Гербертс Цукурс, в 1930-х годах восхитивший своих соотечественников одиночными перелетами на дальние расстояния, в Гамбию и Токио. Хотя Рейнхард Гейдрих не желал создания местных специализированных отрядов по уничтожению евреев и коммунистов, он всё же советовал, что "вместо них было бы целесообразно устраивать народные погромы". Поэтому Арайс и его люди вскоре оказались добровольными пособниками кровожадной айнзацгруппы, которой было поручено уничтожать евреев и других "нежелательных лиц"[992]. В Бикерниеки, на юго-востоке Латвии, отряд Арайса в период с июля по сентябрь 1941 года уничтожил 4.000 евреев и 1.000 коммунистов. Казни совершались группами по 20 человек, убивавшими по 10 человек за раз, при этом жертвы одновременно получали по выстрелу в спину голову. Сам Арайс иногда присутствовал при казни, чтобы сделать выстрелы "милосердия" в тех, кто не умер сразу[993]. Таким образом, именно эти люди в то воскресное утро вошли в рижское гетто, врываясь в дома и с предельной жестокостью подавляя любые попытки неповиновения.

Одним из лидеров зондеркоманды "Arājs" был Гербертс Цукурс, которого многие вспоминали как ужасно жестокого человека, избивавшего и расстреливавшего тех евреев, которые не могли идти в ногу с группой, направлявшейся в неизвестном направлении. Исаак Крам, еврейский студент-инженер, вспоминал, как он впервые увидел бывшего пилота:

Старушка-еврейка закричала, потому что её дочери не разрешили забраться вместе с ней в грузовик. Цукурс вытащил пистолет и застрелил старушку. Я также своими глазами видел, как Цукурс застрелил из пистолета плачущего маленького мальчика, который не мог найти свою мать[994].

Крам был не единственным свидетелем детоубийства, совершенного Цукурсом. Ещё одним стал 20-летний Давид Фишкин:

Многие евреи не могли угнаться за темпом движения колонны, а Цукурс, который всегда находился позади, расстреливал этих людей без объяснений и причин. Когда ребёнок плакал, он забирал его у матери и расстреливал на месте. Я лично видел, как он расстрелял десять детей[995].

К полудню отряд Арайса и немцы очистили большую часть гетто, оставив после себя ужасающие следы. "Теперь на улице стало тихо, — вспоминала Фрида Михельсон, — никто не двигался. Повсюду лежали безжизненные тела всё ещё истекающие кровью. В основном это были старики, беременные женщины, дети, инвалиды — все те, кто не мог угнаться за нечеловеческим темпом марша"[996].

Евреев повели на юг на 6 миль до луга возле железнодорожной станции Румбула. Там они прошли через строй, сформированный смешанным отрядом немцев и латышей, в который входили и члены отряда "Arājs". По мере продвижения евреев заставляли отдавать ценности и раздеваться. Конечным пунктом их пути была одна из трёх больших ям, куда их заставляли лечь обнимая своих детей и близких, и получить пулю в затылок. В течение дня следующих жертв заставляли лечь на мёртвых и тех, кто ещё бился в предсмертной агонии; яма источала смрад экскрементов и выбитых мозгов. Эсэсовцы, под воздействием алкоголя в сгущавшихся сумерках, теряли меткость, и многие евреи погибли, задохнувшись под падающими на них телами[997]. К концу дня было убито около 13.000 человек. 8 декабря процесс повторился, унеся ещё 12.000 жизней. Невероятно, но трое евреев пережили расстрел на второй день, и именно благодаря их свидетельствам стало известно об участии в этом отряда Арайса.

После массовых убийств отряд Арайса продолжал свою варварскую деятельность до середины 1944 года. Он не только принимал участие в антипартизанских операциях, но и проник в Россию, где по приказу немцев проводил погромы[998]. Только в Латвии Арайс и его люди убили около 26.000 человек, и это помимо их участия в бойне под Румбулой и операций в России. По оценкам, во время операций в Минске в 1942 году отряд Арайса мог убить около 50.000 человек[999]. Если это верно, то вполне возможно — хотя и не доказано — что отряд был ответственен, либо путем убийств, либо соучастия в убийства, за гибель около 100.000 человек. В конце 1944 года Арайс был направлен в немецкое военное учебное заведение в Бад-Тёльце, а затем служил в 19-й латышской дивизии СС. В следующем году он сменил несколько подразделений, ни одно из которых не оказалось для него подходящим. Его последним назначением стало командование батальоном из 500 латышских выздоравливающих солдат, которых он называл "полукалеками", и с которыми вступил в бой с русскими в Гюстрове, примерно в 20 милях к югу от Ростока. Понимая, что война проиграна, Арайс переоделся в гражданскую одежду и взял себе распространенную латышскую фамилию Аболс[1000].

Нахождение на свободе Арайса продлилась недолго: он был задержан британцами и интернирован в лагерь для военнопленных из Латвии в Шлезвиге. Там британцы выяснили его истинную личность, и отправили в транзитный лагерь СС. По всей видимости, Арайс сумел сбежать и под вымышленным именем добрался до Бельгии, чтобы присоединиться к группе латышских солдат, пытавшихся сформировать отряд для освобождения своей родины. Однако его снова схватили и отправили в британский лагерь для военнопленных. 31 декабря 1945 года Арайса предали "за две бутылки пива", после чего допросили и, по словам Арайса, подвергли издевательствам. В течение следующих шести месяцев Арайс подвергался "очным ставкам со свидетелями и тщательному расследованию", которое должно было показать британцам, что у них под стражей находится крупный военный преступник[1001]. Поскольку расследование дела "Рижского гетто" находилось в ведении Британской группы по расследованию военных преступлений, появлялось множество свидетельств от тех, кто пережил этот ужас. 24 января 1948 года майор Чарльз Кайзер составил список из по меньшей мере 27 латышей и немцев, ответственных за преступления в Риге, в том числе Арайса и Цукурса. "Всех этих людей неоднократно упоминал каждый из опрошенных нами свидетелей, — писал Кайзер, — и они особо обвиняются в своём зверском поведении и своих преступлениях". Офицер рекомендовал судить всех этих людей за "массовое убийство, жестокое обращение и грабеж"[1002]. В приложении к списку Кайзера было указано, что Арайс содержался в следственном изоляторе № 2 для военных преступников, куда он был помещен 13 ноября 1947 года[1003].

Местонахождение Арайса в период с середины 1946 года по ноябрь 1947 года остается загадкой. По словам самого преступника, в какой-то момент в 1940-х годах к Арайсу обратилась британская разведка с предложением о сотрудничестве. Ему предложили, за вознаграждение в 5.000 долларов, десантироваться в Латвию и выполнять миссии в этой стране и в Советском Союзе. Арайс отказался не только из-за страха ареста, но и потому, что не говорил по-русски[1004]. Если такое предложение действительно было сделано — а оно никогда разведкой не отрицалось — то британцы сознательно пытались использовать одного из самых опасных военных преступников. Как мы уже видели, Арайс был не обычным коллаборационистом, а человеком, жаждавшим участвовать в истреблении мирных жителей, в том числе и детей. Хотя методы Копкова как служаки-убийцы не менее предосудительны, чем любая другая форма незаконного убийства, легко понять, как офицер MI6 мог убедить себя, что Копков в некотором смысле заслуживает уважения, и, возможно, даже почувствовать, что действия гестапо во время войны смягчаются знанием того, что британцы и американцы также расстреливали шпионов и вражеских агентов. Но Арайс был совсем другим человеком, чем Копков. Его руки были буквально по плечи в крови тех, кого он добивал в качестве акта "милосердия". Арайс сжигал синагоги, охранял концлагеря и участвовал в геноциде. Вдобавок к своей звериной натуре, Арайсу явно не хватало качеств, которые сделали бы его лояльным и компетентным шпионом для британцев. Если бы его забросили в Латвию, он бы перешёл на другую сторону ещё до того, как раскрылся бы его парашют.

Непригодность Арайса для британской разведки предполагает, что его утверждение о сделанном ему предложении было ложным, но, как это часто бывает, заявления убийцы имеют большую силу, чем слова тех, кто боролся с тиранией. Доказательством сделки с разведкой служит тот факт, что 1 февраля 1949 года Арайс был освобожден британцами после нескольких слушаний по вопросу об освобождении под залог. Хотя позже Арайс утверждал, что был осужден и оправдан, никаких записей о таком судебном процессе нет[1005]. Было бы абсурдно предполагать, что доказательств для осуждения Арайса было недостаточно, не говоря уже о привлечении его к суду, потому что их было предостаточно. Имя Арайса неоднократно упоминалось в показаниях выживших из Рижского гетто, и если бы его привлекли к суду, его бы наверняка повесили. Вместо этого, под именем "Викторс Цайботс", Арайс со своей женой поселился в Ольденбурге и устроился водителем в британскую военную администрацию в Дельменхорсте. Когда суд в Гамбурге попытался его арестовать, "Цайботс" исчез, но вскоре объявился во Франкфурте, где жил и работал до своего ареста в 1975 году. В декабре 1979 года правосудие наконец восторжествовало когда его приговорили к пожизненному заключению. Арайс умер в тюрьме в возрасте 78 лет в 1988 году. Гербертс Цукурс, один из самых преданных приспешников Арайса, также предстал перед судом спустя многие годы после войны, но, как мы увидим, наказание для него было гораздо более суровым.

Айнзацгруппа, для которой отряд Арайса выполнял свои кровавые поручения, называлась айнзацгруппа А и совершала массовые убийства в Восточной Пруссии, Прибалтике и Ленинградской области. Южнее, айнзацгруппа В двигалась по маршруту Варшава — Минск — окраины Москвы. Она была разделена на шесть подразделений, одно из которых называлось "Vorkommando Moskau", и имело задачу действовать в русской столице в случае её падения. Первоначально возглавляемая бригадефюрером СС доктором Францем Сиксом (предполагалось, что в дальнейшем он будет руководить айнзацгруппами в оккупированной Британии) "Vorkommando Moskau" совершала большую часть своих зверств в Смоленске и его окрестностях. После ещё двух смен руководства, в декабре 1941 года айнзацгруппу возглавил штурмбаннфюрер СС доктор Фридрих Бухардт. Бухардт родился в Латвии 17 марта 1909 года, был остзейским немцем, учился в немецкой гимназии в Риге, а затем изучал право в университетах Берлина и Йены. В Германии Бухардт увлёкся нацизмом и в октябре 1933 года вступил в штурмовые отряды (Sturmabteilung, SА). Однако для интеллектуала Бухардта SА оказались слишком плебейской организацией, и он покинул её в следующем году. Оставаясь в Германии, Бухардт сохранял глубокий интерес к балтийским делам. Его диссертация была посвящена теме "Права национальных меньшинств в Латвии, их международное значение и управление", что оказалось судьбоносным выбором. Закончив учёбу он вернулся в Ригу, где попытался создать национальное германское балтийское движение под руководством доктора Эрхарда Крёгера. Бухардт регулярно вносил пожертвования и помогал финансировать газету Rigaschen Rundschau, которая была закрыта латвийским правительством в мае 1934 года за слишком многочисленные связи с нацистами[1006].

Закрытие газеты привело Бухардта к огромным финансовым потерям, поэтому он вернулся в Германию, где работал юристом в маркетинговой компании, а затем руководителем экономического отдела Балтийского института. Он также работал в Кёнигсбергском университете, где познакомился с доктором Францем Сиксом, признавшим Бухардта подходящим кандидатом для службы в СД. Нацисты, стремившиеся к расширению на восток в своей печально известной погоне за "жизненным пространством", были заинтересованы в привлечении к работе любого, кто специализировался на странах Восточной Европы. Бухардт вступил в СД в 1936 году, где служил под руководством доктора Сикса, изучая советскую экономику, топографию СССР и, что ещё более зловеще, места компактного проживания евреев. К концу 1930-х годов Бухардт добился больших успехов в Ванзейском институте, где многочисленные специалисты изучали Советский Союз. Для нацистов это было способом познакомиться с будущим врагом, и именно такие охотно сотрудничавшие с ними учёные, как Бухардт, предоставляли жизненно важную информацию оккупационным властям и государственным служащим[1007].

К моменту вторжения Германии в Польшу Бухардт был оберштурмфюрером (первым лейтенантом) и возглавлял небольшое подразделение из остзейских офицеров СС, направленное в город Гдыня для разграбления его архивов, музеев и библиотек. 30-летний Бухардт явно произвел хорошее впечатление на начальство, поскольку уже в следующем году он работал в Управлении по переселению поляков и евреев в Познани, где оценивал уровень "германскости" различных слоев польского населения по шкале от 1 до 5. В 1940 году Бухардт был назначен главой СД в Люблине, где служил под руководством бригадефюрера СС Одило Глобочника[1008]. Именно здесь Бухардт перешел от простой "расовой классификации" к фактическому истреблению. В отчёте CIC 1950 года говорится, что Бухардт "несёт ответственность за смерть многих людей, казненных в концентрационных лагерях в этом районе"[1009]. В феврале 1941 года Бухардт проводил аналогичную работу в Лодзи, где напрямую отчитывался перед RSXA. Накануне вторжения в Россию Бухардт был отстранен от должности. По общему мнению, он добился больших успехов и показал готовность воплощать академическую теорию контроля численности населения в ужасающую практику. Его управленческий и юридический опыт в сочетании с радикальными политическими взглядами сделали его идеальным нацистским бюрократом, и вскоре Гейдрих признал в нём человека, которому суждено добиться бóльших успехов.

Однако, если Бухардт хотел осуществить амбиции Гейдриха в отношении него в рамках СД, ему требовался "опыт, основанный на крови". Гиммлер требовал, чтобы его люди были не просто "кабинетными учёными", а теми, кто сочетает теорию с практикой[1010]. Поэтому перевод Бухардта в "Vorkommando Moskau" айнзацгруппы В был естественным шагом для птицы его полёта. В течение первых трёх месяцев кампании в России Бухардт выступал в качестве офицера связи между своим бывшим наставником доктором Францем Сиксом и главой айнзацгруппы B, генералом СС Артуром Небе. Таким образом, Бухардт помогал осуществлять "коллективные меры", применяемые к "еврейскому населению как носителям коммунизма"[1011]. Несмотря на подобную бюрократическую лексику, служба в "Vorkommando Moskau" ничем не отличалась от деятельности любого другого подразделения в составе айнзацгруппы, и заключалась в массовых убийствах. Когда в октябре 1941 года началось наступление на Москву, Бухардт сыграл решающую роль в "Vorkommando Moskau" по мере приближения немцев к городу, и в ноябре 1941 года был повышен до звания штурмбаннфюрера СС (майора). В следующем месяце он был назначен начальником "Vorkommando Moskau", но поскольку штурм города провалился, в январе Бухардт был переведен обратно в Лодзь, где продолжил службу в качестве начальника местного СД. Здесь Бухардт вновь произвел хорошее впечатление на своё начальство, поскольку к сентябрю он руководил депортацией около 80.000 евреев и цыган в лагерь смерти Хелмно[1012]. В феврале 1943 года Бухардт получил возможность обзавестись ещё бóльшим "кровавым опытом", получив командование 9-й айнзацкомандой айнзацгруппы B. Базируясь в Витебске, Бухардт проводил "антипартизанские операции", а также осуществлял эвфемистические "коллективные действия" против евреев и коммунистов. Хотя невозможно точно определить, сколько убийств совершило подразделение Бухардта, но эта цифра, вероятно, исчисляется десятками тысяч. За эти убийства он был награжден Железным крестом первой степени, Военным крестом за заслуги первой степени с мечами, Серебряным знаком отличия за храбрость и Серебряным знаком штурмовика. В июне 1944 года он был произведён в оберштурмбаннфюреры СС (подполковники), что соответствовало званию Адольфа Эйхмана[1013].

Доказав свой "кровный опыт", Бухардт был направлен в Берлин, где возглавил III-е подразделение RSHA, специализировавшееся на расовых и этнических вопросах. В декабре 1944 года Бухардту также было поручено возглавить Зондеркоманду Ост, которая собирала разведывательную информацию о русских коллаборационистах, находившихся на территории Германии, включая членов Русской освободительной армии (РОА) генерала Андрея Власова[1014]. Начальником Бухардта был группенфюрер СС Отто Олендорф, командовавший айнзацгруппой D, ответственной за гибель 90.000 евреев[1015]. В апреле 1945 года Олендорф стал строить планы на послевоенный мир и сыграл важную роль в создании подпольного движения СД под названием "Bundschuh" ("Шнурованный башмак"), названного в честь символа серии крестьянских восстаний в Германии XVI века. После поражения в войне, "Bundschuh" должен был действовать как общеевропейская информационная сеть "высококвалифицированных" агентов, которые могли бы использоваться диверсионными и террористическими организациями в ходе партизанской войны против союзников[1016]. Олендорф назначил Бухардта главой юго-восточного сектора сети и отправил из Берлина в Карлсбад. Однако события для заговорщиков развивались слишком быстро, и группа Бухардта была вынуждена отступить на 200 миль к юго-востоку, в Фюссен, на австрийско-германской границе. Поскольку Фюссен также был опорным центром Зондеркоманды Ост, у Бухардта, несомненно, было много контактов в этом городе. В конце апреля Бухардта в последний раз видели недалеко от Инсбрука, где, как сообщалось, также скрывались члены РОА Власова[1017].

Вскоре после войны Бухардт был задержан американцами и передан британцам, которые содержали его в огромном лагере для военнопленных в Римини. Именно во время своего заключения Бухардт составил документ, спасший ему жизнь. Документ под названием "Решение русской проблемы в период нацистского режима в Германии" представлял собой полный отчёт о его собственных шпионских операциях в Восточной Европе и подчеркивал важность местных коллаборационистов в операциях СС. В результате этот документ практически стал планом операций MI6 в Восточной Европе и гарантировал, что Бухардт не только не предстал перед судом, но и был принят на службу к британцам[1018]. Точно неизвестно, какие услуги Бухардт оказал MI6, но нет сомнений в том, что его знание Прибалтики, Польши и России, а также огромное количество контактов с русскими антикоммунистами оказались чрезвычайно полезными. Однако в 1947 году MI6 разорвала контракт с Бухардтом, и он предложил свои услуги американцам[1019]. Неясно, приняли ли они предложение, но, по всей видимости, да. В марте 1950 года CIC узнал, что Баварское земельное управление по компенсациям собирает доказательства против Бухардта для возможного суда, и предупредил EUCOM, поскольку подозревал, что Бухардт "в настоящее время может работать на американское разведывательное агентство"[1020]. Предположительно, этим агентством было ЦРУ. В другом отчёте CIC указал, что "это подразделение [т. е. ЦРУ] должно быть проинформировано о таком расследовании со стороны немецкой организации"[1021]. Если Бухардт действительно работал на ЦРУ, то предупреждение было принято во внимание, поскольку бывший руководитель айнзацкоманды избежал суда за свои преступления. Большую часть оставшейся жизни он прожил в Гейдельберге и умер в Нуссбахе 20 декабря 1982 года.

На момент написания этой книги Бухардт считается самым кровожадным нацистом, работавшим на союзников после войны. Барбье, Копков и Арайс, хотя и не были мелкими преступниками, не могли сравниться с Бухардтом, не только руководившим убийствами, но и помогавшим создавать академическую модель, на которой нацисты выстроили свою доктрину расового превосходства, что, в свою очередь, привело к геноциду[1022]. Поэтому преступления Бухардта исключительны, и трудно поверить, что у разведслужб союзников, использовавших его, не возникало никаких сомнений. К сожалению, поскольку никаких дополнительных документов об использовании Бухардта не было опубликовано, многие склонны предполагать, что MI6 и ЦРУ использовали этого человека с поистине извращенным удовольствием. Только благодаря публикации подобных документов можно оценить моральный контекст найма таких людей, как Бухардт, и установить уровень их эффективности, сопоставив его с масштабом совершенных ими преступлений. Очевидно, что никакие оперативные способности, проявленные Бухардтом в MI6, не могут искупить его добровольную службу в айнзацгруппе, но, по крайней мере, анализ решений, приведших к его найму, позволил бы выявить моральные рамки, в которых функционировала разведка союзников.

Проблеск кажущегося отсутствия подобных рамок можно обнаружить в письме от февраля 1945 года, в котором подполковник Х. Дж. Бакстер из MI5 объяснил офицеру MI6, что при рассмотрении кандидатур потенциальных агентов "характер" учитывать не следует:

Как вы знаете, в прошлом я всегда отговаривал наших офицеров от каких-либо комментариев относительно пригодности иностранца для работы в качестве агента по основаниям, отличным от соображений безопасности, хотя я прекрасно понимаю, что время от времени эксперты высказывали своё мнение о характере человека. Если Управление стратегических служб (OSS) обеспокоено тем, что в будущем мы должны высказывать своё мнение, я вполне готов организовать это для следователей при условии, что будет понятно, что мы не являемся экспертами в оценке характера и не будем высказывать мнение в рамках обычных обязанностей[1023].

Но не только американцы, британцы и французы использовали нацистских военных преступников и бывших эсэсовцев. Советский блок, несмотря на нападки на Запад за подобную политику в таких изданиях, как Коричневая книга, придерживался аналогичного подхода. Случай с Хайнцем Фельфе показывает, как и Советы не испытывали морального дискомфорта при найме своих бывших врагов. Родившийся в Дрездене в 1918 году, Фельфе вступил в СС в 17 лет и дослужился до офицерского звания в 1943 году, когда был переведён в СД. Он был назначен в швейцарский отдел в 6-го отделении RSXA, прежде чем определённые достоинства привели его в Голландию, где он сыграл важную роль в операции "North Pole". К концу войны он дослужился до звания оберштурмфюрера (первого лейтенанта) и был захвачен канадскими военными в Голландии. Позже Фельфе вспоминал, как его очень корректно допрашивали британцы и голландцы. "Они даже начали проявлять немного сочувствия, — писал Фельфе. — Это было явно рыцарское поведение британского джентльмена". Один из британских офицеров разведки даже предложил отправить письмо Фельфе по почте, когда сам прибудет в Германию, поскольку отправка корреспонденции из Голландии в Германию в тот момент была невозможна[1024]. Фельфе, вероятно, удалось расположить к себе офицеров разведки, поскольку в октябре 1946 года он был освобожден и стал работать на MI6 в 6-м разведывательном управлении в Кёльне, где шпионил за Коммунистической партией. Через два года британцы разорвали с ним контракт, поскольку подозревали — и не без оснований — что он передавал информацию Советскому Союзу[1025].

К 1951 году Фельфе начал работать на Организацию Гелена, западногерманскую разведслужбу, которой командовал бывший немецкий генерал Рейнхард Гелен. Вскоре Фельфе стал такой же значимой фигурой в шпионаже XX века, как Ким Филби. В 1953 году Фельфе объявил своим коллегам, что создал в Москве сеть агентов, возглавляемую полковником Красной Армии. Естественно, эта сеть была всего лишь марионеткой КГБ, предоставлявшей западным немцам смесь информации и дезинформации. Тем временем Фельфе, носивший кодовое имя "Курт", передал поразительное количество материалов, касающихся Организации Гелена, часть из которых была даже спрятана в банках детского питания[1026]. В 1955 году Фельфе был назначен ответственным за контрразведку против Советского Союза, что означало, что человек, ответственный за пресечение советского шпионажа, сам работал на Советы. Это был тот же трюк, который Филби провернул 11 лет назад, когда его назначили главой антисоветского IX отдела MI6[1027]. Американцы с подозрением относились к Фельфе, отмечая его относительно высокий уровень жизни по сравнению с коллегами. "У него есть все самое лучшее в жизни, — говорилось в отчёте ЦРУ в июле 1959 года, — а именно: необычайно хорошая квартира в престижном районе Мюнхена, строящийся дом в Куфштайне, 4-дверный седан Taunus последней модели, хорошая одежда и минимум запросов на валюту, в отличии от других его коллег"[1028].

Организация Гелена, в середине 1950-х годов преобразованная в Федеральную разведывательную службу (Bundesnachrichtendienst, BND), игнорировала предупреждения американцев, но к 1961 году западные немцы были практически убеждены. 27 октября того же года криптографы BND расшифровали радиограмму КГБ, явно предназначенную для Фельфе и 6 ноября он был арестован[1029]. Удар, который он нанес BND, был неизмеримо болезненным. "Отчёт о нанесенном BND ущербе, должно быть, занимал десятки тысяч страниц", — сказал один бывший сотрудник ЦРУ[1030]. Были раскрыты личности 94 информаторов, а также их коды и каналы связи, зафиксированные Фельфе на 15.661 фотографии, переданной им Советскому Союзу[1031]. На суде в 1963 году Фельфе изображал из себя сторонника Советского Союза, "раскрыв", что британцы были виновны в "зверском поведении" со своими военнопленными, избивали и пытали их. Он также утверждал, что испытывает глубокую ненависть к Соединенным Штатам, что его адвокат использовал, чтобы предположить, что суждения его подзащитного были "затуманены". Фельфе был приговорен к 14 годам заключения в тюрьме, но в 1969 году его обменяли на 21 политического заключенного из Восточной Германии[1032].

Дело Фельфе выявило не только необычайно глубокое проникновение русских в западную разведслужбу, но и их готовность использовать для этого бывших нацистов. Организация Гелена была переполнена эсэсовцами и агентами СД, более лояльными Москве, чем Бонну. В какой-то момент Фельфе заявил, что КГБ попросил его добиться перевода из контрразведки, потому что в этом отделе было избыток советских агентов[1033]. Фельфе мог лгать, но ЦРУ было склонно с этим согласиться. Советские агенты, перебежавшие к американцам, рассказали, что русские целенаправленно использовали бывших эсэсовцев в качестве шпионов. "Объяснение может быть простым, — говорилось в отчёте 1969 года. — Некоторые из этих людей могли быть восприимчивы к советской идеологии, испытывая к ней симпатий. Другие, такие как члены [СС и СД], многие из которых теперь были военными преступниками, тщательно скрывавшими своё прошлое, могли подвергаться шантажу"[1034]. Хайнц Фельфе, таким образом, был ещё одним офицером СС, обнаружившим, что лучшим способом побега было остаться дома. Для тех, кто эмигрировал в Южную Америку и на Ближний Восток, жизнь, безусловно, была далеко не такой комфортной.