Эйхмана разыскивали не только американцы. Информатором, сообщившим CIC о том, что Эйхман находится у Великого муфтия, мог быть 37-летний галицийский еврей, недавно освобожденный из концлагеря Маутхаузен[321]. Этого человека звали Симон Визенталь, и с начала 1960-х годов его имя стало синонимом охоты на нацистов. Четырежды номинированный на Нобелевскую премию мира[322], удостоенный титула британского рыцаря, Президентской медали Свободы США, французского ордена Почетного легиона и по меньшей мере пятидесяти трёх других наград, Визенталь заслужил репутацию почти святого. Часто ему приписывают около 1.100 нацистских "скальпов", но Визенталь запомнился прежде всего своими усилиями по поиску Эйхмана. Он считался главным охотником на нацистов, и имя Визенталя возвышается над именами всех остальных, кто работал — и продолжает работать — над поисками этих злобных мерзавцев. Однако репутация Визенталя построена на весьма шатком фундаменте. Он был лжецом, и причём очень плохим лжецом. С окончания войны и до своей смерти в 2005 году он неоднократно лгал о своём участии в охоте на Эйхмана, а также о других своих подвигах в борьбе с нацистами. Визенталь также выдумывал нелепые истории о своей жизни в годы войны и делал ложные заявления о своей академической карьере. Действительно, между его тремя основными мемуарами, а также между этими мемуарами и современными документами, так много несоответствий, что невозможно составить достоверное повествование, основываясь только на них. Эти рассказы также изобилуют многочисленными неточностями, что затрудняет сопоставление ненадежного образа, который перед нами предстает, с образом блестящего сыщика. Кроме того, пренебрежительное отношение Визенталя к правде позволяет сомневаться во всём, что он когда-либо писал или говорил. Тем не менее, его фигура неоднозначна и крайне важна, и для того, чтобы история преследования нацистов была изложена должным образом, необходимо провести тщательное исследование его биографии. Также необходимо выяснить мотивы, побудившие его говорить так много неправды. Если у его двуличия и был мотив, то он вполне мог быть продиктован благими намерениями.

Визенталь утверждал, что начал охоту за Эйхманом через несколько недель после своего освобождения из концлагеря Маутхаузен. Хотя имя Эйхмана мало что значило для него во время войны, позже он утверждал, что вскоре оно приобрело для него большое значение. Первый случай произошел в июне 1945 года, когда его посетил капитан Хотер-Ишай служивший в офисе Управления стратегических служб (OSS) в Линце. Капитан, ранее служивший в Еврейской бригаде британской армии, поведал своему соплеменнику, что Эйхман родился в Палестине, и что ему следует заинтересоваться этим нацистом. "Я просмотрел списки и нашел имя Эйхман, — позже утверждал Визенталь. — Говорили, что он действовал в Австрии, Чехословакии, Франции, Греции и Венгрии"[323]. В следующем месяце Визенталь получил более подробную информацию в Вене, когда посетил офис Еврейского агентства для Палестины. Там он обнаружил досье, в котором говорилось, что Эйхман якобы родился в "Немецкой темплерской колония в Палестине" в Сароне, и что он говорил по-немецки, на иврите и идише, имел звание оберштурмбаннфюрера СС и был "высокопоставленным чиновником отдела по еврейским делам штаба гестапо"[324]. Часть этой информации была неверной. Эйхман немного знал идиш, но на иврите не говорил[325]. Кроме того, он родился не в Палестине, а в Золингене, в 20 милях к востоку от Дюссельдорфа в Рейнланде.

Визенталь вспоминал, что когда он вернулся в Линц даже его домовладелица, фрау Штурм, добавила поразительную информацию, увидев имя Эйхмана в одном из его дел. "Эйхман! — воскликнула она. — Должно быть, это генерал СС Эйхман, командовавший евреями. Знаете ли вы, что его родители живут на нашей улице, в доме № 32, всего в двух домах от нас?"[326] По словам её квартиранта, на следующий день двое сотрудников OSS допросили родителей Эйхмана, заявивших, что, по их мнению, их сын находится в Праге. Их утверждения были настолько категоричными, что Визенталь не был уверен, является ли "Эйхман" из досье Еврейского агентства тем же самым человеком, который, как утверждалось, проживал в Линце[327].

1 августа 1945 года Визенталь заявил, что один из его добровольных помощников, "Макс", связался с ним и сказал, что Эйхман скрывается в Фишерндорфе, 8 в Альтаусзе[328]. "Строго говоря, — напишет он в 1989 году, — мне достаточно было взять джип и двух солдат, и Эйхман оказался бы арестован"[329]. Удивительно, что он сделал такое заявление четыре десятилетия спустя, не в последнюю очередь потому, что в своей книге Убийцы среди нас, опубликованной в 1967 году, Визенталь правильно установил, что в августе 1945 года Эйхмана не было рядом с Альтаусзе[330]. Более того, если он действительно верил, что Эйхман находится в Альтаусзе, почему он не взял "джип и двух солдат" и не покрыл себя славой? Вместо этого Визенталь пишет, что он проинформировал CIC в Бад-Аусзе, который, в свою очередь, дал указание австрийской полиции произвести арест, что снова кажется поразительным[331]. Война закончилась всего три месяца назад, и в то время CIC не был склонен доверять австрийцам арест такого крупного преступника, как Эйхман. По всей видимости, австрийская полиция посетила не тот адрес — Фишерндорф, 38, вместо Фишерндорф, 8, — где, к счастью, обнаружила и арестовала бывшего сообщника Эйхмана по побегу, оберштурмфюрера СС Антона Бургера[332]. Визенталь сообщил CIC, что они совершили обыск по неверному адресу, и вскоре агент CIC посетил дом номер 8, где обнаружил жену Эйхмана, сообщившую американцу, что она развелась с Эйхманом и не видела его с тех пор, как покинула Прагу в марте 1945 года[333]. Визенталь, заподозрив обман, отправился в Альтаусзе, где допросил владелицу парк-отеля, фрау Марию Пухер, рассказавшую ему, что Эйхман останавливался у неё со своей женой в начале мая и похитил один из гражданских костюмов её мужа[334]. Однако, как сам Визенталь признался в 1967 году, он "в те дни не был особо любознательным следователем", и, как ни странно, находясь в Альтаусзе, он не предъявил показания фрау Пухер жене Эйхмана.[335]. Вместо этого он предоставил это дело CIC, установившему, что фрау Эйхман настойчиво придерживается своей версии событий. Но к 1989 году 80-летний Визенталь создал впечатление, что он действительно посетил фрау Эйхман вместе с агентами CIC. "Мы предъявили фрау Эйхман-Либл это заявление, — писал он, — но она осталась верна своей версии: она не видела своего мужа со времени развода в Праге"[336]. Однако маловероятно, что агенты CIC взяли бы его с собой, поскольку Визенталь в то время в CIC не служил[337].

Однако в рассказе Визенталя есть и более серьёзные неувязки. Как достоверно известно, американцы в августе 1945 года жену Эйхмана не допрашивали. Фактически, отдел CIC в Верхней Австрии начал расследование в отношении Эйхмана только в октябре 1946 года[338]. Внимание CIC к дому по адресу Фишерндорф, 8, было привлечено благодаря информации полученной, в том же месяце, неким посредником от фрау фон Ширах и этим посредником не мог быть Визенталь, поскольку он совершенно точно утверждает, что получил информацию от своего помощника по имени "Макс" 1 августа 1945 года и немедленно передал её дальше[339]. Ещё одно утверждение Визенталя также неверно. Хотя Антон Бургер действительно был задержан австрийской полицией, его арест не был произведен по указанию CIC и не имел никакого отношения к предполагаемому поиску Эйхмана Визенталем. Бургера арестовали просто потому, что местный охотник заметил его подозрительно ведущего себя с некоей коробкой возле хижины[340]. Однако наиболее разрушительный удар по рассказу Визенталя нанес его коллега по охоте за нацистами, Тувия Фридман, с которым он работал в Линце. Фридман заявил, что в 1945 году ни он, ни Визенталь не слышали имени "Эйхман" и "не знали о решающей роли, которую он сыграл в "окончательном решении еврейского вопроса в Европе"". Коллега Визенталя утверждал, что они услышали об Эйхмане только в 1946 году[341]. Если это так, то все, что Визенталь повествует о своей охоте на Эйхмана в 1945 и начале 1946 года, — ложь.

Если только эти показания, а также даты и информация во всех документах CIC не неверны, самое мягкое объяснение заключается в том, что ослабевшая память Визенталя его подвела. Однако на протяжении всей своей долгой жизни многие приписывали ему удивительную память. "[Он] обладает тем, что обычно называют фотографической памятью, — писал человек, с которым Визенталь дружил много десятилетий. — И не мог забыть, что когда-либо увидел"[342]. В 1961 году, когда Визенталь давал интервью израильскому журналисту Хаиму Маасу для архива холокоста "Яд Вашем" ("Память и имя") о своей жизни в годы войны, Маас отметил, что у его собеседника была "феноменальная память на имена, обстоятельства и даже даты"[343]. Если бы память Визенталя не была проблемой, то почему он допустил так много ошибок? Этому может быть только одно объяснение. Он пытался создать впечатление, что всегда шёл по следу Эйхмана. Утверждая, что он узнал о Эйхмане сразу после окончания войны, Визенталь таким образом смог присвоить себе заслуги других людей. Однако Визенталь выдумал ещё множество историй о своей "охоте" не только на Эйхмана, но и на таких людей, как Менгеле. По всей видимости, Визенталь также придумал некоторые эпизоды своей жизни до освобождения из Маутхаузена.

Известно лишь, что Симон Визенталь родился 31 декабря 1908 года в доме своих родителей в Бучаче в Галиции. Этот город, сейчас находящийся на Украине и называемый Бучач, в то время был частью Австро-Венгерской империи[344]. Отец Симона, Ашер, в 1905 году бежал из России от еврейских погромов[345]. Бучач оказался удачным местом для поселения, поскольку шесть из десяти тысяч его жителей были евреями, а остальные — поляками и украинцами. Несмотря на то, что евреи составляли большинство, они не имели ни политических прав, ни безопасности в финансовой сфере. Хотя они и не жили в гетто, они были сосредоточены в центре города, в то время как более состоятельные поляки и украинцы проживали в пригородах[346]. Ашер Визенталь неплохо зарабатывал, торгуя такими товарами, как сахар, и семья пользовалась определенным уровнем достатка. Два года спустя в семье родился ещё один мальчик, Хиллель, и Визенталь проявил типичную для старшего брата ревность. "Я чувствовал, что моя мать посвящает себя исключительно младшему брату", — вспоминал он[347]. Однако несколько лет спустя семья осиротела, как это случилось в то время со многими миллионами людей — в 1915 году Ашер Визенталь погиб на Восточном фронте[348].

Спасаясь от набегов галицийских националистов, семья переехала в Вену, где поселилась в еврейском квартале на улице Бауэрлегассе. Два года спустя они вернулись в Бучач, где стало относительно безопасно. После перемирия Бучач часто переходил из рук в руки, но для таких детей, как Симон, единственным признаком смены режима в городе был периодически сменяющийся портрет очередного "вождя" на стене за учительским столом[349]. Однако в 1920 году 11-летний Симон пережил своё первое проявление антисемитизма[350]. Во время кратковременной оккупации города в ходе Киевской наступательной операции, в ходе которой поляки и украинцы оттеснили советские войска на восток, силы, лояльные украинскому лидеру Симону Петлюре, потребовали от евреев Бучача большого количества алкоголя. "Я до сих пор помню это так же отчётливо, как будто это произошло вчера, — сказал Визенталь своему биографу много лет спустя.  — Однажды они потребовали доставить сто литров шнапса до наступления темноты"[351]. И если евреи не выполнят их требования, город будет сожжен. Евреям это удалось, но им пришлось терпеть пьяных украинцев, бродивших по их улицам. "Мы были фактически пленниками в своих домах", — вспоминал Визенталь. Не имея возможности выйти за едой, мать Симона спросила соседку из дома через дорогу, не может ли она одолжить ей дрожжи для выпечки хлеба[352]. Боясь выйти на улицу сама, она решила, что будет безопаснее отправить за дрожжами ребёнка. Симон перебежал улицу, но когда он возвращался, неожиданно появился украинец на коне. Выхватив саблю, он бросился на мальчика и пронзил правое бедро Визенталя до кости. Солдат ускакал прочь, оставив 11-летнего мальчика истекать кровью на улице. Люди увидев это из окон закричали, и вскоре Симона отнесли обратно в дом. Вызвали врача, который, чтобы избежать встречи с украинцами, пробирался к своему пациенту через подвалы и сады. Рану зашили и перевязали, но шрам, по словам Визенталя, остался навсегда. "По мере того как я рос, — рассказывал он одному из биографов, — шрам тоже становился больше"[353]. Визенталь считал свой шрам частью длинной череды доказательств того, что он был защищен "от насильственной смерти невидимой силой, которая хотела сохранить его жизнь с определенной целью"[354].

Три года спустя, в 1923 году, Визенталь поступил в Гуманитарную гимназию в Бучаче, где познакомился со своей будущей женой, Цилой Мюллер, дальней родственницей Зигмунда Фрейда[355]. Но этот год в жизни Симона ознаменовался и трагедией: его брат Хиллель в результате падения сломал позвоночник и умер в том же году. В 1926 году мать Симона повторно вышла замуж и переехала со своим новым мужем в Долин, в предгорьях Карпат[356]. Однако Симон предпочел продолжить обучение в гимназии, и во время семестра жил у Цилы и её родителей, а на каникулах навещал мать. В 1927 году Визенталь не смог сдать экзамен на аттестат зрелости, что означало, что он не смог и закончить школу. По словам Цилы, её парень провалил экзамены не потому, что был неспособен, а скорее потому, что любил прогуливать уроки, чтобы сосредоточиться на рисовании[357]. Но Симон всё-таки сдал экзамены в следующем году, когда ему было уже 19 лет. Это позволило ему поступить в училище, где его навыки рисования сделали архитектуру естественным выбором. Первым высшим учебным заведением куда попытался поступить Симон стал Львовский технический университет, расположенный всего в 80 милях от Бучача. Однако университет, находившийся тогда под польским правлением, предоставлял для евреев лишь ограниченное количество мест, и Симону в приёме было отказано.

Тогда Симон в 1928 году поступил в Чешский технический университет в Праге. "Это был для меня новый мир, — вспоминал Визенталь. — Там обучалось более 30.000 иностранных студентов"[358]. Для молодого еврея из захолустного города этот стало глотком свободы. Он нашел своё призвание в качестве рассказчика и даже выступал на сцене как стендап-комик[359]. На протяжении всей оставшейся жизни мастерство рассказчика сослужило Визенталю хорошую службу. Фактически, его происхождение было идеальным для любого начинающего сказочника. Как и многие выходцы из Галиции, Визенталь в детстве увлекался произведениями польского литературного жанра "gaweda szlachecka" ("рассказ шляхтича"), в которых собравшиеся за обеденным столом повествовали о невероятных событиях и приключениях. Евреи, которым были недоступны многие из профессий, также были склонны преувеличивать свой собственный жизненный опыт, чтобы казаться более успешными. Визенталь, вероятно, находился под влиянием потустороннего мира мистических хасидских сказаний, зародившихся и процветавших в Восточной Европе. В таком месте, как Бучач в 1920-х годах, понятие истины было относительно гибким, и более поздние рассказы Визенталя о своих достижениях отчасти можно рассматривать как результат такого отношения.

Несмотря на, или возможно, благодаря успеху на сцене, учёба Визенталя складывалась менее успешно. Хотя Симон успешно поступил в университет 21 февраля 1929 года, он так и не получил диплом архитектора. Он сдал свой первый государственный экзамен 15 февраля 1932 года, но в том же году покинул университет[360]. В большинстве его биографий, включая ту, что размещена на сайте Центра Симона Визенталя, утверждается, что Визенталь окончил Чешский технический университет[361]. На этом этапе характер дальнейшего образования Визенталя становится весьма туманным. Согласно некоторым биографиям, опубликованным при его жизни, Визенталю в конце концов разрешили поступить во Львовский технический университет в 1934 или 1935 году, где в 1939 году, через семь лет после отъезда из Праги, он получил польский диплом инженера-архитектора[362]. Однако в Львовском государственном архиве нет записей об обучении Симона Визенталя во Львовском техническом университете[363]. В архивах есть записи о многих других студентах, но не о Визентале. Тем не менее, Визенталь всю свою жизнь утверждал, что у него есть диплом (на его фирменных бланках он гордо красуется), но были и те, у кого были обоснованные сомнения. Тувия Фридман вспоминал, как при первой встрече с Визенталем "он представился дипломированным инженером, чей диплом был утерян в концлагерях". Визенталь сказал своему коллеге, что учился в Праге, но Фридман "так и не понял, почему он не мог получить копию своего диплома из Праги"[364]. И даже если память Фридмана подводит относительно Праги, трудно понять, почему Визенталь не мог получить копию своего диплома из Львова. Любопытно, что в одном из его ранних мемуаров, Убийцы среди нас, нет упоминания о том, что Визенталь посещал во Львове какие-либо учебные заведения[365]. Его предполагаемое обучение в техническом университете в этом городе упоминается только в более поздних источниках[366].

Если Симон Визенталь не учился во Львове, то чем же он занимался с середины 1930-х годов до начала войны? Без диплома он не мог быть практикующим архитектором, что подтверждается отсутствием его имени в авторитетном довоенном Каталоге архитекторов и строителей (Katalog Architektów i Budowniczych)[367]. В резюме, составленном Визенталем после войны, указано, что до декабря 1939 года он работал мастером на заводе во Львове с зарплатой в 800 злотых[368]. 9 сентября 1936 года он женился на Циле в доме раввина во Львове. Три года спустя, 22 сентября 1939 года, Львов был занят русским. По словам Визенталя, ему и его семье удалось избежать советских антиеврейских мер только благодаря подкупу комиссара НКВД, который выдал им обычные паспорта, а не так называемые паспорта по параграфу II, выдававшиеся евреям. Это позволило ему оставаться во Львове до нацистского вторжения в июне 1941 года, хотя он был вынужден работать механиком на заводе по производству пружин для кроватей[369]. Однако в докладе израильской разведки о Визентале излагается другая история. В нём говорится, что Визенталя отправили в трудовой лагерь, после чего он "был направлен инженером на завод по производству ручек в Одессе"[370]. Когда в начале 1990-х годов биограф Визенталя Хелла Пик предъявила ему эти сведения, он заявил, что это "чистая выдумка". Единственная связь с Одессой заключалась в том, что его начальник во Львове несколько раз отправлял его в этот город, чтобы помочь разработать планы нового завода. Однако в резюме ясно указано, что Визенталь находился в Одессе с декабря 1939 по апрель 1940 года, где работал на Советы "архитектором" за зарплату в 1.500 рублей. Затем он вернулся во Львов, где, по-видимому, продолжал трудиться за ту же зарплату до конца июня 1941 года — времени нацистского вторжения. Визенталь в мае 1948 года рассказывал туже историю и CIC, когда признался, что в период с 1939 по 1941 год работал старшим инженером в Советском Союзе в Одессе и Львове[371]. Визенталь сказал Пик, что протокол допроса в  CIC в мае 1948 года является "почти неузнаваемым искажением фактов"[372]. Но если это так, то почему он указал аналогичные факты в своём резюме? В разговоре с другим биографом Визенталь признал, что действительно провел некоторое время в Одессе, где 21 месяц работал "инженером-строителем", но это было с 1934 по 1935 год[373]. Это утверждение явно противоречит тому, что Визенталь рассказал по меньшей мере двум биографам и CIC, а также в своей автобиографии. Окончательное подтверждение двуличия Визенталя содержится в его собственных словах из мемуаров 1961 года Я охочусь на Эйхмана, где он ясно заявляет, что был в Одессе в 1940 и 1941 годах. Возможно, помня об этом противоречии, в своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас он просто говорит, что побывал там "до войны"[374]. Поэтому нет сомнений в том, что Визенталь, отнюдь не будучи жертвой советской оккупации Львова, на самом деле извлек из неё выгоду. Его зарплата почти удвоилась, а его профессиональный статус повысился. Позже Визенталь заявит о глубокой "ненависти к коммунизму"[375], но с 1939 по 1941 год он с удовольствием скрывал свою неприязнь, чтобы получать советские деньги.

Когда Львов пал под натиском нацистов, Визенталь утверждал, что он и его друг-еврей по имени Гросс в 16:00 воскресенья, 6 июля 1941 года были арестованы украинским полицаями. По меньшей мере в трёх своих автобиографиях Визенталь очень точно указывает это время и дату — фактически, это одна из немногих дат, остающихся неизменными в его постоянно меняющейся истории жизни. Визенталя, отконвоировали в Бригидки и поставили во дворе в шеренгу из примерно сорока других евреев. Затем украинцы начали стрелять каждому в шею, продвигаясь вдоль шеренги к Визенталю. Однако Визенталя буквально спас  звон церковных колоколов возвещающий вечернюю мессу. Невероятно, но украинцы остановили бойню, чтобы пойти на богослужение. Затем Визенталя, вместе с двадцатью другими выжившими, отвели в камеры, где, по его словам, он смог заснуть. Через несколько часов его разбудил бывший украинский коллега по работе по имени Боднар, служивший теперь полицаем. Боднар решил спасти Визенталя и Гросса от расстрела и поэтому сказал своим товарищам, что эти двое на самом деле "русские шпионы", а это означало, что их нужно будет допросить. Боднар пообещал, что у них теперь больше шансов выжить, хотя с ними будут обращаться жестоко. Неудивительно, что Визенталь и его друг согласились, и, как и предсказал Боднар, двух евреев действительно сильно избили, а Визенталь потерял два передних зуба. Боднару все же удалось остановить своих соотечественников-украинцев от убийства, и рано утром он доставил их в кабинет украинского комиссара. Поскольку комиссар ещё не пришёл на работу, Визенталь и Гросс решили провести в его кабинете уборку, и когда он явился, то довольный велел им идти по домам[376]. Согласно мемуарам Визенталя 1989 года Справедливость, а не месть, Боднар помог только Визенталю, и вместо того, чтобы отвести его в кабинет комиссара, он сразу же отпустил его домой[377].

Хотя это кажется более правдоподобным, история в любом виде вызывает вопросы относительно возможности того, что подозреваемому в шпионаже удалось бы так легко выбраться из тюрьмы. Безусловно, украинцы в начале июля 1941 года совершили во Львове серию жестоких еврейских погромов, и вполне вероятно, что Визенталь чуть не стал жертвой такого бесчинства[378]. Однако примечательна точность Визенталя в отношении даты и времени, поскольку всякий раз, когда Визенталь так точен, он обычно лжёт. На самом деле, согласно его собственным показаниям, данным им после войны Американскому отделу по военным преступлениям (American War Crimes Branch), он был арестован 13 июля 1941 года и сумел бежать "за взятку"[379]. Нет упоминания о том, что ему помогал сочувствующий украинец или что он выдавал себя за русского шпиона. Тот факт, что Визенталь перенёс дату на 6 июля, также имеет важное значение, поскольку в середине этого месяца в погромах во Львове произошла пауза, и они возобновились только 25 июля[380]. Указав, что его арестовали в начале июля 1941 года, эта история совпала со временем еврейских погромов. История же его сенсационного побега является одной из самых известных историй Симона Визенталя о жизни в годы войны, поспособствовавшей утверждению идеи о его божественной миссии, но по всей вероятности, являющейся полной выдумкой[381].

С июня по ноябрь 1941 года в биографии Визенталя указано лишь, что он оставался "без работы". В это время он и его жена Цила были переселены в львовское гетто, а их дом один эсэсовец предоставил элитной польской проститутке[382]. Хотя гетто было ужасным, оно представляло ограниченную свободу, которая закончилась, когда супругов отправили в Яновский концлагерь под Львовом. Визенталя заставили работать на Восточно-железнодорожном ремонтном заводе (Eastern Railway Repair Works, OAW), где он должен был закрашивать на паровозах советские эмблемы и рисовать свастики. Цила работала полировщиком латуни и никеля, и какое-то время условия были терпимыми. Вскоре Визенталя повысили до чертежника, хотя он беспокоился о дальнейшей судьбе себя и Цилы. Хотя Цила была еврейкой, она была блондинкой, и Визенталь полагал, что у неё есть шанс выжить, если она сбежит и выдаст себя польку. Визенталь обратился к членам подпольной ячейки польского сопротивления на, OAW и заключил с ними сделку: он должен был предоставить все сведения о Львовском железнодорожном узле в обмен на фальшивые документы для своей жены. После одной неудачной попытки Цила наконец добралась до Варшавы, где работала на радиозаводе и пережила войну[383].

На , OAW Визенталь работал под началом человека, которого он позже назовёт своим спасителем. Адольф Кольрауц был старшим инспектором, и Визенталь обнаружил, что, несмотря на то, что он был немцем, он являлся антинацистом. По словам Визенталя, между ним и Кольрауцем сложились такие хорошие отношения, что тот даже позволил Визенталю оставить себе два пистолета, полученные от польского подполья[384]. 20 апреля 1943 года дружба Кольрауца с Визенталем подверглась серьёзному испытанию, поскольку Визенталь, по всей видимости, снова был выбран для массовой казни. Призыв к этой бойне был мрачным преддверием празднования 54-летия Гитлера, и служившие в Яновском эсэсовцы решили выбрать ряд евреев-интеллигентов, чтобы принести их в жертву фюреру[385]. Когда они, по-видимому, не смогли найти среди нескольких тысяч евреев в основной части лагеря достаточно интеллигентов, Визенталь вспоминал, как его и ещё двоих забрали с завода, несмотря на протесты Кольрауца, заявившего, что эти люди ему нужны[386]. Визенталя отвезли на грузовике за 2 мили от лагеря, где уже были собраны его соплеменники. Молча они шли к огромной песчаной яме глубиной 6 футов и длиной 1.500 футов. В яме было видно несколько мертвых тел[387]. Евреев заставили раздеться, а затем погнали по одному в колонну по коридору из колючей проволоки, известному как "труба", к краю ямы. Эсэсовец по фамилии Каузер стал стрелять в каждого еврея, тела которых падали в песчаную яму. Не было никаких сомнений, что Визенталь вот-вот умрет. Однако тут звуки выстрелов прервал свисток, и вместе с ним раздался крик: "Визенталь!". Эсэсовец по фамилии Коллер подбежал и велел Визенталю следовать за ним. "Я шатался, как пьяный, — вспоминал Визенталь. — Коллер дважды ударил меня по лицу и привел в чувство. Я шёл обратно через "трубу", голым. Позади меня возобновилась стрельба, но она закончились задолго до того, как я добрался до лагеря"[388]. Визенталя доставили обратно на завод, где он встретил радостного Кольрауца, обратившегося к коменданту лагеря с просьбой оставить его в живых. Он убедил начальство, что Визенталь нужен для того, чтобы нарисовать транспарант со свастикой и надписью "Мы благодарим нашего фюрера". "Я рад, что не слишком поздно, Визенталь, — сказал Кольрауц. — Если подумать, сегодня не только день рождения фюрера. Сегодня и твой день рождения тоже"[389].

Казалось бы, Визенталь в очередной раз чудесным образом избежал смерти. Но в достоверности этого мы можем полагаться только на самого Визенталя, поскольку, по его словам, Кольраутц погиб в битве за Берлин 19 апреля 1945 года. (Ранее он рассказал биографу, что Кольраутц погиб на Восточном фронте в 1944 году)[390]. В показаниях данных Визенталем под присягой, в августе 1954 года, о его злоключениях во время войны, он умалчивает об этой истории, которая, несомненно, считалась бы серьёзным преступлением нацистов, хотя и упоминает сравнительно незначительные несколько ударов, нанесённых ему, среди прочих, неким человеком по имени "Георг Гросс" из Эберсвальде[391]. (Можно лишь предположить, что это другой "Гросс", не тот человек, с которым, по словам Визенталя, он был арестован в июле 1941 года.) Визенталь даже упоминает в тех показаниях Кольраутца, но ни слова не говорит о вмешательстве немца спасшего его жизнь. В своих показаниях американцам в мае 1945 года он также не упоминает о поступке Кольрауца и лишь заявляет, что тот является "потенциально полезным источником дополнительной информации", хотя и признает, что Кольрауц и человек по имени Вернер Шмидт "оказали большую помощь в предотвращении многих жестокостей"[392]. По меньшей мере, в обоих случаях Визенталь не выразил Кольрауцу благодарность за спасение своей жизни. Конечно, вполне возможно, что это событие — всего лишь очередная выдумка.

2 октября 1943 года Визенталь сбежал из лагеря. Кольрауц предупредил его, что лагерь и все заключенные вскоре будут ликвидированы, и выдал Визенталю и его другу Артуру Шайману, бывшему директору цирка, пропуска в канцелярский магазин в городе. В сопровождении украинского охранника, которого Визенталь описывает как "глуповатого на вид", двум мужчинам удалось незаметно выйти через чёрный ход из магазина, пока украинец ждал снаружи. С этого момента и до середины 1944 года существует так много версий того, что произошло с Визенталем, что невозможно установить достоверную цепочку событий. В августе 1954 года в показаниях данным под присягой Визенталь утверждал, что скрывался в сарае своего друга под Львовом до января 1944 года, когда его арестовало гестапо и вернуло во Львов. Там его пытали до тех пор, пока он не перерезал себе вены, а затем, "хотя это было несколько необычно", его отправили в тюремный лазарет, откуда в марте вернули в якобы возрождающийся Львовский трудовой лагерь. Визенталь утверждает, что в июле его эвакуировали из лагеря вместе с остальными заключенными. Этот рассказ также совпадает с заявлением Визенталя о репарациях, поданным в 1955 году[393].

Однако в книге Убийцы среди нас Визенталь утверждает, что его арестовали только 13 июня 1944 года — примерно через шесть месяцев после даты из версии, изложенной в показаниях под присягой. Его и его друга обнаружили, в схроне под половицами квартиры друга на первом этаже, двое польских полицейских и эсэсовец. При обыске эсэсовец нашел дневник Визенталя, а также список охранников СС, составленный Визенталем во время его пребывания в Яновском лагере. Чудесным образом пистолет Визенталя не был найден, хотя позже он был изъят в полицейском участке одним из польских детективов. И снова ему улыбнулась удача — детектив решил оставить пистолет себе, чтобы продать на чёрном рынке[394]. Несмотря на наличие компрометирующего его списка сотрудников СС, Визенталя не отправили в гестапо, а перевели в Яновский лагерь, который, по его словам, был восстановлен, тогда как все остальные источники утверждают, что он был ликвидирован в ноябре 1943 года[395]. В книге Справедливость, а не месть, опубликованной в 1989 году, история похожа, хотя и говорится, что арест был произведён в апреле 1944 года, а не в июне[396]. В обоих книгах утверждается, что гестаповцы пришли за Визенталем только через два дня, и когда его везли в штаб-квартиру гестапо, он порезал себе запястья обломком лезвия бритвы и потерял сознание, лишившись до 2.000 миллилитров крови[397]. Но тут произошло ещё одно чудо. Вместо того чтобы оставить его умирать, Визенталя доставили в тюремную больницу, где его выходили, чтобы затем допросить. Однако в обоих этих рассказах Визенталя так и не допросили, а в следующем месяце его отвели во двор, где была собрана группа евреев для "депортации". "Я смотрел на остальных так, как некоторые люди в самолете смотрят на своих попутчиков, думая, что в случае катастрофы это будут мои товарищи в смерти" — говорил Визенталь[398]. И снова произошло чудо, на этот раз в виде взрыва по соседству на улице Сапеха, куда упал сбитый самолет. Дым от начавшегося пожара заволок штаб-квартиру гестапо, и Визенталя и его соплеменников быстро отправили в Яновский лагерь.

Ни в книге Справедливость, а не месть, ни в книге Убийцы среди нас не упоминается предполагаемая карьера Визенталя в качестве офицера партизан, к которым, как он утверждал в послевоенном заявлении, присоединился после побега из Яновского лагеря в октябре 1943 года[399]. В ходе допроса в CIC в мае 1948 года Визенталь рассказал следователю, что присоединился к группе, действовавшей в районе Тарнополя к востоку от Львова. Группа принадлежала к Армии Людовой (Armija Ludowa, AL), просоветским польским партизанам, и, по словам Визенталя, "на основании моего интеллекта" ему немедленно присвоили звание лейтенанта[400]. Вскоре его повысили до майора, и он утверждал, что сыграл важную роль в "строительстве бункеров и фортификационных линий". "У нас были потрясающие бункерные сооружения, — заявил он CIC. — Я выполнял обязанности не столько военного, сколько технического специалиста". К февралю Визенталь и его группа оказались в окружении, и он прежде чем скрыться сменил армейскую форму в польскую гражданскую одежду. Во время допроса в CIC Визенталь заявил, что в итоге был захвачен в июне, хотя позже он утверждал, что у него были не только списки охранников СС, но и карты дислокации партизан, составленные им, чтобы помочь Красной армии. "Мне нужно было заняться чем-то полезным", — сказал он[401]. Кажется невероятным, что Визенталь, опасаясь захвата немцами, не уничтожил эти документы, хотя он утверждал, что они были зашифрованы таким образом, что только он мог их понять[402]. Предположительно, они не были зашифрованы настолько, чтобы немцы не смогли понять, что это такое, потому что, как признал сам Визенталь: "Я обязан этим обстоятельствам тому, что меня не убили сразу… потому что эти записи казались очень ценными партизанскими документами"[403].

Рассказ Визенталя о его пребывании в рядах партизан вызывает ещё больше вопросов. Хотя в рядах AL не было проявлений антисемитизма, крайне удивительно, что она добровольно приняла в свои ряды еврея. Учитывая еврейское происхождение Визенталя, маловероятно, что какое-либо партизанское движение быстро приняло бы совершенно незнакомого человека, не говоря уже о том, чтобы сделать его офицером. Также любопытно, что Визенталь смог присоединиться к AL после побега из Яновского лагеря осенью 1943 года, поскольку AL была сформирована только в январе 1944 года. Визенталь мог присоединиться к Армии Крайовой (Armija Krajowa, ,AK), сформированной в 1942 году, но в ходе допроса в CIC он точно указал, что вступил в AL. Также возможно, что он присоединился к предшественнику AL, Гвардии Людовой (Gwardia Ludowa, GL), но к осени 1943 года боевые операции вокруг Львова проводились только советскими партизанами. Упоминание Визенталем ношения формы также вызывает подозрения, поскольку партизанские группы не являлись вооруженными силами. Также маловероятно, что какая-либо партизанская группа, к которой, как утверждал Визенталь, он принадлежал, имела бы такую "потрясающую" серию бункерных сооружений, требующих особых технических навыков Визенталя. Партизаны, чтобы избежать немецких облав, полагались на мобильность и любые построенные ими укрепления представляли собой не более чем блиндажи. Карты партизанских укреплений, составленные Визенталем, также вызывают вопросы. AL была тесно связна с русскими, и не было никакой очевидной необходимости в том, чтобы Визенталь составлял подобные карты. Также нереально, чтобы его соратники-партизаны позволили ему изготовить такие потенциально компрометирующие материалы, и в этом случае Визенталю пришлось бы делать это тайно. Опять же, это не только маловероятно, но и было крайне рискованно для Визенталя. Если бы его поймали соратники-партизаны, они бы решили, что он шпион. Если Визенталь действительно вступил в ряды партизан и действительно делал такие зарисовки, то для кого он их делал?

В своём рассказе для "Яд Вашем" о жизни в годы войны он поведал ещё одну историю. В этом случае Визенталь не утверждает, что вступил в AL, а скорее в более разношерстную группу. По словам одного биографа, "там было несколько евреев, польский священник, другие поляки, несколько французских и бельгийских военнопленных, бежавших из лагерей и немного русских и украинцев"[404]. Это вряд ли похоже на организацию, которая смогла бы построить "великолепные бункерные сооружения", и это также не похоже на организацию, которая имела бы формальную систему воинских званий, позволившую бы Визенталю подняться от лейтенанта до майора. Единственная формализованная партизанская группа, о которой Визенталь говорит в этом рассказе, — это АК, которая, по его словам, помогла ему скрыться, несмотря на то, что он был евреем.

По меньшей мере четыре совершенно разных версии деятельности Визенталя в период с октября 1943 года по середину 1944 года вызывают серьёзные вопросы. Некоторые, например, бывший канцлер Австрии Бруно Крайски, неоднократно обвиняли Визенталя в 1970-х и 1980-х годах в сотрудничестве с гестапо. Утверждения Крайски подкреплялись неподтвержденными данными, предоставленными польским и советским правительствами, и когда Визенталь подал в суд на Крайски, то выиграл дело. Показания под присягой двух бывших военнослужащих немецкой армии также указывают на то, что Визенталь был коллаборационистом, но к таким утверждениям следует относиться с осторожностью[405]. Очернение Визенталя является популярным занятием для антисемитов, отрицателей Холокоста, так называемых "ревизионистов" и прочих подобных фриков. Но множество противоречивых историй требует, чтобы подобные вопросы поднимались исследователями, не преследующими никаких личных целей.

Какова бы ни была правда, Визенталь, по-видимому, в середине 1944 года вернулся во Львов. Комендантом Яновского лагеря тогда был гауптштурмфюрер СС Фридрих Варцок, который, судя по всему, встретил Визенталя как "вернувшегося домой блудного сына"[406]. Вместо того чтобы сразу же расстрелять Визенталя, Варцок решил пощадить его жизнь, а также жизни 33 других евреев, из других лагере. По словам Визенталя, Варцок сохранил им жизнь, чтобы сохранить свою должность. Лишившись должности коменданта лагеря Варцок непременно был бы отправлен на фронт[407]. 19 июля 1944 года Варцок лично отвез евреев на железнодорожную станцию и посадил на поезд, направляющийся на запад. Проехав всего 60 миль, группу высадили на станции Пшемысль, и Варцок сказал, что их собираются выдать за "остербайтеров" из отряда военно-строительной Организации Тодта. Затем он раскрыл, что на самом деле они отправляются в Словакию, где будут до окончания войны прятаться в лесах. Варцок приказал евреям снять значки с жёлтой звездой и избегать любых разговоров о том, что происходило в Яновском лагере. "Мы, 34 еврея, стали страховкой жизни почти для 200 эсэсовцев, — вспоминал Визенталь. — Они все собирались выдать нас за "счастливую семью""[408]. Эта невероятная одиссея закончилась в начале сентября, когда большинство евреев из группы Варцока были казнены, но Визенталь, как и прежде, чудом выжил и вскоре оказался в концлагере Плашов, где его заставили выкапывать тела из братских могил и сжигать их[409]. Предположительно, это была самая ужасная работа, но Визенталь не упоминает об этом в своих книгах Убийцы среди нас и Справедливость, а не месть. Эта сцена особенно запомнилась по фильму Список Шиндлера 1993 года. Возможно, это просто совпадение, что Визенталь раскрыл свою роль в эксгумации и сожжении трупов только после выхода этого фильма.

В ноябре Визенталя перевели на 200 миль к северо-западу, в Гросс-Розен близ Вроцлава, где ему поручили более приятную работу — чистить картошку. Именно в Гросс-Розене он узнал, что его жена, по всей вероятности, погибла во время Варшавского восстания, когда Армия Крайова пыталась освободить столицу. Улица где она проживала была разрушена немцами, и информатор Визенталя сказал ему, что "улица Топиль — это одна большая братская могила"[410]. Несмотря на эту душераздирающую новость, чудеса не покидали Симона Визенталя. За то, что он неправильно поприветствовал эсэсовца, его заставили работать босиком в каменоломне, и вскоре он узнал, что команда из ста заключенных трудившихся там, каждый день сокращалась на одного человека. Через несколько дней Визенталь был уверен, что скоро настанет и его очередь. "Мой палач стоял позади меня, — вспоминал он, — готовый разбить мне голову камнем. Я обернулся, и мужчина, удивленный, уронил свой камень, отбивший мне палец на ноге. Я закричал"[411]. Быстрая реакция и крик Визенталя, по-видимому, спасли ему жизнь, потому что в тот день Гросс-Розен посетила какая-то инспекция — Визенталь предположил, что это мог быть Красный Крест, — и поэтому его на носилках доставили в пункт первой помощи. Один из его солагерников, врач, поставил диагноз о необходимости ампутации, и Визенталю отрезали палец на ноге без какой-либо анестезии, только двое мужчин удерживали его неподвижно на операционном столе. На следующий день, по словам Визенталя, у него поднялась температура, и он испытывал сильную боль. "Врач вернулся, — вспоминал он, — и увидел, что у меня на подошве ноги септический волдырь. Поэтому они разрезали его, и гангрена брызнула по всей комнате"[412]. И снова одно из "чудес" Визенталя вызывает сомнения. Во-первых, эта драматическая история не упоминается ни в каких других мемуарах или заявлениях. Во-вторых, если бы Красный Крест действительно в тот день инспектировал Гросс-Розен, то СС временно приостановило бы любые казни. К тому же Кальтенбруннер разрешил Красному Кресту доступ в некоторые лагеря только в марте 1945 года, а Визенталь должен был покинуть Гросс-Розен в январе или феврале того же года. Даже если "инспекция" проводилась какой-то другой организацией, трудно установить, какая именно организация могла бы остановить эсэсовца, пытавшегося убить Визенталя. В-третьих, последствия медицинской операции кажутся совершенно неправдоподобными.

Имея либо девять, либо десять пальцев на ногах, Визенталь смог пройти, после эвакуации Гросс-Розена, 170 миль на запад до Хемница. "Каждый день мы проходили около 20-и миль, — вспоминал он. — Мы спали в снегу, и во время марша, длившегося четыре-пять дней, из пропитания у каждого был всего килограмм хлеба"[413]. Хотя данные Визенталя, вероятно, неточны, ходить с гангренозной ногой и недавно ампутированным пальцем было бы сущим адом. Вместо ботинка у Визенталя был только рукав старого пальто, обмотанный проволокой вокруг ступни. В качестве трости он использовал метлу. Из 6.000 заключенных,  вышедших из Гросс-Розена, в Хемниц добрались только 4.800[414]. С инфицированной ногой Визенталю повезло оказаться в числе тех, кто выжил. В Хемнице заключенных посадили в поезд, и ненадолго доставили в Бухенвальд, прежде чем отправить дальше в лагерь Маутхаузен, находившийся примерно в 13 милях к юго-востоку от Линца в Австрии.

Визенталь прибыл в лагерь морозной ночью 7 февраля 1945 года. В своей книге Убийцы среди нас он рассказывает, как он и его солагерник, князь Радзивилл, поддерживая друг друга пытались пройти 4 мили в гору до лагеря. Однако из-за слабости они не смогли пройти путь и упали в снег. Эсэсовец выстрелил между ними, но поскольку они не смогли подняться, их оставили умирать. В этот момент, по словам Визенталя, он и Радзивилл от минусовой температуры потеряли сознание. Незадолго до рассвета лагерные власти отправили за телами погибших во время марша грузовики, и тела Визенталя и Радзивилла были настолько окоченевшими, что их посчитали погибшими. Их доставили к крематорию и сбросили на груду трупов, где заключенные, обслуживавшие это заведение, поняли, что Визенталь и Радзивилл ещё живы. После того как обоих отогрели Визенталя отвели в Блок VI — "Блок смерти"[415]. В своих показаниях представителю "Яд Вашем" Визенталь упомянул, что гангрена на его ноге приобрела сине-зеленый цвет и распространилась до самого колена[416].

Визенталь пролежал в Блоке VI три месяца до конца войны. Слишком слабый, чтобы встать с нар, он утверждал, что выживал на 200 калориях в день, а также изредка на кусочках хлеба или колбасы, которые ему тайком передавал дружелюбный поляк Эдуард Станишевский, с которым Визенталь был знаком по Познани[417]. Станишевский также принёс Визенталю карандаши и бумагу, использованные "архитектором" для проектирования великолепной кофейни, которую Станишевский собирался открыть после войны[418]. В другом рассказе Визенталь вспоминал, что Станишевский на самом деле был подослан капо (привилегированным заключённым, сотрудничавшим с администрацией лагеря), и Визенталь рисовал им картинки ко дню рождения в обмен на дополнительное питание. Также Визенталь рассказывал, что рисовал и создавал коллажи, запечатлевая ужасы Маутхаузена, хотя как ему удавалось передвигаться по лагерю, наблюдая за этими ужасами в ослабленном состоянии и с инфицированной ногой, остается неясным[419]. Многие из этих рисунков были собраны в книгу под названием Концлагерь Маутхаузен: Картины и слова, которую Визенталь опубликовал в 1946 году. Некоторые предполагают, что изображения в значительной степени являются плодом бурного воображения Визенталя, а одно, безусловно, является результатом плагиата. Рисунок Визенталя, датированный 1945 годом, показывает результат расстрела в Маутхаузене. К трём столбам привязаны тела, только что расстрелянных, трёх заключенных. За ними находится забор, за которым бушует какой-то ад. Однако эти три фигуры идентичны тем, что изображены на нескольких фотографиях в июньском номере журнала Life за 1945 год, на которых показаны три немецких солдата, казненных американским расстрельным отрядом во время Арденнской операции. Нет никаких сомнений в том, что Визенталь скопировал фотографии немецких солдат и выдал рисунок за сцену, произошедшую в Маутхаузене. Когда много лет спустя Визенталю задали вопрос о том, что он сделал, он лишь ответил своему биографу, что это "все часть клеветнической кампании, организованной против него со стороны определенных кругов в Соединенных Штатах"[420]. По словам того же биографа, рисунки из Маутхаузена стали "практически последним случаем, когда Визенталь проявил свои таланты" в области графики, что она объясняет своего рода самоотречением, проявленным и  ранее, когда он отказался вернуться к архитектуре[421]. Как мы теперь знаем, Визенталь не мог "вернуться" в эту область, поскольку он никогда не имел квалификации архитектора. Его отказ от рисования также предполагает возможность того, что он на самом деле не был рисовальщиком, и что эти рисунки ему даже не принадлежали. Те, кто обладает способностью к рисованию, редко от неё добровольно отказываются.

Маутхаузен был освобожден 5 мая 1945 года. Несмотря на свой вес всего в 45 килограммов, Визенталь с трудом вышел на улицу, чтобы встретить американские танки. "Я не знаю, как мне удалось встать и пойти", — вспоминал он[422]. Способность Визенталя передвигаться действительно удивительна, поэтому следует предположить, что его сильно инфицированная нога за предыдущие три месяца зажила. Если бы это действительно произошло, то лечение должно было бы включать применение антибиотиков или ампутацию. Мы знаем, что второго не произошло, а первое явно не было распространенным методом лечения больных евреев в нацистских концлагерях. И снова кажется, что произошло ещё одно чудо. "Я не помню, как мне удалось добраться из своего барака во двор, — писал Визенталь в книге Убийцы среди нас. — Я едва мог ходить. На мне была выцветшая полосатая роба с жёлтой буквой "J" в жёлто-красном двойном треугольнике"[423]. (Значок Визенталя указывает на то, что он был еврейским политическим заключённым, хотя неизвестно, за какое ещё политическое преступление, помимо еврейского происхождения, он был заключён). Визенталь упал, не дойдя до танка, и американский солдат поднял его и отнёс обратно на нары, где ему оказали первую помощь.

Несколько дней спустя Визенталь подвергся нападению со стороны бывшего польского заключенного. "Когда я шёл по тёмному коридору, — вспоминал Визенталь, — на меня набросился какой-то мужчина и сбил с ног"[424]. Визенталь потерял сознание, а когда пришёл в себя, двое друзей сообщили ему, что нападавший был поляком из "привилегированных", и предположили, что поляк был зол на то, что Визенталь все ещё жив. Поляку пришлось извиниться, и Визенталь забыл об этом инциденте. Однако к концу 1980-х годов Визенталь кардинально изменил свою версию событий. Привилегированный заключенным больше не был безымянным и теперь назывался Казимежем Русинеком, отвечавшим за выдачу пропусков. В новой версии истории Визенталь посетил кабинет Русинека всего через два дня после освобождения, чтобы получить пропуск, позволяющий покинуть лагерь на несколько часов. (Он явно очень быстро оправился от болезни). Вместо того чтобы выдать этот клочок бумаги, Русинек избил Визенталя и вышвырнул во двор, назвав его "проклятым мусульманином" ("доходягой"), как называли заключенных, которые были настолько слабы, что вскоре их должны были уничтожить. Как и в первой истории, Русинек потом принёс извинения, которые Визенталь принял[425]. Позже Русинек стал заместителем министра культуры и искусства при коммунистическом режиме в Польше, и он был одним из тех, кто в конце 1970-х годов обвинял Визенталя в коллаборационизме. Наверняка не случайно Визенталь приписал это нападение умершему в 1984 Русинеку, пытаясь опорочить его репутацию. Тем не менее, история Визенталя крайне неубедительна. Зачем поляку — независимо от его антисемитских взглядов — бить еврея просто за то, что тот дошёл до стадии "мусульманин"? Более вероятно, что Визенталя избили, потому что подозревали в коллаборационизме.

Быстрота выздоровления Визенталя настолько поразительна, что сомнительно, действительно ли он был так болен, как утверждал. Всего через двадцать дней после освобождения он обратился к коменданту американского лагеря с вопросом, может ли он принять участие в оказании помощи "американским властям, расследующим военные преступления". Утверждая, что побывал в тринадцати концентрационных лагерях (на самом деле он был не более чем в шести) Визенталь предоставил список из 91 имени тех, кто, по его мнению, был ответственен за "неисчислимые страдания" множества людей. Среди них были Варцок; командующий СС в Галиции, группенфюрер СС Фриц Кацманн; Амон Гёт, комендант Плашова; а также многочисленные охранники концлагерей и сотрудники гестапо[426]. Согласно большинству свидетельств, Визенталь спросил, может ли он присоединиться к американским следователям по военным преступлениям, и получил отказ в связи с недостаточным выздоровлением. Подлечившись и набрав вес, он повторил попытку и на этот раз был назначен помощником капитана Тарракузио, с которым, по утверждению Визенталя, он захватил свой первый "скальп" — охранника СС по фамилии Шмидт. "В последующие недели их было много, — писал позже Визенталь. — Их можно было легко найти. На них натыкались буквально наугад"[427].

В своей послевоенной биографии Визенталь не упоминает о работе на американцев, а указывает в качестве единственного своего занятия должность вице-председателя Еврейского центрального комитета в американской зоне оккупации, базировавшегося в Линце. Его доход составлял 1.000 шиллингов[428]. Задача Комитета заключалась в составлении списков выживших, к которым другие выжившие могли бы обращаться в поисках своих родственников. Люди боролись за эти списки, отчаянно пытаясь найти своих родственников, и их усилия слишком часто оставались безрезультатными. Значительная часть деятельности Визенталя проходила в лагере для перемещенных лиц Биндермихель, расположенном недалеко от Линца,[429] и, по крайней мере, в течение года после войны, другой задачей Визенталя было активное лоббирование интересов своих соплеменников-евреев. Он даже стал президентом базировавшейся в Париже Международной организации концентрационных лагерей. Он также наладил контакты с еврейской организацией "Bricha" ("Побег"), занимавшейся нелегальной эмиграцией евреев из Европы в Палестину[430]. Именно член "Bricha", Ашер Бен-Натан, предоставил Визенталю досье на Эйхмана во время его визита в Вену в 1946 году.

Лишь в феврале 1947 года Визенталь основал организацию, принесшую ему известность — Центр еврейской документации в Линце[431]. Расположенный по адресу Гётештрассе, 63 в Линце, Центр финансировался Аароном Зильбершайном, бывшим польским парламентарием, ставшим бизнесменом в Женеве[432]. Задача Центра заключалась в том, чтобы собрать как можно больше информации о "окончательном решении еврейского вопроса" с целью привлечения к ответственности военных преступников. Визенталь утверждал, что основал эту организацию из-за антисемитского замечания одного американского офицера, заставившего его понять, что союзники никогда не смогут преследовать нацистов в той степени, в какой это необходимо. К сожалению, Визенталь оказался прав. "Это был долг нас как выживших — продолжать работу самостоятельно", — сказал он[433]. Визенталь первым признал, что Центр еврейской документации был любительским проектом, которому не хватало денег и детективных навыков. Однако, у них был энтузиазм, и Визенталь со своей группой из тридцати добровольцев разъезжал по лагерям для перемещенных лиц, собирая свидетельства о зверствах нацистов от бывших узников концлагерей. В общей сложности команда Визенталя составила 3.289 анкет, что является гораздо более впечатляющим достижением, чем все, чего добились союзники[434].

Только теперь Визенталь занялся поисками Эйхмана, хотя к его рассказам об этом следует относиться с осторожностью. В книгах Справедливость, а не месть и Убийцы среди нас Визенталь присваивает себе большую часть заслуги в получении такой важной части головоломки как фотография Эйхмана. На самом деле, идея найти фото Эйхмана принадлежала Ашеру Бен-Натану, допросившему в тюрьме Дитера Вислицени. Там лейтенант Эйхмана сказал, что не знает местонахождения своего бывшего начальника, но может сообщить Бен-Натану, что водитель Эйхмана, находившийся в венской тюрьме, знает адрес любовницы Эйхмана. Бен-Натан допросил водителя, рассказавшего, что любовницу звали Мария Мистельбах, и что она проживала в Линце в районе Урфар[435]. Бен-Натан поручил одному из своих "полевых агентов", Манусу Диаманту, подружиться с фрау Мистельбах в надежде, что у неё возможно сохранилась фотография. Выдав себя за бывшего голландского эсэсовца, Диамант познакомился Мистельбах, и вскоре они стали любовниками. "Это было тяжело, — вспоминал Диамант. — Я всегда носил с собой фотоаппарат и говорил, что моё хобби — фотография"[436]. Уловка сработала, но прошло полгода, прежде чем Мистельбах наконец показала любовнику свой фотоальбом. Когда они перелистывали страницы, Мистельбах указал на одну фотографию и сказал: "Это мой Адольф". Диамант без ведома Мистельбах сделал копию, а Бен-Натан распространил размноженные фото среди различных групп, включая группу Визенталя[437]. Однако в книге Убийцы среди нас Визенталь утверждает, что Диамант "с радостью вернул мне [фотографию], был освобожден от задания и вернулся к нормальной жизни"[438]. Это предполагает, что Диамант каким-то образом доносил Визенталю, что не соответствовало действительности. "Визенталь не имел никакого отношения к обнаружению фотографии", — позже настаивал Диамант[439].

В конце 1947 года Визенталь оказал, как он считал, свою величайшую услугу в поисках Эйхмана. Через американского связного Визенталь узнал, что жена Эйхмана обратилась в окружной суд в Бад-Ишле за свидетельством о смерти своего бывшего мужа. "Я был слишком потрясен, — вспоминал Визенталь. — Ведь как только Адольф Эйхман будет официально объявлен мертвым, его имя автоматически исчезнет из всех списков разыскиваемых лиц"[440]. Судья сообщил информатору Визенталя, что смерть Эйхмана была засвидетельствована в Праге 30 апреля 1945 года неким Карлом Лукасом, который, как вскоре выяснил Визенталь, был женат на сестре жены Эйхмана. Визенталь сообщил об этом своему связному, и тот добился, чтобы судья отклонил ходатайство[441]. Благодаря вмешательству Визенталя Эйхман официально оставался живым, хотя американцы и британцы, конечно же, прекратили его поиски ранее в том же году. В книге Убийцы среди нас Визенталь напишет, что это был его "самый важный вклад в поиски Эйхмана". К сожалению, как мы увидим, этот так называемый вклад был лишь ещё одной из многих выдумок Симона Визенталя.

Были и другие евреи, охотившиеся на нацистов гораздо эффективнее, чем Визенталь или союзники. Среди них был Тувия Фридман, который в 1946 году помог перевести Центр еврейской документации в Вену. Выживший в гетто в Радоме (Польша), Фридман бежал из лагеря на улице Школьна до того, как всех заключенных в июле 1944 года отправили в Освенцим. До продвижения советских войск в Польшу он и его друг прятались в лесу, питаясь сырым картофелем. В какой-то момент Фридман был захвачен немцами, но ему удалось убить спящего охранника и сбежать. "Я схватил штык, который был за поясом солдата, — писал он, — и осторожно вынул его из ножен. Меня охватил ужас, но я поднял штык и вонзил ему в шею. Меня тошнило от ощущения разрыва его плоти"[442]. Когда подошли советские войска, 22-летний Фридман присоединился к группе польских ополченцев из Радома. Перед ополченцами стояла задача восстановить порядок и пресекать бесчинства партизанских группировок, а также выслеживать немцев, поляков и украинцев, совершивших военные преступления против поляков. "С пылающим энтузиазмом я приступил к этой задаче", — писал Фридман[443]. В течение нескольких недель он помог задержать десятки преступников, и вскоре его перевели в Данциг, где он продолжил охоту на нацистов. Фридман и его команда допросили сотни подозреваемых преступников, и он, большая часть семьи которого была убита в Треблинке, не стеснялся применять физическое принуждение, чтобы докопаться до правды. Один немец средних лет, клялся, что является школьным учителем, но на самом деле был жестоким надзирателем концлагеря, почувствовал на себе гнев Фридмана. "Его ответы возмутили меня своей лживостью, и я жестоко избил его до крови", — писал Фридман[444]. Несмотря на предупреждения о необходимости сдерживать свой гнев, Фридман не смог себя контролировать. "Я стал ещё более жесток в своих действиях с немецкими заключенными", — признался он. Тем не менее, он смог оправдать свои действия, поскольку считал, что избиения быстро дают результаты[445]. Безжалостная эффективность Фридмана означала, что его могли бы произвести в офицеры, но идея сближения с Коммунистической партией его не привлекала. Вместо этого, как и многие другие евреи, он решил начать новую жизнь в Палестине.

Фридман прибыл в Вену 4 апреля 1946 года. Там с ним связался Ашер Бен-Натан, убедивший его отложить эмиграцию, чтобы основать в Вене Центр еврейской документации. Имея ежемесячный бюджет в 200 долларов, Фридман и его команда из восьми человек не только охотились на нацистов, но и работали на подпольную еврейскую военизированную организацию Хагана, помогавшую эмиграции в Палестину. В течение следующих двух лет, по утверждению Фридмана, его команда разыскала около 250 нацистских преступников, большинство из которых были арестованы[446]. Как и Визенталь, Фридман позже утверждал, что большую часть этого времени он был одержим поиском Эйхмана. Однако Фридмана явно раздражало соблюдение процессуальных норм и медлительность правосудия, поэтому он принимал радикальные и жестокие решения. "Мы надеялись, что если один из десятков лагерей, в которых содержались высокопоставленные нацисты, окажется в Австрии, — вспоминал он, — мы соберем особую группу добровольцев и взорвем лагерь"[447]. План Фридмана по совершению массового убийства так и не осуществился, не из-за каких-либо моральных угрызений совести, а потому что существовал риск гибели солдат союзников и гражданских добровольцев, а также возможность того, что это повлияет на переговоры о создании независимого еврейского государства[448].

Однако среди евреев были и те, кто просто убивал своих бывших истязателей. Многие из них служили в рядах Еврейской бригады, сформированной в 1944 году в составе британской армии. Бойцы бригады в количестве около 5.000 человек участвовали в боевых действиях на заключительном этапе итальянской кампании в апреле 1945 года, а после войны дислоцировались в Тарвизио, недалеко от стыка границ Австрии, Югославии и Италии. Задача бригады заключалась в охране границы, что было непростой задачей. "У нас было много проблем, — вспоминал Альфред Леви, рядовой бригады, — когда югославы перемещали пограничные посты посреди ночи. Они также грабили Австрию, особенно Клагенфурт, откуда угоняли целые поезда"[449]. Пока такие, как Леви, охраняли границу, другие находили время для мести немцам. "Ходили слухи, что в бригаде было три-четыре человека, которые занимались поисками нацистов, — сказал связист Моррис Харрис. — Мы считали это хорошей идеей, и, думаю, наши офицеры закрывали на это глаза. Существовало великое стремление отыскать и убить нацистов, как до Дня Победы, так и после него"[450]. Это стремление было мотивировано очень личными причинами. "У некоторых из тех, кто жаждал мести, семьи погибли в лагерях, — сказал рядовой Гидеон Фигель. — Мы были довольно озлобленными людьми. Возможно, мы считали, что некоторые немцы заслужили наказание, и, скорее всего, мы не испытывали к ним особого сочувствия[451].

Фигель утверждал, что убийства были совершены "очень эффективно", отчасти потому, что мстители умели говорить по-немецки и, таким образом, могли легко передвигаться. Они также полагались на другие таланты, чтобы выследить свою жертву. Сирил Пундик, 26-летний курьер бригады, был одним из тех, кто отправлялся в подобные "охотничьи экспедиции" в горы вокруг Тарвизио. Пундик вспоминал:

Я ходил на дело с парнем по имени Бобби Аккерфилд. Он был боксером. Другого парня звали Ханс Вальд. Мы заранее знали где находятся нацисты. Этот Бобби Аккерфилд узнал об этом от местных женщин. Я не знал его методов, но он был удивительно красив и довольно хорошо говорил по-итальянски.

И Вальд, и Аккерфилд потеряли свои семьи в лагерях, и когда они находили немца, они вытаскивали его из дома и допрашивали чуть больше пятнадцати минут. "Аккерфилд сразу понимал, нацист он или нет", — вспоминал Пундик. Пока шёл допрос, Пундик стоял снаружи дома, следя за тем, чтобы итальянские подруги их жертв не вмешивались. Если немец служил в Вермахте, его щадили, но если был эсэсовцем, его расстреливали. Затем троица возвращалась пешком в свой лагерь, где никому не рассказывала о своей ночной деятельности. "Никто ничего не знал", — заявил Пундик[452].

Иногда с нацистами расправлялись ещё быстрее. Одна из групп использовала для ночных охот крытый грузовик, пол в кузове которого был покрыт матрасами. "Чтобы забраться внутрь сзади, — сказал один еврейский мститель, — нужно было поставить ногу на бампер, раздвинуть брезент и просунуть голову внутрь. В тот момент, когда голова немца появлялась внутри, один из нас хватал его за горло и резко дергал вперёд, при этом он падал на матрас". Это заставляло жертву непроизвольно кувыркнуться, и, пока его все ещё держали за шею, шея ломалась. Если этого не происходило, то его душили. Этот метод однажды был применен, когда жена жертвы стояла рядом с грузовиком. "Если бы он смог произнести хоть слово или закричать, — сказал член команды, — его жена подняла бы шум, и это могло бы иметь для нас серьёзные последствия". Вместо этого женщина смотрела, как грузовик уезжает, не зная, что её муж уже был мертв, когда водитель отпустил сцепление[453]. Невозможно точно оценить, сколько подозреваемых в нацизме было убито в результате таких вылазок. Сирил Пундик сказал, что за несколько месяцев службы в окрестностях Тарвизио он совершил четыре или пять таких "вылазок". Поскольку они определенно не проводились каждую ночь и осуществлялись меньшинством служащих бригады, общее число убитых не могло превышать пятисот человек.

Одна еврейская группа из Люблина в Польше, называвшая себя Nakam, что на иврите означает "месть", разработала план, который, в случае успеха, затмил бы все, что совершили бойцы Еврейской бригады или предложил Тувия Фридман[454]. Целью группы стал американский лагерь для интернированных в Нюрнберге-Лангвассере, где содержалось 36.000 бывших сотрудников гестапо и СС, которых группа намеревалась убить. В начале 1946 года члены Nakam устроились в лагерь на гражданские должности, и вскоре стало ясно, что лучший способ совершить массовое убийство — отравить хлеб выдававшийся интернированным. Утром в субботу, 13 апреля, план был приведен в действие. Трое евреев спрятались в пекарне в Нюрнберге, и как только наступила ночь, стали покрывать буханки мышьяком. Однако снаружи бушевала буря, и деятельность группы была прервана несколькими ночными сторожами, услышавшими, как штормовой ветер разбил оконное стекло. Тем не менее, около 2.000 буханок хлеба были отравлены. Поскольку каждую буханку делили на пять-шесть человек, ожидалось, что число погибших составит тысячи[455]. В понедельник утром хлеб доставили в лагерь, и в течение дня около 1.900 заключенных почувствовали острые боли в желудке[456]. Вскоре общее число пострадавших возросло до 2.238, а чуть более 200 были госпитализированы, но никто не умер[457]. Согласно одному из рассказов, причиной относительного везения заключенных стало то, что мышьяк был разбавлен одним из членов группы Nakam, который тайно работал на еврейское руководство в Палестине, не желавшее быть замешанным в акте массового убийства[458]. Другие источники утверждают, что число погибших, по их словам, составляло от 200 до 1.000 человек, но это маловероятно да и скрыть это было бы невозможно[459]. Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что мышьяк был употреблен каждой из предполагаемых жертв в недостаточном количестве. Для того чтобы убить среднестатистического человека, требуется почти 2 унции чистого мышьяка, а количество мышьяка, покрывающее корочку каждого ломтика хлеба, было значительно меньше. Несмотря на масштабные поиски, членам Nakam удалось скрыться, и некоторые из них в итоге оказались в Палестине. По иронии судьбы, они использовали те же пути побега, что и те самые люди, которых они хотели убить.