Вопрос о том, как поступить с военными преступниками, обсуждался даже в разгар войны. В конце октября 1943 года, в том же месяце, когда британцы и американцы упорно продвигались через Южную Италию, а русские через центральную Украину, министры иностранных дел Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза подписали Московскую декларацию. Полный текст был опубликован в начале ноября, и любой, кто с нетерпением ждал дня, когда нацисты будут привлечены к ответственности, был бы воодушевлен её содержанием. Союзники пообещали, что "найдут их даже на краю света и передадут их в руки их обвинителей с тем, чтобы смогло совершиться правосудие"[160]. Хотя слова были красивыми, декларация содержала мало практического и, казалось, лишь определяла моральную позицию, с которой союзники могли продолжать войну[161]. В декларации не упоминалось о том, как будут преследоваться преступники, и как именно будет проходить над ними суд. Отсутствие согласия между союзниками проявилось на ужине в конце ноября на Тегеранской конференции, во время которого Сталин полушутя заявил, что по меньшей мере 50.000 немецких командиров должны быть "физически уничтожены". Рузвельт, в шутку, согласился со Сталиным и сказал, что эта цифра должна составлять около 49.000. Черчилль был возмущен этим обменом репликами о "хладнокровной казни солдат, сражавшихся за свою страну". Он добавил, что преступники должны предстать перед судом в местах совершения преступлений, и что казни в политических целях неприемлемы. Пока он разглагольствовал, Сталин ещё больше разозлил британского премьер-министра, сказав, что у Черчилля, должно быть, есть тайная симпатия к немцам[162].

Желание Черчилля непременно провести судебные процессы не обошлось без противников. Одним из них стал его собственный министр иностранных дел, сэр Энтони Иден, неохотно подписывавший Московскую декларацию. "Я совсем не рад всей этой истории с военными преступлениями, — написал он своим подчинённым за три недели до подписания. — […] В целом, я очень не хочу оказаться в ситуации, когда мне придётся прибегать к преследованию военных преступников, обещая им справедливое суд, а через год-два искать предлог для бездействия"[163]. Нежелание Идена, возможно, было вызвано скверным отправлением правосудия после Первой мировой войны, когда немцы отказались выдать около 900 преступников, разыскиваемых союзниками. Победившие державы смогли лишь пойти на больше похожий на фарс компромисс, в рамках которого немецким судам было разрешено возбуждать дела против немецких военных преступников. Дела рассматривались в Лейпциге с 1921 по 1922 год, и, неудивительно, что лишь немногие были осуждены. Чтобы ещё больше позлить союзников, большинству удалось "сбежать" из тюрьмы в течение нескольких месяцев[164].

Тем не менее, были и те, кто был полон решимости создать систему, с помощью которой нацисты могли бы быть привлечены к ответственности. Среди них был британский лорд-канцлер, виконт Джон Саймон, в августе 1942 года предложивший создать "Комиссию Организации Объединенных Наций по военным преступлениям", которая должна была разработать правовые процедуры для привлечения виновных к ответственности. Название, конечно, не имело ничего общего с реальной ООН, поскольку она была создана только в октябре 1945 года, а относилось к "Организации Объединенных Наций", упомянутой Рузвельтом в его "Декларации Организации Объединенных Наций" в январе 1942 года, в которой представители 26 стран обязались продолжать борьбу против стран Оси[165]. Виконт Саймон хотел, чтобы Комиссия обладала реальными полномочиями, проводила расследования и обнародовала имена разыскиваемых лиц. "Мы можем обсуждать эти тонкие моменты о справедливом суде до последнего вздоха, — заявил он Палате лордов, — но, пока уголовный трибунал не выполнит эти два условия, он не сможет осуществлять свои полномочия"[166]. Реакция США на предложение создания такого орган была прохладной, и Государственному департаменту потребовалось несколько недель, чтобы дать ответ Саймону. Хотя американцы согласились создать то, что сейчас называется "Комиссией ООН по военным преступлениям" (United Nations War Crimes Commission, UNWCC), Рузвельт внес поправки в текст заявления, указав, что наказанию будут подвергнуты только "главари, ответственные за организованное убийство тысяч людей". В версии Саймона в число подлежащих наказанию входили все совершившие преступления, но Рузвельт, по-видимому, опасался практических трудностей в поиске десятков тысяч преступников[167].

Если американцы относились к UNWCC сдержанно, то Советы были настроены откровенно враждебно. Отрицательной позиции СССР поспособствовало и то, что его посольство в Лондоне получило известие о создании Комиссии всего за четыре дня до официального объявления 7 октября 1942 года. Это вызвало гневное осуждение в газете "Правда", обвинившей британцев в стремлении к сепаратному миру с Германией и в том, что они уже укрывают нацистских "бандитов", под которыми подразумевался Рудольф Гесс[168]. В течение следующих 12-и месяцев британцы активно лоббировали присоединение СССР к UNWCC, но как только казалось, что Сталин вот-вот может уступить, он намеренно находил ещё одно препятствие, из-за которого переговоры могли бы застопориться. Сталину не нравилось включение в UNWCC британских доминионов, но он хотел, чтобы туда были включены страны Балтии; заключенный Рудольф Гесс был немедленно предан суду — и так далее. К моменту проведения первого заседания UNWCC 19 октября 1943 года — через год после её учреждения — Советы сообщили Комиссии, что вполне удовлетворены собственным институтом, который "уже функционирует для сбора доказательств военных преступлений в Советском Союзе против советских граждан"[169]. СССР так и не присоединился к UNWCC, что значительно ослабило её позиции.

Одним из главных недостатков UNWCC было то, что она слишком быстро превратилась в площадку для обсуждения вопросов юристами и бюрократами. Чтение протоколов UNWCC — это утомительное занятие; отсутствие динамизма слишком очевидно, возможно, потому что лучшие умы были заняты более насущными вопросами. Эта конкретная проблема была дипломатично выражена в докладе, направленном из посольства США в Лондоне в Вашингтон. "Министерство иностранных дел считает, что хотя вопрос о военных преступлениях вряд ли напрямую связан с ведением войны, — писал Фримен Мэтьюз 4 марта 1943 года, — те, чье время и мысли могли бы быть посвящены его изучению, вероятно, являются именно теми, кто не полностью занят военными действиями"[170]. В UNWCC были созданы подкомитеты, и далее последовали бесконечные дискуссии о правовых и бюрократических процедурах. На заседаниях выражалось недовольство бюрократизацией комиссии, особенно чешским представителем, полковником доктором Богуславом Эчером, для которого вопрос о военных преступлениях был не каким-то расплывчатым юридическим термином, а вопросом жизни и смерти, ежедневно затрагивающим его соотечественников. На 9-ом заседании UNWCC 15 февраля 1944 года Эчер призвал Комиссию "предотвратить повторение великой ошибки 1919 года", когда союзники не смогли "создать собственный судебный и исполнительный институт для ареста и суда над преступниками"[171]. Прямолинейность Эчера не принесла ему последователей, и один из американских членов UNWCC охарактеризовал его как человека "дикого, неуравновешенного и нескромного"[172]. Эчер был не единственным, кто осуждал медлительность комиссии. На 13-ом заседании UNWCC 21 марта 1944 года представитель Франции профессор Андре Грос высказался не стесняясь в выражениях: "За пять месяцев существования было рассмотрено всего около шестидесяти дел, большинство из которых являются неполными и относятся к классу С [наименее тяжкая категория преступлений]. Это число ужасно несоразмерно реальным фактам немецких зверств в Европе […] Когда после заключения мира правительства потребуют предоставить список дел, наша неудача станет очевидной"[173]. Заявление профессора Гроса оказалось пророческим. По словам представителя Норвегии Эрика Колбана, UNWCC превратилась в "своего рода юридический факультет", уклоняющийся от крайне необходимой практической деятельности[174].

Хуже того, полномочия комиссии означали, что она не может заниматься одним из самых ужасных преступлений нацистов — Холокостом. В июле 1944 года британские представители Всемирного еврейского конгресса (World Jewish Congress, WJC) обратились к председателю UNWCC, сэру Сесилу Херсту, с просьбой провести "всестороннее расследование и подготовить доклад о военных преступлениях, совершенных Германией, её союзниками и сателлитами против еврейской общины в Европе". Хотя WJC признавал, что доказательств, представленных отдельными правительствами, будет достаточно для привлечения виновных к ответственности, он утверждал, что только тщательный доклад такого органа, как UNWCC, сможет раскрыть "полное понимание… масштабов этих преступлений", которые, безусловно, не были оценены в то время. Члены комиссии отнеслись к этой идее прохладно, поскольку посчитали, что подготовка такого доклада станет "делом трудным и, вероятно, слишком дорогостоящим". Вместо этого обсуждались "дальнейшее рассмотрение вопроса", принятие "резолюции" и "передача предложения на рассмотрение комитету" — все это являлось ярким примером бюрократической волокиты. Наконец, было решено, что Херст должен провести ещё одну встречу с с представителями WJC[175]. 8 августа Херст отчитался перед комиссией, сообщив, что он заявил WJC, что "помощь, которую комиссия может ему оказать, ограничена тем, что может быть сделано в рамках её основной функции, заключающейся в расследовании отдельных случаев военных преступлений, и не включает преступления против евреев, совершенные на территории стран Оси". Он посоветовал WJC передать любые доказательства в отдельные национальные подкомитеты UNWCC, которые затем смогут использовать эти материалы по своему усмотрению. Александр Истерман из WJC сообщил Херсту, что конгресс собрал "значительное количество материалов", которые будут полезны только самой UNWCC, но Херст не дал никаких обещаний, что комиссия сможет использовать эти материалы, "но, возможно, есть способы, как это можно и желательно сделать"[176]. По сути, WJC остался с пустыми руками, и UNWCC так и не смогла полностью расследовать Холокост как преступление само по себе.

Неудачи комиссии привлекли внимание прессы, что сильно раздражало Херста, постоянно жаловавшегося на утечки информации. Это, по его словам, "заставляло людей думать, что комиссия — некомпетентный орган, неспособный прийти к согласию, и что её члены все более и более выражают недовольство". Но они действительно были недовольны[177]. 22 августа 1944 года представитель Нидерландов, доктор Дж. М. де Моор, призвал комиссию "подготовить досье на Гитлера и других главных преступников, поскольку национальные ведомства, по-видимому, не готовы это сделать". Херст согласился и назначил 10 ноября датой публикации первого окончательного списка преступников[178]. Казалось, что наконец, дело сдвинулось с мертвой точки, но 30 августа UNWCC навлекла на себя всемирное порицание, когда всего через пять дней после освобождения Парижа Херст председательствовал на первой пресс-конференции. Херста напрямую спросили, фигурирует ли Гитлер в списке UNWCC. Это совершенно ошеломило Хёрста, несомненно, пожалевшего, что не установил более сжатые сроки для публикации "окончательного списка". После долгих увиливаний он в конце концов признал, что Гитлера в списке нет. Дальше стало ещё хуже. Председателя спросили о масштабах списка, и Херст признал, что он "не очень длинный" и скорее "скудный". На следующий день UNWCC подверглась насмешкам в прессе, хотя, если бы репортёры знали, что предполагаемый список состоит всего из 184 имен, 14 из которых были ответственны за "военное преступление" — уничтожение статуи, — то критика была бы ещё более резкой[179].

Тем не менее, катастрофическая пресс-конференция подтолкнула UNWCC к определенным действиям. Ещё больше встревоженный сентябрьскими сообщениями, осуждавшими комиссию за отказ от расследования преступлений против евреев, один из членов предложил рассматривать эти преступления как военные и, следовательно, отнести их к компетенции UNWCC[180]. Окончательное решение было принято 7 ноября, и профессор Д. У. Броган согласился составить доклад о преступлениях против евреев[181] — пока в январе не заболел и не был вынужден по совету своего врача отказаться от этой задачи[182]. Однако, составление самого списка имело некоторый успех, и 22 ноября Комитет I представил его на рассмотрение UNWCC[183], которая опубликовала его в следующем месяце[184]. Но публикация имела незначительный эффект, и пресса сохранила свою враждебность к тому, что она считала беззубым и бессильным порождением бюрократии. Эчер утверждал, что причиной "искажения информации" в прессе стала "чрезмерная секретность, которой комиссия окружила свою деятельность", что отчасти было правдой[185]. В октябре, на 37-ом заседании UNWCC  много времени было уделено обсуждению, следует ли разрешить журналистам из Picture Post фотографировать зал заседаний Комиссии. "Было решено, что председатель должен сообщить лорду-канцлеру, что, как ожидается, запрос не будет удовлетворен", — говорилось в протоколе[186]. Если бы родственники 1.689 евреев, отравленных газом накануне в Биркенау, смогли присутствовать на этом заседании,[187] они наверняка поверили бы, что UNWCC — это не более чем самая скверная пародия.

Неудивительно, что чиновники в Уайтхолле и Вашингтоне также считали комиссию не более чем пародией. Министерство иностранных дел предложило закрыть UNWCC, причём один чиновник отметил, что это "ужасная скука и, вероятно, большая ошибка"[188]. К началу 1945 года UNWCC была фактически оттеснена на второй план и стала постыдным еженедельным напоминанием о неэффективности политики союзников в отношении военных преступлений. Члены комиссии продолжали обсуждать какие-то вопросы, но большая часть разговоров касалась процедуры или, что ещё хуже, того, что она должна была изучать почти два года назад. 7 февраля 1945 года комиссия обсудила проблему маскировки подозреваемых в военных преступлениях и меры по борьбе с ней. Как обычно, решения принято не было. "Было решено отложить рассмотрение всего вопроса до следующей среды, — говорится в протоколе, — и был назначен комитет по подготовке документа"[189].

По иронии судьбы, в тот же день вопрос о маскировке военных преступников был поднят в Палате лордов сером Робертом Ванситтартом, главным дипломатическим советником правительства и бывшим постоянным заместителем министра иностранных дел. Ванситтарт поразил Палату лордов, заявив: "У меня лично есть имена некоторых, как мне кажется, очень зловещих немцев, которые в последнее время выезжают за рубеж с поддельными паспортами, и мне известно не только имена указанные в этих паспортах, но и личности тех, кого они скрывают". Ванситтарт также заявил, что знает имена "нескольких из худших палачей и мучителей из гестапо в Норвегии", и предупредил Палату общин, что, если в ближайшее время не будут приняты решительные меры, "они переберутся через границу в Швецию и станут для нас недосягаемы"[190]. Слова Ванситтарта возмутили тех, кто обещал разобраться с военными преступниками. Два дня спустя виконт Саймон, написал в министерство иностранных дел, требуя, чтобы Ванситтарт поделился своей информацией. Саймон был раздражён заявлением своего старого друга и заметил, что Ванситтарт "произносит речи… которые… привлекают много внимания, и, естественно, его рвение в поиске виновных противопоставляется предполагаемому безразличию правительственного аппарата"[191]. Но, по крайней мере, Ванситтарт проявил рвение. 17 февраля он ответил министерству иностранных дел и перечислил несколько имен тех, кто "находит укрытие от грозы". В письме Ванситтарт назвал имена агентов гестапо: Фелис, Фемер, Хёлер, Бернхард и Липицки. Кроме того, он перечислил двух немецких армейских офицеров — генерал-майора Ханса Штойдмана и полковника Вальтера Остеркампа, — которые, по его утверждению, бежали в Аргентину под вымышленными именами. Письмо Ванситтарта было передано Саймону, и к нему добавлено язвительное замечание министра Ричарда Лоу: "Должен сказать, что эта информация представляется нам довольно слабой основой для утверждений, сделанных Ванситтартом в его речи"[192].

К началу следующего месяцу выяснилось, что информация о Штойдманне и Остеркампе не соответствует действительности, но не вся она была ложной[193]. Например, Фелис был не кем иным, как оберфюрером СС (старшим полковником) Генрихом Фелисом, главой гестапо в Норвегии. В течение двух месяцев после речи Ванситтарта Фелис действительно принял новую личность — лейтенанта немецкого Альпийского корпуса по фамилии Герстхойер — и вместе с 70-ю подчинёнными забаррикадировался на военной базе недалеко от Порсгрунна, примерно в 100 милях к югу от Осло. Он отказался сдаться, и 11 мая, всего через три дня после окончания войны в Европе, он, сам того не подозревая, стал подражателем Гитлера, приняв яд, а затем застрелившись[194].

Ванситтарт не был единственным, кто предупреждал о вероятности того, что военные преступники могут пересечь границы по чужими именами. В августе 1944 года, всего через месяц после высадки в Нормандии, полковник Х. Г. Шин из разведывательного управления Верховного штаба союзных экспедиционных сил (Supreme Headquarters of the Allied Expeditionary Force, SHAEF) предупредил своё начальство о том, что разыскиваемые нацисты, вероятно, попытаются бежать на самолетах в такие страны, как Швейцария, Швеция, Испания, Португалия, Турция и Аргентина. Шин рекомендовал организовать воздушное патрулирование для предотвращения подобных попыток, которое "должно… по возможности быть предпринято до капитуляции Германии"[195]. Шин также предложил организовать военно-морское патрулирование Балтийского моря, поскольку "наиболее вероятно", что беглецы попытаются добраться до Швеции на небольших судах[196]. Шину ответили, что его предложения будут "полностью рассмотрены", но проинформировали, что патрулировать Балтийское море до капитуляции Германии будет невозможно[197]. В марте следующего года Шин повторил свой довод, настаивая на необходимости "сдерживания" Германии для предотвращения любых попыток побега[198]. К сожалению, несмотря на попытки жестко контролировать воздушные перевозки, ответственные за их осуществление лица часто оказывались некомпетентными. С 1 января 1945 года по 18 марта того же года было выявлено 35 случаев "незаконных и несанкционированных перелетов из Северо-Западной Европы в Соединенное Королевство", многие из которых стали результатом "халатности" наземного персонала и экипажей самолетов. Хотя не было никаких предположений о том, что нацисты бежали в Соединенное Королевство на самолетах союзников, этот несколько небрежный подход к безопасности указывал на то, что халатность в в этом вопросе была повсеместной[199].

Хотя Ванситтарт неохотно раскрывал свои источники, существовал один орган, который мог бы предоставить Ванситтарту и министерству иностранных дел тысячи имен. Официально организованный в Париже в марте 1945 года, Центральный реестр военных преступников и подозреваемых в преступлениях против безопасности (Central Registry of War Criminals and Security Suspects, CROWCASS) был зпланирован американцами предыдущей осенью, хотя руководил им британский подполковник Уильям Палфри. Система CROWCASS, задуманная как крупнейшая в истории база данных преступников, использовала перфокарточный индекс, основанный на системе Германа Холлерита, который должен был упростить процесс сортировки и доступа к информации. Исходным материалом должны были послужить "отчёты о местонахождении", присылаемые всеми странами, а также отчёты о задержаниях и отчёты о военнопленных, присылаемые лагерями. На основе этих данных CROWCASS должен был составлять списки найденных и задержанных и отвечать на запросы об отдельных лицах. Полковнику Палфри для работы с системой была предоставлена команда из четырехсот французских женщин. В теории все выглядело хорошо[200].

Но, как это всегда бывает с такими масштабными и технически новаторскими проектами, CROWCASS споткнулся о собственные амбиции. Его реализация была бы достаточно сложной и в мирное время, но весной 1945 года война все ещё бушевала. Проблем было множество. Ситуацию усугубляло то, что Палфри потребовалось три месяца, чтобы получить три этажа реквизированного американцами здания на улице Матюрен в 8-м округе Парижа[201]. Вряд ли настроение Палфри улучшилось от осознания того, что здание пустовало с 8 ноября предыдущего года[202]. Следующей головной болью полковника стали статистические машины Холлерита, для установки которых требовалась специальная электрическая проводка стоимостью 27.000 долларов, что заняло много времени[203]. К тому же после установки машины часто выходили из строя[204]. Затем возникла проблема с обеспечением огромным количеством бумаги, необходимым для составления списков, без которой CROWCASS не мог функционировать. И даже если бы бумаги было достаточно и оборудование работало, отчёты о задержаниях начали поступать только к концу лета. Лагеря, которые их предоставляли, организовывались медленно и испытывали острую нехватку фотооборудования для создания снимков задержанных[205]. Вдобавок к этим проблемам, которые и без того были достаточно сложными, CROWCASS постоянно находился под давлением со стороны французской администрации, пытавшейся реквизировать два верхних этажа здания, занимаемых бюро[206]. Если бы французам это удалось, CROWCASS прекратил бы свою деятельность совсем, поскольку даже три этажа были безнадежно переполнены, а когда оборудование работало, некоторым сотрудникам приходилось находиться снаружи[207].

Тем не менее, в мае CROWCASS все же удалось составить свой первый список, который представлял собой комбинацию имен, полученных от UNWCC и Верховного штаба союзных экспедиционных сил, составившего свой собственный чёрный список. К моменту появления список уже устарел и был признан "вводящим в заблуждение и ненадежным". В июне Палфри попытался выпустить второй список, но его остановило отсутствие подходящей типографии в Париже. Список пришлось отправить в Лондон, и его возвращение было обещано только в сентябре. Когда же он наконец прибыл, Палфри счел его уже бесполезным[208]. Как и следовало ожидать, большая часть информации в списке из 100.000 имен оказалась просто неверной. Кроме того, на распространение списка по оккупированным зонам ушло несколько недель, и к тому времени, когда он достиг различных лагерей для задержанных и военнопленных, его неактуальность возросла. Более того, когда список получили в лагерях, там мало кто точно знал, что такое CROWCASS. Даже доктор Эчер из UNWCC никогда не слышал о CROWCASS[209].

Затраты в размере около 30.000 долларов в месяц не приносили союзникам ни пользы, ни возможности задержать множество военных преступников[210]. К октябрю 1945 года CROWCASS необходимо было обрабатывать 30.000 карточек ежедневно, но фактически обрабатывалось только от 5.000 до 7.000[211]. Как писал чиновник британского военного министерства К. Э. Савилл бригадному генералу Ричарду Уилберфорсу в мае следующего года, CROWCASS "долгое время давал довольно скудные результаты при сравнительно высоких затратах". Информация CROWCASS от поступала "неспешно", и Савилл не был уверен, что результаты "оправдывают затраты для налогоплательщиков"[212]. Для Палфри неэффективность CROWCASS стала тяжёлым ударом. В июле 1945 года он сказал членам UNWCC, что, пока военные преступники не будут найдены, "он считает, что война велась напрасно". По его мнению, охота за преступниками была "столь же сложной задачей, как и победа в войне"[213]. Но мнение полковника явно было в меньшинстве. Помимо охоты на нацистов, перед победителями стояли и другие неотложные задачи, такие как забота о перемещенных лицах, поддержание правопорядка и попытки восстановить инфраструктуру, разрушенную шестью годами войны.

К концу 1945 года Палфри стал жертвой политических интриг. Обвинённый в некомпетентности, он стал объектом клеветнической кампании со стороны своих американских подчинённых[214]. Трудно представить, как даже самый блестящий администратор мог бы справиться с CROWCASS, но Палфри стал удобным козлом отпущения и вскоре был отстранен от должности. Штаб-квартира американских войск на Европейском театре военных действий (US Forces European Theater, USFET), заменившая SHAEF в июле, рассматривала CROWCASS как дорогостоящее бремя, финансируемое в основном на американские деньги и снабжаемое американским оборудованием[215].

15 мая 1946 года CROWCASS в Париже был закрыт и переведен в Берлин, куда прибыл 25 июня под крыло Союзнического Контрольного совета (Allied Control Council, АСС)[216]. Этот шаг мало что изменил в плане повышения его эффективности, и ситуация неуклонно ухудшалась. 20 июля подполковник Р. Ф. "Фредди" Лак, исполняющий обязанности директора CROWCASS, написал подполковнику Артуру Харрису, жалуясь на то, что у него накопилась задолженность на три-четыре месяца. Из-за нехватки персонала Лаку даже пришлось выполнять обязанности почтового служащего, разбирая "горы ненужной информации"[217]. В то время CROWCASS состоял из одного исполняющего обязанности директора на неполный рабочий день (Лака), одного административного директора на неполный рабочий день, одного майора, одного капитана, трёх водителей и одного кладовщика[218]. Эти восемь человек представляли собой весь центральный аппарат расследований военных преступлений союзников. "Бог знает, когда мы наверстаем упущенное, — писал Лак. — Извините за такое депрессивное письмо, но я действительно всем этим несколько подавлен". Три дня спустя Лак снова написал Харрису, на этот раз указав, что это фактически сигнал "SOS". Один из офицеров только что уволился, и Лак отчаянно беспокоился, сможет ли он удержать CROWCASS на плаву. "Судя по всему, я в тупике, — писал он, — и если я не смогу заставить Британскую армию на Рейне и USFET прислать офицеров сейчас, то CROWCASS снова заработает только к Рождеству"[219]. В конце концов, Лак добился своего, но помощь приходила понемногу — несколько рядовых здесь, несколько там. Также было решено, что 200 тщательно отобранных немцев могут работать в CROWCASS, но их прибытие заняло много времени. Как позже заметил подполковник Харрис: "АСС, похоже, полностью испортил CROWCASS"[220]. Этот беспорядок продолжался несколько месяцев. В январе 1947 года CROWCASS обнаружил, что не может опубликовать свой Сводный список разыскиваемых лиц, содержащий около 80.000 имен, который должен был быть опубликован в марте. Офицер по имени Льюис отправил телеграмму в военное министерство в Лондоне, объяснив причину этого — CROWCASS испытывала нехватку лент для пишущих машинок. "Срочно требуется 25 чёрных 12-миллиметрового лент. Если есть возможность, отправьте их как можно быстрее"[221].

Несмотря на административные неудачи, постигшие как CROWCASS, так и UNWCC, возможно, ни одна из этих организаций не могла быть готова к огромному объему преступлений, с которыми столкнулись союзники, войдя в Германию. Как описал это один следователь по военным преступлениям, "сокрушительная приливная волна… хлынула в наши офисы, почти нас затопив". Эта волна состояла из "доказательств, доказательств и ещё раз доказательств самых изощренных преступлений, которые только можно себе представить … давивших на нас днём и ночью"[222]. Британцами самые ужасные преступления были обнаружены в концлагере Берген-Бельзен, куда они вошли 15 апреля 1945 года. То, что увидели закаленные в боях солдаты, глубоко их потрясло. Лагерь был усеян тысячами трупов, и среди этих останков находились живые скелеты. "Заключенные потеряли всякое самоуважение, — сообщалось в армейском обзоре, — морально деградировали до уровня зверей. Их одежда состояла из лохмотьев, кишащих вшами, а внутри и снаружи бараков лежал почти сплошной пласт из мертвых тел, человеческих экскрементов, лохмотьев и грязи"[223]. Британский журналист, Том Покок, вспоминал, как Берген-Бельзен был "пропитан смертью", и как он пробирался мимо "куч обуви, человеческих волос и костных обломков"[224]. Другой журналист, Алан Мурхед, наблюдал, как бульдозер сбрасывает трупы в могильные ямы. "У сваленных тел был странный жемчужный цвет, — писал он, — и они были маленькими, как тела детей"[225]. Несмотря на значительную медицинскую помощь, которую британцы оказывали Берген-Бельзену, каждый день погибало около трехсот бывших заключенных. В общей сложности в лагере умерло около 50.000 человек.

Именно такие шокирующие сцены заставили британцев осознать, что UNWCC и CROWCASS не смогут привлечь к ответственности виновных. Через девять дней после освобождения Берген-Бельзена было одобрено формирование двух британских "групп по расследованию военных преступлений" (War Crimes Investigation Teams, WCIT), которые были необходимы "в связи с количеством выявляемых военных преступников"[226]. Задача групп заключалась в сборе и регистрации доказательств, необходимых для Управления главного военного прокурора (Judge Advocate General's office, JAG), которое должно было возбуждать дела против обвиняемых. Каждая группа должна была состоять из шести офицеров, действовавших бы как "детективы или разведывательная группа", и им должны были помогать два штаб-сержанта и три водителя. Каждая группа должна была быть оснащена одним 4-местным автомобилем и одним 15-тонным грузовиком, а также всем необходимым фотооборудованием[227]. Кроме того, был создан "пул специалистов группы по расследованию военных преступлений", в состав которого должны были входить патологоанатом, два фотографа и два младших офицера.

Но, как и во всех первых попытках преследования нацистов, создание групп по расследованию военных преступлений произошло слишком поздно и в слишком малом объеме. Командир 1-й группы, подполковник Л. Дж. Генн из Королевской артиллерии, прибыл в Берген-Бельзен только 18 мая, где обнаружил лишь "сборные группы", занимавшиеся расследованием. Генн отправился в лагерь один и понятия не имел, когда прибудет его настоящая команда. Три дня спустя он написал заместителю главного военного прокурора, бригадному генералу Х. Скотт-Барретту, выразив своё разочарование:

Теперь, благодаря поддержке со стороны 21-й армейской группы, я получаю необходимую помощь и надеюсь достичь большего, если приложу достаточно усилий. Однако, как я уже говорил, у меня все ещё не хватает личного состава, и работа, которая в любом случае могла бы продвигаться немного быстрее, чем до сих пор, вряд ли ускорится после ухода Смоллвуда. Я, конечно, сделаю всё возможное, но считаю правильным предупредить, что я не уверен в возможности дать правильный ответ, поскольку… многие лошади покинули конюшню, и я сомневаюсь, что у меня хватит сил закрыть ворота для тех, что остались[228].

Генн отправил копию письма майору Харрису в тыловой штаб 21-й группы армий, который полностью осознавал, с чем столкнулся Генн, но заявил, что у него самого есть проблемы, "не в последнюю очередь из-за неожиданного прибытия 17 французов", что вряд ли можно сравнить с характером работы Генна в Бергене. В конце концов, именно Генну выпала мучительная задача опросить таких женщин, как Рут Гуттманн, переживших Берген-Бельзен и Освенцим, и ставших свидетелями деяний изуверов вроде Менгеле[229]. Харрис закончил письмо словами о том, что надеется, что к Генну присоединился капрал Петерен. "Командировать его к вам было сложнее, чем переместить армию!" — добавил он[230]. Если перевод одного унтер-офицера было подобно передислокации армии, то формирование групп по расследованию убийств стало ещё большей проблемой. К 3 июня в обеих группах была лишь половина офицерского состава, а из специалистов они могли похвастаться только патологоанатомом. Обе следственные группы были вынуждены заимствовать переводчиков и стенографистов из других подразделений, а вторая группа, проводившая расследование в Сандбостеле, наняла члена французской поисковой группы "в качестве временной замены". Ситуация стала настолько критической, что один британский полковник предупредил: "Мы не сможем выполнить свои обязанности по расследованию военных преступлений"[231].

Ситуация с британцами не была уникальной. Французские следственные органы по военным преступлениям были столь же дезорганизованы, не в последнюю очередь потому, что шесть отдельных ведомств имели свои собственные специализированные отделы. "Похоже, что у этих отделов нет координирующего руководителя, — заметил подполковник Брайан Фрэнкс, командир 2-го полка Специальной воздушной службы (Special Air Service, SAS), — и между ними полностью отсутствует координация". Фрэнкс также отметил, что французы не сотрудничают с британцами не из-за какого-либо шовинизма, а просто потому, что им не хватает "структурных кадров"[232]. Некоторые французские методы расследования также были лишены гибкости, и в нескольких случаях французские офицеры применяли насилие, чтобы получить от заключенных информацию. Французская следственная группа по военным преступлениям № 2, дислоцированная в пригороде Гамбурга Хохкампе, обвинялась в частом применении жестокости. В одном случае на заключенного натравливали немецкую овчарку и подвергали избиениям специально нанятого боксера, которых затем держали рядом с ним, пока он был вынужден подписать признание, написанное на французском языке, которого он не понимал. Французский офицер, ответственный за этот допрос, был лейтенантом Шнайдером, известным своими многочисленными проявлениями жестокости. Во время одного из таких допросов заключенного избили и заставили стоять у стены с поднятыми руками. В голову ему бросали пустые банки, а когда он не мог держать руки поднятыми, его били по кистям палкой. Затем последовал допрос, проведенный Шнайдером и двумя младшими лейтенантами, во время которого заключенного неоднократно били кулаками по лицу. Когда его попросили подписать "признание", он отказался, что привело к дальнейшим избиениям.

Однако по сравнению с некоторыми другими жертвами Шнайдера, этот человек отделался довольно легко. В ходе другого "допроса" француз и его подчинённые жестоко били заключенного по животу, отчего тот упал. В этот момент на него натравили собаку, и приказали "признаться". Заключенный отказался, за что получил "мотивацию" в виде нескольких ударов головой о дверь. Понятно, что в конце-концов заключенный сломался и подписал подсунутый ему листок бумаги[233].

Но по крайней мере, у французов функционировала группа по расследованию военных преступлений, чего нельзя было сказать о поляках в британской зоне оккупации, где осенью 1945 года находилось около 500.000 польских перемещенных лиц и бывших военнопленных[234]. Многие из них были свидетелями нацистских военных преступлений, но без специальной польской группы по расследованию не было никакой возможности получить от них какие-либо доказательства. Усилия по созданию польской группы возглавил майор Тадеуш Качоровский из польского управления связи по расследованию военных преступлений. В августе 1945 года он обратился к своему руководству с вопросом, может ли он сформировать такое подразделение, но получил отказ. "Я не вижу причин для создания групп по расследованию военных преступлений в британской зоне оккупации, — писал полковник польского Генерального штаба Крупский. —  Поэтому я приказываю вам прекратить любые действия по созданию следственной организации… поскольку такая деятельность выходит за рамки предоставленных вам полномочий"[235]. Качоровский, до войны бывший судьей, обратился в британское военное министерство, которое успешно убедило Крупского изменить своё решение[236].

Однако уровень британской помощи был не слишком высок. Качоровский обратился к британцам с просьбой помочь в создании группы, в состав которой должны были войти польские юристы из числа бывших военнопленных. Британцы отнеслись к этому прохладно, и к концу октября 1945 года они согласились лишь на то, что Качоровский сможет сформировать неформальное подразделение из примерно десятка юристов и младших офицеров, хотя финансирования и ресурсов практически не будет. Качоровскому было настоятельно заявлено, что его группа не должна называться "Группой по расследованию военных преступлений", и они не должны выдавать себя за какое-либо официальное подразделение[237]. Отсутствие официального статуса сильно затрудняло работу группы Качоровского, члены которой работали в Ганновере, Брауншвейге, Падерборне и Любеке. Любое оборудование, каким бы незначительным оно ни было, приходилось выпрашивать. Даже разрешение на приобретение второй пишущей машинки должно было быть одобрено британским бригадиром[238]. Но самой большой проблемой для Качоровского стала нехватка транспорта. Первоначально ему обещали до четырех автомобилей, но он не получил ни одного, а это означало, что польским следователям не оставалось ничего другого, как передвигаться пешком. "Иногда им приходится преодолевать пешком значительные расстояния, — писал Качоровский в январе 1946 года, — что отнимает много времени и часто лишает их возможности нормально питаться"[239]. Какое бы пропитание поляки ни находили, они не получали его от британцев, поскольку ещё в октябре предыдущего года в пропусках в армейские столовые им было отказано[240]. Для некоторых британских офицеров такая ситуация была невыносимой, и в феврале 1946 года бригадир Г. С. Хаттон потребовал, чтобы польская группа получила четыре трофейных автомобиля, зарезервированных для них несколькими месяцами ранее[241]. Хаттон также отметил, что польское правительство в Варшаве мало чем помогло и затянуло решение проблемы как минимум на два месяца.

Поляков вряд ли утешило бы известие о том, что они были не единственным подразделением по расследованию военных преступлений, страдавшим от послевоенной нехватки ресурсов. 6 ноября 1945 года 1-е канадское подразделение по расследованию военных преступлений направило запрос в Королевские военно-воздушные силы Канады в Лондоне, затребовав два важных предмета материально-технического обеспечения:

A26 Просим срочно отправить авиапочтой два экземпляра немецко-английского  словаря Касселла, 5-е издание, февраль 1945 г., издано в Великобритании[242].

Ответ пришёл два дня спустя:

A26 Экземпляры немецко-английского словаря Касселла доставить невозможно. Словарь переиздается. Готовность ожидается в начале 1946 года[243].

Канадское подразделение ответило только 16 ноября, и в телеграмме, написанной заглавными буквами, сквозило явное разочарование:

Сообщаем, что немецко-английский словарь Касселя, вероятно, можно приобрести в книготорговой сети Фойлов и частности в магазине на Чаринг-Кросс-роуд в Лондоне. Просим вас попробовать обратиться к ним. Если у них нет требуемого, лучшую рекомендованная ими замену вышлите как можно скорее[244].

19 ноября Лондон с радостью сообщил подразделению:

Один бывший в употреблении экземпляр немецко-английского словаря Касселя, будет отправлен авиапочтой сегодня. К сожалению, не удалось приобрести второй экземпляр или замену[245].

Не хватало не только словарей, но и других, более важных принадлежностей. В конце июня 1945 года майор Уильям Дэвидсон, патологоанатом, прикомандированный к британской группе специалистов по расследованию преступлений, сообщил, что ему не хватает фотооборудования, пишущей машинки, канцелярских принадлежностей и карт. Ему также не хватало рабочих, необходимых для эксгумации тел жертв. "На поиски рабочих часто уходит целый день, — сообщил он 20 сентября, — и даже после начала работы она неэффективна, и не раз мне удавалось начать сам осмотр только после полудня, что оставляет слишком мало времени для фотосъемки до наступления темноты"[246].

У Дэвидсона, возможно, были сотни тел, которые нужно было эксгумировать, но следственным группам предстояло найти множество человек, ответственных за исходный материал для патологоанатомических исследований. Задача, стоявшая перед этой небольшой группой офицеров, была огромной, особенно учитывая, что поиск одного преступника мог занять недели. 23 ноября 1945 года капитану Х. Х. Александеру было приказано выехать из Берген-Бельзена и выследить и арестовать Густава Симона, гауляйтера Мозелланда (Кобленц-Трир), возглавлявшего также гражданскую оккупационную администрацию в Люксембурге. Из-за плохой погоды Александер смог отправиться в путь только неделю спустя и в конце концов добрался до дома Симона в Кобленце лишь 1 декабря. Там местная полиция сообщила Александеру, что газета Frankfurter Zeitung сообщила об аресте Симона американцами, но Александер вскоре выяснил, что это неправда. Тем не менее, полиция предоставила Александеру информацию о родителях бывшей жены Симона, и он посетил их в Хермескайле, примерно в 100 милях к юго-западу от Кобленца. Британскому капитану не повезло, так как супруги сообщили ему, что не получали вестей от своего бывшего зятя уже несколько лет, а от дочери — с мая 1945 года. Однако они рассказали, что родители Симона проживали во Фридевальде, и 4 декабря Александер проехал 200 миль на северо-восток через Франкфурт, чтобы их допросить. И снова Александр столкнулся с незнанием местонахождения Симона, хотя в соседней деревне он наконец нашел человека, который показал, что Симон покинул Фридевальд 27 марта 1945 года. Этот человек не знал, куда направлялся Симон, но он сообщил Алексанедру, что две племянницы Симона и его сын живут в Марбурге[247].

Александер снова отправился в путь и проехал 60 миль на запад до Марбурга, где допросил одну из племянниц, которая показала, что сын Симона проживает в Дасселе, примерно в 100 милях к северу. В Дасселе Александр поговорил с местным бургомистром, сообщившим, что в соседнем лесу были найдены документы, принадлежащие сыну Симона, и что он, возможно, проживает в деревне у супружеской пары по фамилии Людвиги. Александер посетил супругов по адресу Вильгельмштрассе, 89[248] и они признались, что действительно заботились о молодом человеке, но предполагали, что он эвакуированный, и ничего не знали о его семье. Александер заподозрил, что его пытаются обмануть и допросил дочь Людвигов, признавшуюся, что они точно знают, кто такой этот "эвакуированный", поскольку её сестра служила экономкой у Густава Симона. Александер, убедившись, что племянницы знают разгадку тайны, вернулся в Марбург и арестовал их. После допроса в тюрьме они рассказали, что сын Симона на самом деле жил у родственников в Плеттенберге, в 70 милях к северо-западу от Марбурга. На следующий день Александер поехал туда и обыскал дом. Родственники в конце концов признались, что молодой человек на самом деле живёт неподалёку, и когда Александер посетил дом по указанному ими адресу, он нашел и арестовал младшего Симона.

Сын заявил, что не знает о местонахождении отца, но родственники поступили иначе. Они сообщили Александеру, что Симон несколько раз бывал в Плеттенберге, использовав фамилию либо "Вольтер", либо "Хёфлер" и работал садовником в британской зоне оккупации. Александер проверил регистрационные книги двух местных гостиниц, и обнаружил, что в течение предыдущих трёх месяцев там останавливались некие "Генрих Воффлер" и "Ганс Воффлер". Человек, называвший себя "Гансом Воффлером", указал свой адрес: Шустерштрассе, 1, Айнбек, к северу от Дасселя. 9 декабря Александр снова допросил Симона-младшего, в конце концов подтвердившего, что его отец действительно работает садовником. Затем Александр поехал в Айнбек, где обратился в полицию с вопросом о "Воффлере", но никаких записей найти не удалось. Однако в доме на Шустерштрассе Александер обнаружил, что в списке проживающих там людей фигурирует человек по имени "Ганс Воффлер". Капитан показал домовладельцу фотографию Симона, тот сказал, что на снимке изображен "Воффлер", и что тот работает в питомнике недалеко от Падерборна. 10 декабря Александер проехал 60 миль на запад до Падерборна и нашел в офисе бургомистра адрес "Воффлера". В ту же ночь он проехал 8 миль до деревни Упшпрунге, где в доме некой фрау Берхорст и обнаружил Симона. Александер арестовал Симона и заключил его в местную тюрьму, оставив строгие указания, что бывшего гауляйтера нельзя передавать никому, кроме него. На следующее утро капитан преодолев 120 миль вернулся в Берген-Бельзен. Проехав по  разрушенным войной зимним дорогам в общей сложности около 2.500 миль, Александер был физически измотан. Расследование заняло у него три недели, и он допросил по меньшей мере дюжину человек, а также переговорил с многочисленными полицейскими и государственными служащими. Следует помнить, что случай с Симоном был лишь одним из многих, но его сложность ― типичной. К сожалению, нацисту удалось избежать правосудия: он повесился 21 декабря 1945 года, незадолго до того, как его должны были передать в Люксембург.

Медленные темпы поиска британцами нацистских преступников вскоре привлекли внимание премьер-министра Великобритании. 21 ноября 1945 года Клемент Эттли направил записку министру обороны Джеку Лоусону, выразив обеспокоенность "задержками в рассмотрении этих вопросов". Эттли настаивал на том, что "лица, на которых лежит ответственность за расследование военных преступлений… должны быть офицерами, обладающими энергией и целеустремленностью, и что высокий приоритет, который следует отдавать делам о военных преступлениях, должен быть полностью понят". Лоусон показал записку Эттли генерал-адъютанту сэру Рональду Адаму, который затем передал её содержание фельдмаршалу Монтгомери, командующему Британской армией на Рейне (British Army of the Rhine, BAOR), генерал-лейтенанту сэру У. Д. Моргану, командующий силами в Центральном Средиземноморье (Central Mediterranean Forces), и генерал-майору Грэму, командующему в Норвегии. "Я считаю, что препятствия для проведения судебных процессов устранены и дальнейших задержек не предвидится", — написал Адам[249].

Адам оказался прав. Задержек больше не было, но проблемы всё же имелись, потому что следственные группы оставались безнадёжно малочисленными и, следовательно, перегруженными работой. В ноябре подполковник Иэн Нильсон был назначен руководителем групп, и он был чрезвычайно удивлён тем, как мало у него подчинённых. "На тот момент моё назначение было всего лишь клочком бумаги, — вспоминал он. — Работать было негде. Персонала не было". Хотя Нильсону вскоре удалось реквизировать транспортные средства, получить водителей и патологоанатомов, он постоянно чувствовал нехватку персонала и оборудования:

Если бы следственный отдел по военным преступлениям начал работу ранней весной 1945 года, я думаю, мы бы поймали гораздо больше нацистов — и показания свидетелей были бы намного подробнее. В целом, всё делалось на скорую руку, и слишком часто возникал вопрос — зачем, чёрт возьми, мы это делаем? Сделано было слишком мало и с огромным запозданием.

Кроме того, списки подозреваемых, составленные CROWCASS, по-видимому, так и не дошли до британских следственных групп. "Я никогда не слышал о CROWCASS, — заявил Нильсон. — Жаль. Похоже, это могло бы оказаться очень полезным"[250].

Несмотря на нехватку ресурсов, британская армия имела возможность развернуть масштабную операцию по поиску нацистов, если бы захотела, но, как мы увидим, несмотря на требования Эттли, политическая воля, к принуждению армии действовать в более широком масштабе, отсутствовала. Однако были отдельные офицеры, считавшие сложившееся положение поистине скандальным, и один из них, капитан Юрий Голицын, в конце октября 1945 года подготовил предложение о значительном улучшении ситуации. Решение Голицына было радикальным, и он настаивал на том, чтобы этот вопрос рассматривался как "ВОЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ". Во-первых, он призвал к усилению и ускорению деятельности CROWCASS, а также к немедленному предоставлению большего количества персонала и помещений. Во-вторых, он выступал за создание чрезвычайной структуры занимающейся "охотой на нацистов", которая включала бы 100 следователей, полностью обеспеченных транспортом, вооружением и поставленных "под смелое и предприимчивое руководство". Эти следователи должны были быть разделены на полевые группы, которые могли бы координировать действия друг с другом и со своим штабом в Лондоне. "Подразделение, — писал Голицын, — должно иметь такую же поддержку Кабинета министров в приоритетных вопросах, как и Управление специальных операций (SOE) во время войны". Голицын также выступал за то, чтобы подразделению было разрешено использовать авиацию, и чтобы его члены обладали полным правом на ареста подозреваемых[251]. Но предложения Голицына, так и не были реализованы. Содержащий их документ был передан полковником военного министерства полковнику BAOR, но нет никаких доказательств того, что он был передан дальше или вышестоящему руководству[252].

Из всех групп союзников по расследованию военных преступлений, американские, по-видимому, были наиболее организованными. Когда подполковник SAS Брайан Фрэнкс комментировал недостатки французских следственных групп, он также отметил, что одна из американских групп, с которыми он столкнулся, представляла собой "высокоэффективную организацию". Возглавляемая полковником Чавесом, она включала двух патологоанатомов, профессионального следователя, двух юристов, стенографисток и фотографов. Фрэнкс был удивлен, обнаружив, что эта группа работала исключительно по военным преступлениям, совершённым против пяти американских летчиков в лагере под Гаггенау. Чавес также выразил удивление, когда узнал, что один британский офицер расследует одновременно 27 дел[253].

Со стороны США многие расследования военных преступлений проводились Корпусом армейской контрразведки (Counter Intelligence Corps, CIC). Созданный в августе 1917 года как Корпус разведывательной полиции (Corps of Intelligence Police, CIP), этот отряд численностью в 50 человек в конце Первой мировой войны проводил контрразведывательные операции на севере Франции. В межвоенный период он претерпел различные преобразования, а после нападения на Пёрл-Харбор был переименован в CIC и получил разрешение на набор 1.026 унтер-офицеров. Вскоре его численность увеличилась до 4.431 человека, с возможностью найма 543 офицеров. От кандидатов в CIC часто ожидалось наличие юридического опыта, хотя по мере продолжения войны это требование было отменено, и от новобранцев требовалось лишь наличие достаточного образования, "хорошей репутации" и верности к флагу. Это привлекало в CIC новобранцев из всех слоев общества, многих из которых манило слово "разведка", подразумевавшее войну путём тайных операций, а не бомб и снарядов[254].

Однако CIC не был убежищем для бездельников. Шесть его подразделений высадились в Нормандии в День Д, а сама служба в контрразведке не была лишена опасностей. Такие подразделения CIC как Отряд 430, были призваны "выявлять измену, подстрекательство к мятежу, недовольство и подрывную деятельность, а также предотвращать шпионаж и саботаж", что означало, что они имели дело с отчаявшимися людьми, которые могли — и хотели — убивать ради сохранения своей свободы[255]. После Дня Д главной задачей отрядов CIC стал допрос перемещенных лиц и определение, являются ли они вражескими агентами или военными преступниками, маскирующимися под гражданских. К моменту вступления союзников в Германию роль CIC заключалась в аресте нацистов и других немцев, представлявших угрозу для союзных войск. Помимо "обычной" контрразведывательной работы, CIC должен был обеспечивать защиту зданий нацистской партии, с хранящейся в них документацией. По мере приближения Дня Победы CIC часто занимался арестом военных преступников, и это стало де-факто обязанностью отрядов, задачей, прибредшей ещё большее значение после капитуляции Германии[256].

Британцы, возможно, завидовали ресурсам, которыми располагали американские подразделения по розыску нацистов, но они несколько пренебрежительно относились к их методам. "Они были очень рьяны, — вспоминал Джон Ходж, капитан британской группы по расследованию военных преступлений, — все они были вооружены пистолетами, и громогласно заявляли: "Давайте, пойдёмте и поймаем их!""[257]. Наблюдение Ходжа подтверждает Бен Ференц, служивший юристом в отделе по военным преступлениям при Третьей армии США. Ференц, будучи капралом, расследовал дела об убийствах попавших в плен американских летчиков. "Я ехал туда куда следовало, — говорил он, — задерживал бургомистра или самого высокопоставленного чиновника и собирал свидетелей. Затем я выстраивал их у стены и угрожал расстрелять, если они не напишут в точности, что произошло. Я не собирался стрелять, но они этого не знали, потому что я ясно дал понять, что собираюсь им головы отстрелить. В любом случае, они вскоре начинали что-то писать!". Затем Ференц находил тела летчиков и фотографировал их, после чего оповещал семьи погибших[258].

Бен Ференц признавал, что поиск нацистов мог начаться раньше, "но все были заняты войной". Несмотря на то, что американские следственные группы были оснащены лучше, чем у союзников, Ференц обнаружил, что персоналу часто не хватало необходимых познаний, в основном потому, что эти подразделения считались второстепенными. "Ко мне присоединились пять постоянно пьяных полковников, — сказал Ференц, — которым ничем не хотелось заниматься. Никто из них не обращал внимания на расследование военных преступлений. Все они хотели как можно скорее убраться оттуда к черту"[259]. Джон Ходж сказал, что американцы "на самом деле были не так уж хороши". Ходж вспомнил американца по имени Беккер, "довольно пожилого человека, и все, чего он хотел, — это вернуться домой в Америку"[260]. Американцы, похоже, были столь же равнодушны к британцам, которые, по словам Ференца, "не очень интересовались" расследованием военных преступлений. Интересовались они или нет, но их группы, безусловно, были заняты делом. "Мы много работали, — вспоминал капитан Брайан Боун из британской группы, — мало отдыхали, и много пили". Боун считал, что он и его коллеги были так заняты, что "не замечали крупной рыбы, и честно говоря, у нас и так было достаточно дел с мелкой сошкой"[261].

По иронии судьбы, союзники все же поймали часть крупной рыбы, но отпустили её обратно, приняв за мелкую. В лагере Шауэнштайн "Йозеф Мемлинг", как теперь называл себя Йозеф Менгеле, должно быть радовался, что у него не было на левом предплечье татуировки с указанием группы крови. Поскольку такие татуировки были у большинства эсэсовцев, они стали для союзников простым способом идентификации тех, кто предположительно принадлежал к рядам нацистской элиты. К счастью для него, Менгеле отказался от татуировки, заявив, что это излишне с медицинской точки зрения[262]. Хотя его вряд ли удалось бы опознать, Менгеле испытывал нарастающую тревогу. "Американцы переводили нас из одного лагеря в другой, — вспоминал он, — где и без того скудные пайки становились ещё меньше, и наше отчаяние росло"[263]. В конце июля 1945 года Менгеле и его друг доктор Калер были переведены в лагерь Хельмбрехт, находившийся примерно в 100 милях к северу от Нюрнберга. Здесь Менгеле снова повезло — его освободили всего через неделю. Без татуировки СС и с убедительной личностью военного врача у американцев не было причин подозревать, что 34-летний мужчина — не просто очередной немецкий офицер, желающий вернуться домой. Даже если бы Менгеле использовал своё настоящее имя, его, вероятно, всё равно бы освободили. Отсутствие списка CROWCASS в лагере сделало бы имя "Менгеле" не более значимым, чем "Мемлинг"[264]. Кроме того, Менгеле был не единственным немцем, освобожденным из Хельмбрехта. В июле того же года из лагеря было освобождено около 2.000 человек. Союзники просто не могли справиться с миллионами пленных, и чтобы избежать голода, им пришлось освободить сотни тысяч.

Если бы деятельность  CROWCASS была лучше организована, Менгеле не был бы освобожден. Его имя действительно фигурировало в июльском списке, но тот был ещё в типографии в Англии[265]. "Менгеле" числился под номером 240 в списке, опубликованном в мае, но этот список практически не получил распространения[266]. Наряду с Эйхманом и Мюллером, Менгеле также фигурировал в чёрном списке лиц служивших в немецкой полиции и СС, составленном МI14 (Military Intelligence, Section 14), но и этот список не был опубликован[267]. Существовали даже сомнения в том, является ли "Менгеле" настоящей фамилией. В июне UNWCC предположила, что Менгеле на самом деле звали "Маргде"[268], в то время как британцы подозревали, что его могли звать "Петер Менделеи"[269]. Даже в декабре 1945 года британцы считали, что Менгеле около 45 лет и он, возможно, уроженец Восточной Фризии, что означало, что они ошиблись на десятилетие и примерно на 500 миль[270]. К маю следующего года "правильной" фамилией Менгеле стало "Реннау", а в мае 1947 года возникло подозрение, что на самом деле он "Скапезиус"[271].

После освобождения Менгеле отправился в Донаувёрт, находившийся недалеко от его родного города Гюнцбург в Баварии. В кармане его военной формы лежали два комплекта документов об увольнении из армии — один на имя Фрица Холлмана, а другой на настоящее имя. Первый комплект документов был сфабрикован служившим в лагерной администрации полковником Фрицем Ульманом, которому Менгеле доверял многие из своих секретов[272]. По дороге в Донаувёрт Менгеле познакомился с фермером, шедшим пешком с двумя велосипедами. Оба мужчины двигались в одном направлении, и поэтому, они вместе поехали на велосипедах в Донаувёрт. Менгеле боялся, что его задержит американский патруль, если обнаружит у него два комплекта документов, поэтому он спрятал комплект с настоящей фамилией в руле своего велосипеда. Когда он вернул велосипед фермеру, он забыл забрать документы, и поэтому ему ничего не оставалось, как жить под фамилией "Хольман"[273].

В Донаувёрте Менгеле направился в дом своего старого школьного друга, доктора Альберта Миллера. Дверь ему открыла жена доктора, Оттилия, позднее вспоминавшая: "Я увидела перед собой солдата. Он сказал: "Добрый день, меня зовут Менгеле". Позже, когда мой муж вернулся домой, и мы поужинали, я помню, как он сказал: "Не верьте всему тому, что обо мне услышите. Это неправда""[274]. Трудно установить, откуда Менгеле мог знать, что о нём говорят. Если бы у него был доступ к радио, то, возможно, он услышал бы передачу, в которой упоминалось его имя, но радиоприемники, наряду с газетами, были в лагерях в дефиците. Менгеле знал, что его преступления вызовут у людей ужас и поэтому пытался убедить своих старых друзей, что в лживости своей пропаганды союзники похожи на Геббельса. Убежденные или нет, Миллеры решили помочь своему гостю, пообещав сообщить семье Менгеле, что он в безопасности. Однако по неясным причинам Менгеле не остался в доме своего старого школьного друга. Сам Миллер был арестован американцами за свою роль в нацистской партии во время войны, и Менгеле утверждал в своей неопубликованной автобиографии, что этот арест произошел, когда он прятался в задней комнате дома Миллеров. Далее Менгеле пишет, что после ухода американцев, он ночью сбежал[275]. Хотя Миллер действительно был арестован, рассказ Менгеле кажется лживым, поскольку американцы непременно провели бы в доме обыск в поисках каких-либо улик.

Что произошло с Менгеле летом 1945 года, остается неясным. По его собственным словам, он проник в советскую зону оккупации, чтобы забрать исследовательские записи, оставленные у медсестры. Хотя он и рассказал Миллерам о своих намерениях, такая поездка было бы чрезвычайно опасной[276]. "Пересечь охраняемую границу было безумным предприятием, — писал Менгеле. — Кажется, это было похоже на невероятное приключение"[277]. Более достоверный рассказ повествует о том, что Менгеле жил в лесу за Гюнцбургом, где семья обеспечивала его едой[278]. Какова бы ни была правда, к концу сентября Менгеле находился в мюнхенском доме своего друга-фармацевта, приютившего его почти месяц. И снова "Ангел Смерти" защищал свои действия во время войны. "Мне нечего скрывать, — заявил он своему другу. — В Освенциме происходили ужасные вещи, и я делал все возможное, чтобы помочь заключенным. Но невозможно было спасти всех. Там, как я уже сказал, случались ужасные вещи, но я все же смог спасти некоторое количество людей. Я никого не убивал и никому не причинял вреда"[279]. Несмотря на очевидную ложь о том, что он не был виновен ни в одной смерти, заявление Менгеле, если оно правильно передано, является ярчайшим примером человека с извращённой моралью. Возможно, Менгеле действительно считал, что его роль в отборе людей заключалась в спасении жизней, а не в их отнятии. В мышлении Менгеле есть ужасная логика, но только если такие рассуждения находятся в рамках системы с извращённой моралью. Ведь в конце концов, Менгеле мог отказаться служить такой системе, поскольку никто насильно не заставлял его работать в Освенциме. Вместо этого он её полностью принял. И, сделав это, он мог определять свою мораль только в рамках этой системы. Для таких людей, как Менгеле и Эйхман, эта система была всем. Неудивительно, что Менгеле на самом деле считал, что выполнил свой долг хорошего врача. После краха нацизма у таких людей остался выбор: признать свою вину или продолжать вести себя так, как будто система все ещё существует, и заявлять о своей невиновности. "Я могу доказать свою невиновность в том, что они могут выдвинуть против меня, — сказал Менгеле своему мюнхенскому другу. — Я собираю факты для своей защиты. Я хочу сдаться властям и быть оправданным в суде"[280].

Фармацевт посчитал это плохой идеей и предупредил: "Ты никогда не получишь справедливого суда, и если сдашься, тебя либо сразу расстреляют, либо осудят, а затем повесят"[281]. Фармацевт познакомил Менгеле с человеком по имени "Виланд", устроившим беглеца на работу батраком в деревне Мангольдинг, примерно в 45 милях к юго-востоку от Мюнхена. Ферма принадлежала Георгу и Марии Фишер, которым сказали, что их новый работник, "господин Хольманн", только что вернулся из советской зоны оккупации после неудачной попытки отыскать свою жену. Фишеры что-то заподозрили, но промолчали. "Он просто искал место, где можно отсидеться после войны, — вспоминал брат Георга Фишера, Алоиз. — Он, должно быть, был нацистом или высокопоставленным чиновником"[282]. "Хольманн" усердно работал за свои 10 марок в неделю, и хотя он был в основном замкнутым, с ним было приятно общаться, и он даже переоделся в Санта-Клауса в День Святого Николая. Менгеле находил эту работу физически тяжелой и изнурительной, и втайне пытался применить научные методы к процессу выращивания картофеля. "Частота различных размеров клубней следовала биномиальному распределению согласно диаграмме Гаусса", — писал он позже, утверждая, что ему удалось улучшить урожайность картофеля Фишеров[283].

Адольфу Эйхману во время скитаний тоже пришлось поработать на сельскохозяйственной ниве, но в мае 1945 года единственным занятием "обер-ефрейтора Барта" из Люфтваффе было избегать ареста. Покинув Блаа-Альм, Эйхман и Яниш направились на северо-запад Германии, ночуя под открытым небом или в сараях. "Опасность пленения была очень велика, — вспоминал Эйхман, — потому что повсюду шныряли патрули союзников"[284]. Через несколько дней обоих беглецов действительно задержали, но, по словам Эйхмана, "это была всего лишь формальная проверка"[285]. Далее Эйхман направился в Зальцбург, где десять лет назад провел медовый месяц. Атмосфера города вызывала у Эйхмана романтическую ностальгию, и, сидя у зальцбургского замка на вершине холма, он размышлял о своих действиях во время войны. Как и у Менгеле, мораль Эйхмана все ещё была подчинена больше не существующей системе, засевшей в умах её наиболее фанатичных приверженцев:

Превратился ли я в бездушного человека, злодея и убийцу? Я продолжал мучить себя этими вопросами. Сделал ли я что-нибудь во время войны, кроме исполнения своего долга и своих обязательств? Сделал ли я что-нибудь, кроме того, что остался верен своей клятве и выполнял полученные приказы? И моя совесть успокаивающе ответила мне: Нет, ничего больше. Убивал ли я беззащитных людей или отдавал приказы об их убийстве? Нет, нет и нет. Чего, ради всего святого, они от меня теперь хотят? Я выполнял приказы и исполнял свой долг[286].

Слова Эйхмана свидетельствуют о менее изощренном образе мышления, чем у Менгеле, который редко оправдывал свои действия "выполнением приказам". Оправдания же Эйхмана, для человека отправившего миллионы людей на смерть, выглядят по меньшей мере жалко.

Эйхман утверждал, что в Зальцбурге он, как и Менгеле, получил помощь от некой медсестры. С увеличением числа американских блокпостов город быстро превратился скорее в тюрьму, чем в убежище для беглецов. Решив, что ему нужно проявить "лисью хитрость", Эйхман подошел к привлекательной молодой женщине в форме медсестры Красного Креста. "Я оберштурмбаннфюрер СС, — сообщил он ей. — Поможете ли вы мне выбраться из этого города?" Медсестра охотно согласилась и провела притворно прихрамывающего Эйхмана мимо американского контрольно-пропускного пункта. Следующей задачей Эйхмана было пересечь границу с Баварией, и на пограничном посту он присоединился к фальшивой похоронной процессии, которая, по его мнению, была полна переодетых бывших эсэсовцев. Однако удача Эйхмана в конце концов закончилась. Вскоре после прибытия в Германию его задержал американский патруль[287].

Маска "обер-ефрейтора Барта" в американском плену продержалась недолго, поскольку при осмотре левой руки Эйхмана на предплечье была обнаружена татуировка группы крови, от которой он безуспешно пытался избавиться прижигая кожу горящими сигаретами. Хотя отрицать свою принадлежность к СС было невозможно, Эйхман, конечно же, не объявил кто он на самом деле. Вместо этого он назвался унтерштурмфюрером (лейтенантом) СС Отто Экманом из 22-й кавалерийской дивизии Ваффен-СС, фамилия была выбрана из-за её сходства с его собственной[288]. Впоследствии Эйхман вспоминал, что после задержания американские солдаты отобрали у него перьевую ручку и наручные часы, за две банки пива и две дюжины яиц, которые он и трое других задержанных съели сырыми сидя в тени американского танка. Но такие идиллические моменты были нетипичны, и пока Эйхман находился в импровизированном лагере, его настроение ухудшалось. "Германия уничтожена, Германия уничтожена, — повторял он про себя. — О Боже, не оставляй Рейх. Позволь мне умереть, но помоги Рейху"[289]. Желание Эйхмана, чтобы нацистский режим оставался вечным, было не результатом преданности, а скорее мольбами человека, понимавшего, что его жизнь имеет смысл только в том случае, если Рейх продолжит существование. Как и у всех фанатичных нацистов, дело было не столько в вере в превосходство нацистской системы, сколько в подсознательном желании восстановить механизм, в котором он занимал своё место. За пределами нацизма для людей, подобных Эйхману, места не было. Как он сам признавал: "Видите ли, человек полностью привыкает к послушанию, дисциплине и добровольному подчинению. Мы, немцы, в то время настолько возвели в добродетель дисциплину и послушание, что без приказов чувствовали себя потерянными и нерешительными"[290].

"Отто Экманн" вскоре был переведен в лагерь Вайден, расположенный в 60 милях к востоку от Нюрнберга, где содержался до августа 1945 года. Затем его перевели в более крупный лагерь в Обердахштеттене, в 30 милях к западу от Нюрнберга. Эйхман вспоминал, что американцы обращались с ними "очень хорошо", и заключенные даже получали табачный паек[291]. Но Эйхман понимал, что не сможет бесконечно скрывать свою настоящую личность, и что его легенда не выдержит многократных проверок. Поскольку 22-я кавалерийская дивизия Ваффен-СС была сформирована и служила в Венгрии, Эйхман мог бы довольно убедительно подтвердить свою новую личность, но "рано или поздно правда должна была всплыть", — признавал он[292]. Он также опасался, что его опознают члены "Еврейских комиссий" (Judenkommissionen) — групп евреев выживших в лагерях и теперь использовавшихся для опознавая военных преступников. Как крайнюю меру для себя, Эйхман рассматривал отравление, но он потерял свою ампулу с ядом, а лагерный фармацевт отказался ему с этим помочь[293].

Эйхман был вынужден действовать после событий, произошедших в зале суда всего в 30 милях от  лагеря где он находился. 14 декабря 1945 года американский прокурор, майор Уильям Уолш, выступил с докладом перед судом Международного военного трибунала в Нюрнберге, обозначив то, что он назвал "конечной целью нацистской партии и контролируемого нацистами государства" — истребление евреев. Он заявил трибуналу, что в лагерях было уничтожено 4 миллиона евреев, и ещё 2 миллиона — такими подразделениями, как айнзацгруппы. Доклад подтверждался письменными показаниями, данными 26 ноября Вильгельмом Хёттлем, пытавшимся расположить к себе Комиссию по расследованию, излагая всё, что знал[294]. Уолш заявил, что информация оглашенная Хёттлем поступила к нему от Адольфа Эйхмана на встрече, состоявшейся на квартире Хёттля в Будапеште летом 1944 года[295]. Имя и значение Эйхмана едва ли произвели впечатление на трибуна, но в следующем месяце ситуация изменилась.

3 января 1946 года другой бывший нацист поведал о масштабах преступлений Эйхмана. Показания дал Дитер Вислицени, гауптштурмфюрер СС, работавший с Эйхманом над "окончательным решением еврейского вопроса". В ходе допроса подполковником Смитом Брукхартом Вислицени вспомнил встречу с Эйхманом в Берлине, состоявшуюся летом 1942 года. Вислицени поинтересовался судьбой 52.000 словацких евреев, отправленных в Польшу в качестве "рабочих". В тот момент, по словам Вислицени, он понятия не имел об их реальной судьбе и просил Эйхмана разрешить делегации из Словакии навестить своих соотечественников. Эйхман сообщил ему, что разрешение на такой визит не может быть предоставлено по той простой причине, что большинство упомянутых евреев уже мертвы. Вислицени спросил Эйхмана, кто отдал такой приказ, после чего Эйхман достал из сейфа папку и выложил документ с красной рамкой, что означало необходимость немедленных действий. В документе, подписанном Гиммлером, говорилось, что Гитлер приказал осуществить "окончательное решение еврейского вопроса"[296]. Затем подполковник Брукхарт спросил, что подразумевается под термином "окончательное решение". Ответ Вислицени был категоричен: "[Эйхман] сказал, что под понятием и формулировкой "окончательное решение" имелось в виду запланированное биологическое уничтожение еврейской расы на восточных территориях […] Мне было совершенно ясно, что этот приказ означал смерть миллионов людей"[297].

В своих показаниях трибуналу Вислицени отметил, что приказ Гиммлера "дал Эйхману полномочия убить миллионы людей"[298]. Эйхман, конечно же, подчинился этому приказу, и Вислицени рассказал о своей последней встрече с Эйхманом в феврале 1945 года, на которой тот проявил ужасающую гордость за свои достижения. "Я сойду в могилу с улыбкой, — сказал Эйхман, — потому что знаю, что уничтожил пять миллионов евреев. И это доставляет мне огромное удовлетворение и наслаждение"[299].

Через несколько дней Эйхман узнал о показаниях Вислицени из слухов среди военнопленных[300]. Он обратился к некоторым бывшим офицерам СС в лагере и рассказал им кто он на самом деле. Несмотря на чудовищность его преступлений, его товарищи согласились ему помочь, и вскоре Эйхману выдали поддельные документы и гражданскую одежду. Очевидно, что к тому моменту уже была создана своего рода сеть для побегов[301], но Эйхман снова заявил, что ему помогла некая медсестра. "Эта медсестра, с которой я познакомился, была красива, кареглаза и с золотым сердцем", — вспоминал он[302]. В ходе нескольких встреч, проведенных через колючую проволоку ограждения лагеря, медсестра снабжала Эйхмана всем необходимым, вплоть до охотничьей шляпы. Она также предоставляла необходимую информацию. "Мы часами вели оживлённые беседы у проволочного заграждения, — говорил Эйхман. — Но мы не шептали друг другу нежные слова. Эта немецкая патриотка с ангельской душой рассказывал мне о местности, расстояниях и трудностях, с которыми я столкнусь при побеге"[303].

Хотя медсестры, якобы помогавшие Эйхману и Менгеле, скорее всего, являются вымышленными персонажами, придуманными для того, чтобы скрыть личность реальных помощников, некоторые женщины, действительно, помогали беглым нацистам. В конце войны один из сотрудников CIC доложил, что некоторые немецкие женщины создали "курьерскую сеть для нацистов, скрывавшихся от оккупационных властей", и что эти женщины передавали им сообщения, снабжали продовольствием и даже оружием. Тот же источник считал, что "рыцарское официальное отношение американцев ко многим женщинам" позволяло этой курьерской сети процветать[304]. Это рыцарское отношение скорее всего объясняется наступлением теплой погоды и, согласно одному из отчётов американской разведки, "появлением немецкого женского населения в ярких весенних платьях". Далее тактично выражалось предположение, что "немецкое население, давно обученное негласным операциям, несомненно, найдёт много желающих стать тайными солдатами"[305]. Смысл этого отчёта был верен, поскольку женщины находились в самом центре сетей побега нацистов.

Эйхман совершил побег в ночь на 5 февраля 1946 года. Он пробрался через проволочное заграждение и вышел из Прин‑ам‑Кимзе в Баварии под именем "Отто Хеннингер". "На мгновение я стоя снаружи чувствовал себя беспомощным, как маленький ребёнок, — вспоминал он. — Я был один. У меня не было приказов. Но потом я понял, что должен двигаться. И двигаться быстро"[306]. Первым пунктом назначения Эйхмана стал его новый "родной город" находившийся в 200 милях к югу. Там он встретил Нелли Кравиц, сестру сержанта СС, находившегося в лагере Обердахштеттен. Эйхман оставался у неё около шести недель, не зная, что всего в 5 милях от него, в Мангольдинге, некий "Фриц Холлманн" работал на ферме Фишеров. К середине марта Эйхман начал опасаться растущего числа американских патрулей, и они с Кравиц проехали всю страну до Гамбурга, где и расстались. Затем Эйхман проделал путь в 20 миль на юго-запад, в Эверсен, где устроился лесником к брату офицера СС, заключенного в Обердахштеттене[307]. В отличие от Менгеле, Эйхман испытывал определенную мужскую гордость за свою новую роль сельскохозяйственного рабочего. "Вскоре руки, которые всегда работали пером, приобрели грубый и мозолистый вид коры тех самых деревьев, которые я рубил, — писал он. — Моё тело стало крепким и сильным… я обрел единение с природой. Моя душа и моя совесть очистились"[308]. В течение следующих трёх лет этот якобы счастливый человек наслаждался временем, проведенным в качестве лесника, но признавал: "Я все ещё был кротом, живущим в норе, притворяющимся тем, кем я не являюсь"[309].

Пока Эйхман рубил дрова, мир начал узнавать о нём все больше. 15 апреля 1946 года бывший комендант Освенцима Рудольф Хёсс был вызван в Нюрнберг в качестве свидетеля в попытке адвокатов доказать непричастность Эрнста Кальтенбруннера к "окончательному решению еврейского вопроса". При допросе адвокатом Кальтенбруннера Куртом Кауфманом Хёсс признал, что именно Эйхман был ответственен за отправку миллионов евреев в газовые камеры. Хёсс также вспомнил встречу с Гиммлером летом 1941 года, когда тот отдал приказ о начале геноцида в Освенциме, но тогда верховным палачом Гиммлера был Эйхман. "Он приехал в Освенцим, чтобы обсудить со мной детали выполнения данного приказа, — показал Хёсс. — Как мне сказал рейхсфюрер [Гиммлер] во время нашей беседы, он поручил Эйхману обсудить со мной выполнение приказа, и я должен был получать от него все дальнейшие указания"[310]. Хёсс засвидетельствовал, что Эйхман неоднократно посещал Освенцим и что он был "в непосредственной близости от происходящего"[311]. Именно Эйхман помог Хёссу выбрать место для газовых камер, и именно Эйхман пообещал найти подходящий газ, которого тогда не было в наличии[312]. И именно Эйхман, человек с чистой совестью, помог пополнить коллекцию скелетов доктора Августа Хирта в Анатомическом институте Страсбурга, обеспечив летом 1943 года перевод 109 евреев, 2 поляков и 4 "азиатов" из Освенцима в лагерь Нацвейлер-Штрутгоф, где их отравили газом. Затем эта "коллекция" была отправлена в Страсбург, где её изучили и "очистили от останков". По мере приближения союзников к городу скелеты растворяли в кислоте — по словам одного из помощников Хирта, это было "наилучшим решением с учётом сложившейся ситуации"[313].

По мере того, как становилось ясно, что Эйхман — крупный военный преступник, союзники взялись за его поиски. 21 октября 1946 года CIC получил важную информацию через посредника — жену бывшего лидера гитлерюгенда Бальдура фон Шираха: Эйхман проживал в районе Верхней Баварии. Она также раскрыла местонахождение жены Эйхмана, Веры[314]. 26 ноября агент CIC навестил её по адресу Фишерндорф, 8, в Альтаусзе и допросил. Фрау Эйхман, теперь проживавшая под своей девичьей фамилией Либл, заявила, что развелась с мужем ещё в марте 1945 года, что было ложью. Она утверждала, что он сказал ей, что возвращается в Прагу, что тоже не соответствовало действительности. Вера Эйхман выдумала ещё кое-что. По её словам, её муж был расстрелян чехами в ноябре 1945 года, а она узнала об этом от сестры Эйхмана, но, к сожалению, не знала, где та сейчас живёт. Однако у CIC был другой источник, информация которого противоречила показаниям фрау Эйхман. Этот информатор сообщил американцам, что Эйхман оставался в горах до ноября, после чего решил выдать себя за еврея и скрывался в различных еврейских лагерях, пока не эмигрировал в Палестину. Там, как утверждалось, Эйхман познакомился с Великим муфтием Иерусалима Хаджи Мухаммедом Амином аль-Хусейни, известным сторонником нацистов. По словам источника, Эйхман сейчас находился в Египте под защитой короля Фарука[315]. Идея о том, что Эйхман мог укрываться на Ближнем Востоке, не была столь абсурдной. В июне 1944 года Эйхман сказал деятелю сионистского движения Рудольфу (Израэлю) Кастнеру, что Великий муфтий является его "лучшим другом". Примерно в то же время Дитер Вислицени сказал Кастнеру, что Великий муфтий сыграл "роковую роль" в решении Германии истребить евреев. Таким образом, у Эйхмана и Великого муфтия было много общего. Кастнер сообщил об этих разговорах американцам в январе 1946 года, поэтому, когда CIC узнал, что Эйхман якобы находится в Египте или Палестине, это не показалось чем-то невероятным[316].

Тем не менее, CIC не прекратил розыск, и в январе 1947 года допросил родителей Эйхмана и его брата Фридриха. Последний считал, что Эйхман покончил с собой, как всегда обещал сделать, если Германия проиграет войну. Родители утверждали, что понятия не имеют где он находится, что, вероятно, было правдой[317]. Однако у CIC был другой источник, обладавший более точной информацией: Вильгельм Хёттль. В тот же день, когда он дал показания Международному военному трибуналу в ноябре 1945 года, Хёттль также предоставил американцам информацию о любовнице Эйхмана. Женщина владела небольшим производственным предприятием недалеко от Линца, которое она продала государству в период между 1942 и 1944 годами. Хёттль посоветовал CIC изучить архив Торговой палаты Линца, где они должны были легко установить её имя. Хёттль предполагал, что Эйхман останется со своей любовницей, а не с женой, "с которой у него не было интимных отношений"[318]. CIC, по-видимому, проверил информацию Хёттля в январе 1947 года, но неясно, насколько тщательно. Но даже если бы такие поиски и были проведены, они бы не принесли результатов, поскольку Эйхман в то время рубил дрова в сотнях миль к северу от Линца.

К февралю многие считали, что Эйхман действительно мертв. Хотя его имя в списке № 7, опубликованном в том же месяце, фигурировало среди главных нацистов, разыскиваемых UNWCC, рядом с ним была добавлена пометка: "Предположительно, покончил жизнь самоубийством. Источник: Корпус разведки США"[319]. Британцы считали так же, вероятно, основываясь на информации, полученной от американцев. 6 февраля майор Денис Компер из британской группы по расследованию военных преступлений написал офицеру, возглавляющему юридический отдел группы, сообщив, что был проведен "тщательный поиск" Эйхмана, и что единственная зацепка заключается в том, что "он, возможно, покончил жизнь самоубийством". "Кроме того, — писал Компер, — от этого человека не осталось и следа […] Если не будет получено иных указаний, это дело будет считаться закрытым этим подразделением"[320]. Поскольку не сохранилось никаких свидетельств того, что британцы разыскивали Эйхмана, упоминание Компером "тщательного поиска" должно относиться к поиску, проведенному CIC. На данный момент Эйхман добился успеха.