6 мая 1945 года два офицера СС (SS, от нем. Schutzstaffel — "охранные отряды") среднего звена стояли на небольшом дорожном мосту в австрийском альпийском курорте Альтаусзе. Внизу журчал чистый горный ручей, а над ними возвышались гигантские бледно-серые известняковые скалы плато Лозер. Неподалёку находились несколько деревянных домов и коттеджей, уютные интерьеры которых были созданы для вечерних посиделок у камина после утомительных походов по горам или бодрящего купания в целебных водах озера. Однако ни один из них не думал о таких приятных занятиях. Вместо этого они обсуждали варианты своего спасения, поскольку американские танки находились всего в нескольких милях от них. Будучи офицерами СС, ни один из них не горел желанием попасть в плен к союзникам, но у обоих были разные планы на будущее.

Младший из них, штурмбаннфюрер СС (эквивалент майора вермахта) намеревался остаться в Германии. 30-летний доктор Вильгельм Хёттль, член нацистской партии с 16 лет, во время войны служил в СД (Служба безопасности рейхсфюрера СС. SD, Sicherheitsdienst des Reichsführers-SS) в Вене, Берлине и Будапеште. Хотя его карьера была стремительной, у него были и недоброжелатели. Один из его начальников описывал Хёттля как "типичного проблемного венца — лжеца, подхалима, интригана и явного манипулятора"[1]. Такие качества, безусловно, были полезны для разведывательной работы, и именно их Хёттль намеревался использовать. Благодаря своему опыту ведения секретной войны против коммунистических ячеек, он полагал, что может быть полезен американцам, и вместо того, чтобы считать его военным преступником, они могли бы даже рассматривать его как ценного агента.

Надежды Хёттля были далеко не напрасны. С февраля он поддерживал контакты с американским Управлением стратегических служб (Office of Strategic Services, OSS), предшественником Центрального разведывательного управления (Central Intelligence Agency, CIA), пытаясь выступить посредником в заключении сепаратного мирного соглашения для своей родной Австрии. Предполагаемая сделка носила кодовое название "Herzog" и была разработана начальником Хёттля, обергруппенфюрером (генералом) СС Эрнстом Кальтенбруннером, австрийцем по происхождению и главой Главного управления имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt, RSHA)[2]. Хёттль совершил несколько поездок в Швейцарию для переговоров с представителями Аллена Даллеса, начальника отделения OSS в Берне, и стремился расположить к себе американцев, предлагая им информацию о военных приготовлениях стран Оси к последней отчаянной битве на так называемом "Альпийском редуте", а также о золоте, которое должно было быть зарыто глубоко в австрийских горах[3]. К несчастью для Хёттля, стремительно разворачивающиеся события застали его врасплох, и прежде чем он смог организовать встречу между Даллесом и Кальтенбруннером, 27 апреля в оккупированной советскими войсками Вене была провозглашена "независимая" республика Австрия. Хёттль предпринял последнюю попытку добраться до Швейцарии в начале мая, но из-за французских войск на австро-швейцарской границе, он, доехав до Лихтенштейна был вынужден отказаться от этой затеи и вернуться, чтобы укрыться в Альтаусзе[4]. Не подозревая об этом, американцы действительно планировали его использование в качестве посредника. 21 апреля Даллес сообщил: "Послужной список Хёттля как сотрудника СД и подчинённого Кальтенбруннера, конечно же, отвратителен, но я полагаю, что он хочет спасти свою шкуру и поэтому может быть нам полезен"[5]. Другой офицер OSS, Эджворт Мюррей Лесли, с Даллесом был согласен, хотя и посоветовал проявлять осторожность: "Чтобы избежать обвинений в том, что мы сотрудничаем с нацистом, я считаю, что нам следует поддерживать с ним контакт как можно более косвенно"[6].

Другой человек, стоявший в тот день на мосту, не разделял сомнительной лояльности Хёттля к нацистскому режиму. Старше на 9 лет и на одно звание выше, оберштурмбаннфюрер СС (подполковник) был далёк от от планов мирных соглашений и был убежден, что борьба все ещё стоит того, чтобы её вести. Он сказал Хёттлю, что намерен скрыться в горах с группой надежных молодых эсэсовцев, где, по его мнению, его альпийские навыки позволят ему выжить в течение многих лет[7]. Хёттль не сомневался в искренности своего начальника, поскольку был свидетелем глубины его преданности нацизму. Ранее, эти двое работали вместе в Венгрии, после того как немцы оккупировали эту страну в марте предыдущего года. Задача Хёттля заключалась в руководстве контрразведывательными операциями СД[8], в то время как задача его соотечественника-австрийца состояла в выполнении функций, звучащих довольно безобидно, и заключавшихся в руководстве на вновь оккупированной территории подразделением RSHA Referat IV B4 (также известного как Eichmannreferat и Judenreferat). Оберштурмбаннфюрер очень ответственно и с большим рвением подошёл к выполнению порученной задачи, поскольку к июню 1944 года ему удалось депортировать около 400.000 евреев для уничтожения в газовых камерах концлагеря Биркенау[9]. Старшего офицера звали Адольф Эйхман.

Когда двое мужчин разговаривали на мосту, Хёттль, возможно, припомнил встречу, состоявшуюся между ними в Будапеште одним утром в конце августа 1944 года. Хёттль находился в своей служебной квартире, когда туда явился Эйхман, явно нервничавший из-за недавнего свержения в Румынии диктатора Иона Антонеску. Поскольку Румыния вот-вот должна была присоединиться к союзникам по антигитлеровской коалиции, Эйхман опасался, что ничто не сможет остановить наступление русских в Венгрию и Австрию. "Тогда Эйхман выпил несколько бокалов бренди, — вспоминал Хёттль, — один за другим […] и я достал ещё бутылку арака, чтобы его угостить"[10].

Хёттль заметил, что Эйхман необычно одетый в военную форму, не нашел в бренди никакого утешения. В конце разговора он встал, чтобы попрощаться с Хёттлем, и добавил: "Вероятно, мы больше никогда не увидимся". Когда его подчинённый спросил, почему, Эйхман ответил, что союзники знают о его ответственности за депортацию такого большого количества евреев и считают его "главным военным преступником". Тогда Хёттль решил расспросить Эйхмана о масштабах программы истребления. Далее я привожу слова Хёттля:

К моему удивлению, Эйхман ответил, что число убитых евреев является большой тайной Рейха… Эйхман сказал мне, что, по его информации, к тому времени истреблено около шести миллионов евреев; четыре миллиона в лагерях смерти, а оставшиеся два — в результате расстрелов спецподразделениями и по другим причинам, таким как болезни.

Затем Эйхман заявил, что Гиммлер считал, что эта цифра должна быть выше, но он был убежден, что общее число в 6 миллионов верно[11]. Хотя Эйхман был уверен в себе, Хёттль предостерег своего начальника от вождения автомобиля в нетрезвом виде. Предупреждение, несомненно, было проигнорировано, поскольку, по многим свидетельствам, Эйхман не был чужд приложиться к бутылке[12].

Теперь, спустя чуть более восьми месяцев, Эйхман, казалось, был в несколько более боевом настроении. Он сказал Хёттлю, что намерен сопротивляться, но после многих лет стресса и злоупотребления алкоголем он едва ли выглядел как лидер какого-то могущественного нацистского возрождения. Лысеющий Эйхман, ростом всего 167 сантиметров, был очень худым; его лицо было костлявым, щёки впалыми и пораженными нервным тиком, к тому же и у него был неприятный и почти истерический смех. Поскольку он постоянно находился под воздействием алкоголя, большая часть его бравады, вероятно, была вызвана именно этим[13]. Хорошо, что он собирался отправиться в горы, потому что его соратники-нацисты не хотели иметь с ним ничего общего. Начальник Эйхмана, Кальтенбруннер, также скрывался в Альтаусзе и считал присутствие своего подчинённого там, мягко говоря, неуместным.

"Эйхман ворвался к нам, словно Тифозная Мэри, — вспоминал Хёттль, — как олицетворение всех преступлений, за которые теперь предстояло расплатиться Кальтенбруннеру и его сообщникам, как апокалиптическое напоминание об их собственных грехах". По словам Хёттля, Кальтенбруннер велел Эйхману "как можно быстрее убираться из Альтаусзе к черту"[14].

Однако перед отъездом Эйхман решил уладить личные дела, а именно попрощаться со своей семьей, проживавшей в шале его дяди по адресу Фишерндорфе 8, в нескольких сотнях метров дальше по дороге [15]. Позже Эйхман вспоминал, как он обнял на прощание свою жену Веру и троих сыновей: "Я цеплялся за них с таким отчаянием, какое возможно только в таких обстоятельствах. Самому младшему было всего три года. Всего три — и я видел его в последний раз. Я знал, что лучший дар, который немецкий отец может преподнести своему сыну, — это дар дисциплины. И поэтому я его побил"[16]. Одетый в камуфляжную форму и с автоматом в руках, Эйхман положил юного Дитера на колени и несколько раз "спокойно и обдуманно" ударил его рукой по ягодицам. Причина этого жестокого прощания заключалась в том, чтобы внушить мальчику, что он не должен близко подходить к берегу озера, в которое он недавно упал. "Как он выл, когда моя рука поднималась и опускалась! Но, как оказалось, он больше не падал в воду"[17]. Перед уходом человек, ответственный за смерть стольких людей, преподнес своей жене средства для самоубийства и уничтожения детей. Он вручил ей четыре ампулы с ядом и сказал: "Если придут русские, вы должны их раскусить; если же придут американцы или британцы, то в этом нет необходимости"[18]. Он оставил одну ампулу и себе, хотя, по словам Хёттля, фанатичный Эйхман, скорее всего, попытался бы застрелить жену и детей, если бы его прижали к стенке[19].

Оберштурмбаннфюрер направился в горы, чтобы присоединиться к своей команде "надежных" эсэсовцев, ждавших его в Блаа-Альме, охотничьем домике, расположенном в уединенной долине в 3-х милях к северу от Альтаусзе[20]. Однако, поскольку американская армия стремительно приближалась, Эйхман решил сократить свой кадровый состав и выплатил компенсацию большей части своих людей. С небольшой группой офицеров он затем продвинулся на 2 мили к северо-западу, к деревушке Реттенбах-Альм. Хотя группа спустилась примерно на 1.000 футов, их новое место было гораздо более уединенным[21]. Именно в этот момент эсэсовцы поняли, что как бы они ни углублялись в Альпы, им будет гораздо безопаснее избавиться от самого токсичного члена группы — самого Эйхмана.

По иронии судьбы, первым опасения высказал человек не менее токсичный, чем Эйхман — гауптштурмфюрер СС Антон Бургер, комендант концлагеря Терезиенштадт с 1943 по 1944 год, до этого служивший в Освенциме[22]. "Мы обсуждали ситуацию, — сказал Бургер. — Мы не должны стрелять по англичанам или американцам, а русские сюда не доберутся. Вас разыскивают как военного преступника, а нас нет. Если вы уйдёте и назначите другого командира, то окажете большую услугу своим товарищам"[23]. Их лидер не мог не согласиться, и после выпитого на прощание шнапса Эйхман отправился на север в сопровождении своего адъютанта, оберштурмфюрера СС Рудольфа Яниша.

Несмотря на убедительные слова Эйхмана, сказанные Хёттлю о ведении собственной личной войны, он и Яниш, должно быть, быстро поняли, что находиться в горах в форме СС было безрассудно. В результате оба решили сменить форму и даже личности, и так оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман стал более скромным обер-ефрейтером (капралом) Люфтваффе Бартом[24]. Они совершали пешие походы по горам, и Эйхман много лет спустя вспоминал, как видел там множество диких животных, включая косуль, серн, лис и зайцев. Он писал:

Эти дикие животные были хорошо мне знакомы с детства, проведенного в горах и лесах Верхней Австрии. Не то чтобы я был хорошим охотником. Я никогда не получал удовольствия от стрельбы на поражение. Я думаю, что человек, способный посмотреть в глаза оленю через прицел винтовки и убить его, — это человек без сердца. Я благодарил Бога за то, что на войне меня не сделали орудием убийства.

Таков был масштаб самообмана Эйхмана. Он будет продолжать отрицать свою роль орудия уничтожения людей до конца своей жизни. Но пока что ему нужно было спасти свою шкуру. "В любом случае, теперь я был добычей, — признавал он. — Дичью. Не защищенной запретом на охоту "не в сезон""[25].

В Альтаусзе оставшиеся нацисты готовились к прибытию американцев. Некоторые, такие как хитрый Хёттль, решили остаться, но другие, как Эйхман, предпочли скрыться в горах. Самым известным из них был Эрнст Кальтенбруннер, глава RSHA с января 1943 года. Созданное Гиммлером в 1939 году, RSHA объединило три полицейских подразделения нацистского государства, включая гестапо (нем. Gestapo, сокращение от Geheime Staatspolizei — "тайная государственная полиция"), уголовную полицию и СД, в которой служил Хёттль. Задача RSHA заключалась в выслеживании и аресте всех врагов государства, прежде чем передать их в систему концлагерей. Поскольку к этим врагам относились также евреи проживавшие в Германии и на оккупированных территориях, RSHA сыграло решающую роль в осуществлении "окончательного решения еврейского вопроса"[26]. Благодаря усилиям Эйхмана, деятельность RSHA оказалась чрезвычайно эффективной.

Таким образом, Кальтенбруннер был одним из главных преступников, в том числе и как начальник Эйхмана. Высокий, ростом 201 см, коренастый 41-летний мужчина даже внешне напоминал закоренелого преступника: лицо изрытое оспинами, тонкие губы сжаты в жестокой гримасе, и шрам, тянувшийся от левого уха до рта. Одно лишь его присутствие рядом вызывало у многих чувство тревоги. "Его маленькие, проницательные карие глаза были неприятны, — писал один нацист, — они смотрели пристально, как глаза змеи, стремящейся обездвижить свою добычу… С первого момента [встречи] мне стало от него не по себе"[27]. Несмотря на отталкивающую внешность, с Кальтенбруннером в Альтаусзе находилась его любовница, 24-летняя голубоглазая блондинка графиня Гизела фон Вестарп[28], родившая от него близнецов, Урсулу и Вольфганга, появившихся на свет в деревенском коровнике 12 марта[29].

В мае 1945 года вместе с парой Кальтенбруннер-Вестарп в Альтаусзе проживали супруги Шайдлер. Муж, оберштурмбаннфюрер СС Артур Шайдлер, был адъютантом Кальтенбруннера. Шайдлер, родившийся в 1911 году, прежде чем вступить в СС в ноябре 1934 года, получил образование в бизнес-школе и работал в железнодорожной грузовой компании. Одним из его первых назначений в СС стала должность охранника в концлагере Заксенбург, но вскоре его способности в финансовой сфере были замечены, и в 1935 году он был переведен в бухгалтерию СД. В 1939 году Шайдлер стал административным помощником печально известного Рейнхарда Гейдриха, предшественника Кальтенбруннер на посту начальника RSHA. Добросовестный и прилежный, Шайдлер воплощал собой тот тип эффективного представителя среднего класса, так необходимого нацистскому государственному аппарату, и, несмотря на отсутствия у него боевого опыта, в ноябре 1943 года он стал работать непосредственно на Кальтенбруннера[30]. Женой Шайдлера была жизнерадостная и привлекательная 33-летняя брюнетка по имени Ирис. Уроженка Вены, Ирис ранее была замужем за другом Кальтенбруннера, доктором Рудольфом Праксмарером, с которым они вместе учились в университете Граца[31]. Пара мирно рассталась в июле 1943 года, и в следующем месяце Ирис стала фрау Шайдлер. Помимо того, что она была матерью двоих детей от Праксмарера, Ирис в конце июня ожидала своего первого ребёнка от нового мужа. Она совмещала заботу о детях с работой на официального нацистского фотографа Генриха Хоффмана, что открыло ей доступ к высшему обществу нацистской Германии, включая Еву Браун и Бальдура фон Шираха, лидера Гитлерюгенда — молодёжной организации Национал‑социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП). Короче говоря, Шайдлеры были влиятельной парой и важными членами группы Кальтенбруннера в Альтаусзе, в которую входил и бывший муж Ирис Праксмарер, начальник госпиталей СС и военный комендант Альтаусзе[32]. И, чтобы ещё более интересно, Ирис и Хёттль были любовниками[33]. Шайдлеры жили на вилле Хоэнлоэ, внушительном доме в центре деревни, и даже сегодня Ирис Шайдлер там помнят. "Она была высокой и очень красивой", — вспоминал один из жителей, признававшийся, что был несколько очарован ею всякий раз, когда обслуживал её на почте[34].

Дом Кальтенбруннера в Альтаусзе с видом на озеро назывался виллой Керри и располагался на окраине города. Перед бегством, подобно злодею из бульварного романа, Кальтенбруннер закопал свои сокровища в саду. По одной из оценок, он отправил в Альтаусзе 50 килограммов золота в слитках, пятьдесят ящиков с золотыми изделиями, два миллиона долларов США, столько же швейцарских франков, пять ящиков с драгоценностями и коллекцию почтовых марок стоимостью 5 миллионов золотых марок[35]. Хотя невозможно точно определить, сколько сокровищ было в личном распоряжении Кальтенбруннера, несомненно, их было очень много — слишком много, чтобы зарыть в саду. Вместо этого он хотел спрятать большую часть сокровищ на склоне горы, который затем взорвать динамитом, лишив не только себя, но и кого-либо ещё доступа к ним. По всей видимости, Артур Шайдлер отговорил своего начальника от этого почти детского поступка[36].

Кальтенбруннер бежал с виллы Керри 7 мая. Вместе с ним в бега пустились верный ему Шайдлер, двое эсэсовцев и два егеря, Фриц Мозер и Себастьян Раудашль, выступавшие в роли проводников. Их целью был небольшой охотничий домик недалеко от Вильдензее Альм, до которого нужно было идти около пяти часов пешком по плато Лозер, где слой снега достигал 6–9 метров. Группа добралась до хижины поздно ночью и была вынуждена расчищать снег у входа. В конце концов, они проникли в хижину и рухнули на жесткие соломенные матрасы, егеря же стали заваривать чай. Как и Эйхман, Кальтенбруннер и Шайдлер обрели новые личности: первый выдавал себя за старшего военного врача по имени Йозеф Унтервоген, а второй — за его коллегу. Теперь группа могла лишь сидеть и слушать, как их лидер рассуждает о том, захотят ли американцы использовать его в борьбе против Советов[37], а чтобы поддержать боевой дух в ход пошли шампанское, французские конфеты и американские сигареты.

Американцы добрались до Альтаусзе 9 мая, на следующий день после Дня Победы. Но, вместо того чтобы оккупировать деревню внушительными силами, они направили туда под командованием майора Ральфа Пирсона из 80-й пехотной дивизии Третьей армии Паттона, всего пять солдат, один танк и один джип[38]. С ними находились два агента 80-го подразделение Корпуса контрразведки Армии США (80th Counterintelligence Corps, CIC): капитан Роберт Э. Мэттсон и его переводчик Сидней Брускин. Мэттсон до войны был преподавателем политологии и магистром искусств Гарвардского университета, теперь же его задача заключалась в выслеживании и аресте высокопоставленных нацистов, и сборе как можно большего объема разведданных. Таким образом в Альтаусзе ему досталась богатая добыча. Среди арестованных им были генерал Люфтваффе Эрих Альт; Вальтер Ридель, руководитель ракетной программы "Фау‑2" (V-2) в Пенемюнде; Гюнтер Альтенбург, германский полномочный представитель в Греции; Вильгельм Кноте, главный юрисконсульт министерства иностранных дел; и доктор Балинт Хоман, министр венгерского марионеточного правительства, установленного нацистами. Мэттсон также наведался на виллу Керри, где обнаружил Вильгельма Ванека, начальника разведотдела RSHA по Юго-Восточной Европе; Вернера Гётча, чиновника СД; и ожидающего американцев Вильгельма Хёттля. Все были арестованы и отправлены на допрос[39].

Но Мэттсону не удалось заполучить того, кого он действительно хотел найти: Кальтенбруннера. В течение следующих двух дней он допрашивал членов группы Кальтенбруннера, но никакой конкретной информации от них добиться не смог. Более того, Мэттсон обнаружил, что Гизела фон Вестарп и Ирис Шайдлер сами очень хотели узнать, что случилось с их близкими. Наконец, утром 11 мая Мэттсону улыбнулась удача. Кальтенбруннера и его группу заметил в их хижине лесничий из Альтаусзе, являвшийся членом австрийского движения сопротивления. Мэттсон быстро собрал команду, состоящую из четырех австрийских проводников, все из которых не так давно служили в Вермахте. Однако забеспокоившийся майор Пирсон настоял на том, чтобы Мэттсон взял с собой отряд американских солдат, что вызвало у сотрудника СIС недовольство.

"Я опасался, что их присутствие может спровоцировать ожесточенное сопротивление, — вспоминал Мэттсон, — в результате которого Кальтенбруннер либо будет убит, либо сбежит. Мои доводы, по крайней мере, привели к компромиссу, согласно которому я буду иметь право использовать пехотный отряд любым удобным для меня способом". Мэттсон приказал солдатам держаться в тылу, хотя они были крайне недовольны тем, что ими руководили люди, которые всего три дня назад были их врагами. "Они хотели, чтобы им дали понять, что если проводники сделают хотя бы один неверный шаг, то их попросту застрелят. Но пережив войну эти люди не хотели погибать, когда мир и возвращение домой были уже так близки". Перед тем как команда отправилась ночью в путь, Мэттсон навестил Вестарп и Шайдлер. Несмотря на своё подавленное состояние, Ирис настаивала на том, чтобы пойти с ними, утверждая, что если муж и Кальтенбруннер увидят её в поисковой группе, они вряд ли начнут стрелять. Возможно, не зная всех тонкостей оказания помощи женщине находившейся на 34-неделе беременности в подъеме на заснеженную гору посреди ночи, Мэттсон согласился, но Ирис вскоре передумала и решила остаться. Однако Мэттсон заручился более практической помощью от Вестарп — письмом к её любовнику, в котором она призывала его сдаться Мэттсону и оставаться под охраной американских военных, а не позволять захватить себя русским, которые, вероятно, убили бы его при первой же возможности.

Разношерстная команда Мэттсона отправилась в путь в полночь; её командир был одет в ледерхозены (короткие или до колен кожаные брюки), альпийскую куртку и шляпу, а также ботинки с шипами. План состоял в том, чтобы безоружный Мэттсон выдал себя за мирного австрийца, когда они рано утром подойдут к хижине. Учитывая потенциальную безжалостность такого человека, как Кальтенбруннер, в храбрости американца не может быть никаких сомнений. Однако сначала ему нужно было добраться до хижины, а продвижение было медленным. "Возникли неожиданные препятствия, — написал Мэттсон. — Поваленные снежными лавинами деревья перекрывали тропу, а пешеходный мост через ручей Штаммерн был смыт весенним паводком". Ситуацию усугубляло то, что американские солдаты были нагружены оружием и не имели альпинистских ботинок с шипами. Трое из них получили травмы при падениях, когда поднимались по узкой тропе, и их пришлось оставить позади. Тем не менее, к пяти часам утра, как раз на рассвете, логово Кальтенбруннера показалось в поле зрения. Хижина располагалась в конце открытого склона, чуть ниже гребня хребта. У Мэттсона теперь было два варианта: обойти хребет, используя нависающие скалы в качестве прикрытия, или же просто спуститься прямо вниз по склону. Команда устала, а обход хребта стал бы изнурительным занятием. Учитывая состояния своих людей, Мэттсон выбрал второй вариант.

По мере приближения, казалось, что хижина пуста и информация лесничего представлялась либо неверной, либо устаревшей. Когда команда приблизилась на расстояние 300 ярдов, Мэттсон оставил своих проводников и солдат за небольшим хребтом и двинулся вперёд один. "Ставни были плотно закрыты, — вспоминал Мэттсон, — Из дымохода дым не шёл, а на снегу не было видно свежих следов". Вскоре он дошёл до двери и постучал — ответа не последовало. Затем он попытался открыть дверь, но она была заперта на засов. Когда он уже собирался отойти, Мэттсон услышал шум, доносящийся из комнаты слева. Он потряс ставень на окне, решив добиться хоть какого-то ответа. Наконец, окно открылось, и мужчина с заспанным лицом спросил: "Что вам нужно?" Это был не Кальтенбруннер, но Мэттсон спросил, может ли он войти, так как сильно замерз. Мужчина отказал. Тогда американец протянул ему письмо Гизелы фон Вестарп, которое мужчина внимательно прочитал, прежде чем сказать Мэттсону, что понятия не имеет, кому оно адресовано, и что он сам всего лишь охотник.

В этот момент мужчина уставился на что-то за плечом Мэттсона. Мэттсон обернулся и увидел четырёх вооруженных винтовками проводников, спускающихся по склону и тут же заметил, как мужчина рванулся к пистолету, лежащему рядом с кроватью. "Я отскочил за угол хижины, — писал Мэттсон, — а он захлопнул ставни. Встревоженные проводники и восемь пехотинцев стали полукругом подходить к входу в хижину". Мужчина открыл входную дверь и вышел на крыльцо, но, как только увидел солдат, бросился обратно внутрь, заперев за собой дверь. Мэттсон крикнул находящимся внутри, чтобы они вышли и сдались. Ответа не последовало. "Десять минут мы повторяли призыв, но безрезультатно. Не желая начинать стрельбу, мы взошли на крыльцо и стали выбивать дверь".

Это возымело желаемый эффект, и вскоре из хижины вышли четверо мужчин с поднятыми над головой руками. Хотя Кальтенбруннера был сразу опознан, он как и Шайдлер, отрицали, что это именно они. Двое других признались, что они были охранниками СС, и заявили, что не имеют никакого отношения к Кальтенбруннеру. Внутри хижины Мэттсон обнаружил в пепле камина идентификационный жетон Кальтенбруннера, но этот рослый австриец с оспинами на лице по-прежнему утверждал, что он доктор Унтервоген. К 11.30 утра того же дня группа вместе с пленными вернулась в Альтаусзе. Новости в сельской местности распространяются быстро, и район Зальцкаммергут не стал исключением, поскольку на главной улице группу встретила большая толпа. Когда Мэттсон вел своих подопечных под стражей, Ирис и Гизела выскочили из толпы, поцеловали и обняли своих мужчин. Как иронично заметил Мэттсон: "Кальтенбруннеру и Шайдлеру теперь пришлось сбросить маски"[40].

Неизвестно, была ли Вера Эйхман среди толпы в то субботнее утро. А если бы была, она, возможно, задавалась бы вопросом, не станет ли её муж следующим выловленным в горах нацистом.

В небольшой баварской деревне Аутенрид, расположенной примерно в 220 милях к северо-западу от Альтаусзе, жена другого нацистского военного преступника беспокоилась о местонахождении своего мужа. Всего несколько дней назад, 3 мая, Ирена Менгеле услышала по радио сообщение союзников, описывающие преступления, за которые был ответственен её муж во время службы в Освенциме[41]. Преступления, совершенные гауптштурмфюрером (капитаном) СС доктором Йозефом Менгеле, были настолько ужасны, что Ирене, должно быть, было трудно в них поверить. Как и многие немцы, она, вероятно, подозревала, что эти сообщения — не что иное, как пропаганда победителей. Даже когда немцам показывали фотографии груд трупов из концлагерей, таких как Дахау, многие утверждали, что это жертвы налета авиации союзников на Дрезден[42]. Но сообщения были правдивы, и они основывались на показаниях тех, кто пережил опыты Менгеле. Многочисленные свидетельства, собранные союзниками, показали, что доселе малоизвестный врач на самом деле был садистом высшей степени, садистом, совершавшим во имя науки самые изощренные зверства. Как позже отмечалось в одном из отчётов, Менгеле "стал синонимом исключительного зла Освенцима, где было убито больше людей, чем в любом другом месте за всю историю человечества"[43].

Одно из этих свидетельств предоставила Кэтрин Нейгер, 23-летняя чешская еврейка, пережившая Освенцим и Берген-Бельзен. Арестованная вместе с родителями и двумя сестрами 23 октября 1941 года, она и её семья сначала были отправлены в гетто в Польше, а затем переведены в Освенцим. Но той же неделе, когда Ирена Менгеле слушала радио, и в тот же день, когда Хёттль и Эйхман прощались на мосту в Альтаусзе, Нейгер рассказала свою историю майору П. Ингрессу Беллу, британскому офицеру, сотруднику штаба Генерального судьи‑адвоката вооружённых сил Великобритании (Judge Advocate General to the Forces):

В концлагере Освенцим был врач по имени Менгеле. Когда мы прибыли в лагерь, нас заставили пройти перед ним. Он отбирал здоровых, а всех остальных — стариков, больных, беременных женщин и всех детей — отправляли в газовую камеру. Отобранных, после того как им обрили волосы и вымыли, осматривали обнаженными, и производился дальнейший отбор для газовой камеры. С тех пор подобные осмотры проводились каждые несколько дней. Любого человека с видимыми признаками заболевания или чего-либо ещё отправляли прямо в газовую камеру[44].

Отец, мать и маленькая сестра Нейгер были среди тех, кого отравили газом. В августе 1944 года её и оставшуюся в живых сестру перевели в Берген-Бельзен, где они пережили тиф, истощение и физическое насилие. Но именно Менгеле решил её судьбу, и то, чему стала свидетельница Нейгер, теперь стало неизгладимым образом Холокоста: образ темноволосого, но красивого молодого врача в белом лабораторном халате, отбирающего тех, кому суждено выжить, и тех, кого следует отравить газом. По словам другого выжившего, Менгеле исполнял свою роль со спокойным видом. "У него были мягкие манеры, — вспоминал Арминио Ваксбергер, еврей из Рима, — и почти абсолютная выдержка, сопровождавшаяся некоторым самодовольством. Он насвистывал арию Вагнера, подавая знак заключенным, куда идти — направо или налево"[45]. Некоторые даже говорили о Менгеле как об опасно обаятельной фигуре. Одна из заключенных считала, что у него есть "звездный потенциал" и что он "очень харизматичный человек"[46]. Безусловно, 33-летний мужчина ярко смотрелся в своей обтягивающей форме офицера СС, с медалями, белыми перчатками, начищенными до блеска сапогами и неизменной тростью[47].

Но Менгеле далеко не всегда был таким змееподобным и гладким. У него был вспыльчивый характер, выплескивавшийся на малейшее раздражение. Заключенная Освенцима, Рут Гуттманн, однажды стала свидетельницей однойиз таких вспышек ярости врача:

…однажды я видела, как главный врач, ДОКТОР МЕНГЕЛЕ, избил палкой пожилую женщину, рубившую дрова. Я не знаю причины избиения и не знаю, какое воздействие оно оказало на жертву, но он, используя палку, очень сильно ударил женщину примерно десять или двенадцать раз, начиная с нижней части спины и заканчивая одним или двумя особенно жестокими ударами по шее, которые, очевидно, могли причинить значительный физический вред[48].

Однако такие наказания были сравнительно мягкими по сравнению с тем, что практиковал врач в своей лаборатории. Диссертация Менгеле была посвящена исследованию различий в строении нижней челюсти у четырёх расовых групп, и он всегда проявлял живой интерес к расовой антропологии[49]. В Освенциме Менгеле смог продолжать свои исследования, не обремененный такими формальностями, как благополучие пациентов или даже их выживание. Над его подопытными, особенно над молодыми близнецами, проводили эксперименты, как над лабораторными крысами. Хирургические операции проводились без анестезии, ампутировались здоровые конечности, вводились инъекции с болезнетворными микробами, инфицировались раны[50]. Предполагаемая медицинская ценность этой варварской жестокости заключалась в попытке улучшить "расовую гигиену", и для этого у Менгеле не было недостатка в материале. В результате он мог истреблять своих подопытных только для того, чтобы препарировать их и анализировать результаты своих экспериментов. Один врач-еврей, Миклош Нишли, вынужденный ассистировать Менгеле, вспоминал, как тот спокойно приступал к своей работе:

В операционной рядом с анатомическим кабинетом ждали, горько плача, четырнадцать цыганских близнецов. Доктор Менгеле не сказал нам ни слова и приготовил шприцы на 10 и 5 мл. Из одной коробки он достал эвипал [быстродействующий барбитурат], а из другой коробки — хлороформ в стеклянных ампулах по 20 мл, и положил все это на операционный стол. После этого привели первого близнеца… 14-летнюю девочку. Доктор Менгеле приказал мне раздеть девочку и положить её на анатомический стол. Затем он ввел эвипал ей внутривенно в правую руку. После того как ребёнок уснул, он нащупал левый желудочек сердца и ввел 10 мл хлороформа. После одного легкого подергивания ребёнок умер, после чего доктор Менгеле приказал отнести её в камеру для трупов. Таким образом,  за ночь были убиты все четырнадцать близнецов[51].

Так где же находился этот человек в ту неделю мая 1945 года, этот детоубийца, у которого была жена и годовалый сын? Он пребывал в 250 милях  от Аутенрид, в городе Сааз в Судетской области, оккупированной немцами части Чехословакии[52]. Хотя он все ещё называл себя Йозефом Менгеле, теперь он носил форму армейского офицера, а не СС. Он бежал из Освенцима в ночь на 17 января, взяв с собой записи о своих экспериментах, несомненно, полагая, что его бесчеловечность на самом деле принесёт человечеству пользу[53]. Как и многие другие, Менгеле направился на запад, подальше от наступающих русских, и через десять дней оказался в концлагере Гросс-Розен, где оставался три недели. Но наступление русских было неумолимым, и Менгеле вскоре присоединился к отступающему немецкому армейскому подразделению, с которым оставался два месяца[54]. 2 мая подразделение прибыло в Сааз, где Менгеле посчастливилось встретить друга довоенных лет, доктора Отто-Ганса Калера, работавшего в полевом госпитале[55].

Доктор Калер обнаружил, что его старый друг находится в глубокой депрессии и открыто говорит о самоубийстве. В тот день по радио объявили о смерти Гитлера, и, по словам Калера: "Менгеле стал кричать, отказываясь верить сообщению о смерти фюрера"[56]. Менгеле также признался, что проводил отбор в Освенциме, но это откровение не остановило Калера, попросившего разрешение своего командира на то, чтобы его друг к ним присоединился[57]. В течение следующих нескольких дней все больше нервничающий Менгеле оставался с госпиталем, и за это время у него сложились некие отношения с медсестрой, которой он доверил свои ценные записи. Менгеле знал, что если его захватят и изучат эти записи, его непременно приговорят к смерти.

8 мая, в день капитуляции Германии, подразделение Менгеле расположилось лагерем в горах Эрцгебирге в Саксонии, примерно в 20 милях к северо-западу от Сааза. Эта территория, не оккупированная ни русскими, ни американцами, представляла собой необитаемую ничейную зону, хотя формально находилась под американским контролем. Менгеле был одним из 15.000 солдат, оказавшихся в этом подвешенном состоянии. В царившей там неразберихе он потерял своего защитника, доктора Калера, и обнаружил, что теперешние коллеги подозревают его в попытках скрыть своё настоящее имя. Их подозрения усиливались тем фактом, что нервничающий Менгеле не отличался умением оставаться незамеченным. Каждый день на перекличке он называл себя другим именем. "По всей видимости, он не помнил, какое имя назвал накануне, — вспоминал полковник Фриц Ульманн, — поэтому, должно быть, он использовал четыре или пять других имен. Он был скрытным, и я знал, что он должен быть из СС".[58].

Неудивительно, что Менгеле был так встревожен, ведь он знал, что его задержание — лишь вопрос времени. "Пока у нас была еда, нас беспокоило только то, когда этот район падет, — вспоминал Менгеле, —  Наконец, когда еды оставалось все меньше, а слухи о том, что русские скоро оккупируют этот район, усиливались, мы решили действовать"[59]. В середине июня подразделение решило прорваться в Баварию, поскольку та находилась в зоне американской оккупации. "С несколькими машинами и санитарной бригадой мы сформировали колонну, — сказал Менгеле, — и, обманув противника, нам удалось пройти мимо американцев. Мы обошли все их блокпосты и добрались до Баварии"[60]. Оказавшись глубоко в американской зоне оккупации, Менгеле и его подразделение вскоре были интернированы. Примерно 15 июня Менгеле был доставлен в лагерь для военнопленных Шауэнштайн, расположенный в 75 милях к северу от Нюрнберга, где он вновь встретил своего друга доктора Калера. Охрана лагеря и понятия не имела, какую крупную рыбу держит в руках, учитывая, что сама рыба назвалась "Йозефом Мемлингом"[61]. Это был не последний псевдоним, который использовал "Ангел смерти".

В Альтаусзе американцы продолжали арестовывать множество нацистов, нашедших убежище в этой небольшой альпийской деревне. Среди них был высокий, хорошо сложенный 37-летний австриец, гауптштурмфюрер СС Франц Штангль, скрывавшийся в доме полицейского, у которого он и его семья иногда проводили каникулы[62]. Штангль так и не узнал, как американцы его обнаружили, хотя он сильно подозревал в этом своего хозяина, утверждавшего, что предательство, должно быть, произошло по вине одного из его подчинённых. Штангля доставили в тюрьму города Бад-Ишль, расположенную примерно в 15 милях от места, где скрывался Эйхман[63]. Во время допроса Штангль, человек обладавший мягким голосом и хорошими манерами, признался, что он действительно является офицером СС и что во время войны занимался антипартизанскими операциями в Италии и Югославии. Возможно, он также рассказал американцам о своей роли специального офицера по снабжению в рамках масштабного проекта по укреплению полуострова Истрия, в котором участвовало около 500.000 рабочих. "Я отвечал за всё, — показал Штангль, — обувь, одежду, еду… Все, армия и СС, должны были мне помогать. У меня был документ, подписанный генералом, в котором говорилось: "Гауптштурмфюрер Штангль уполномочен действовать в форме или гражданской одежде, и все службы обязаны оказывать ему всяческую помощь в исполнении его приказа"". Штангль вспоминал, как в его подчинении служил человек, единственной обязанностью которого было перевозить сундуки, полные наличных денег, которые использовались для приобретения на чёрном рынке таких товаров, как бензин и ткани[64].

Чего вежливый Штангль никогда не рассказывал на допросах, так это то, чем он занимался в период с августа 1942 по август 1943 года. И это неудивительно, поскольку мало кто из людей охотно признает, что несёт ответственность за гибель 800.000 человек[65]. Но именно этим и занимался Штангль на полигоне в лесу примерно в 60 милях к северо-востоку от Варшавы, недалеко от деревни Треблинка[66]. Полигон был создан в июне или июле, а в 1942 году Треблинка стала одним из четырех лагерей смерти, созданных в рамках секретной операции Гиммлера "Reinhard" для массового истребления 2.284.000 польских евреев. В отличие от Освенцима, эти лагеря не являлись в первую очередь трудовыми, а их единственной целью было истребление тех, кто был заперт в гетто Варшавы, Люблина, Кракова и Львова. До операции "Reinhard" убийства в основном совершались айнзацгруппами — отрядами эсэсовцев, находившихся в состоянии алкогольного опьянения и просто расстреливавших всех евреев, которых они находили. Хотя айнзацгруппы убили около полумиллиона человек, их методы считались неэффективными и психологически травмирующими самих убийц. Лагеря же, подобные Треблинке, представляли собой способ упрощения решения "еврейского вопроса", а именно, массовое убийство в промышленных масштабах.

Как и любая другая "фабрика", Треблинка нуждалась в своих начальниках, мастерах и рабочей силе. В большинстве обществ найти мужчин и женщин готовых работать в таких местах было бы сложно, если не невозможно, но в нацистской Германии уже существовали квалифицированные кадры из тех, кто руководил предыдущей программой убийств — "Aktion T-4". Названная в честь виллы по адресу Тиргартенштрассе, 4 в Берлине, "Aktion T-4" была разработана летом 1939 года как программа по уничтожению в Германии людей неизлечимо больных психическими заболеваниями и, таким образом, подготовила палачей для будущих жертв войны[67]. "Aktion T-4", возглавляемая Филиппом Булером и доктором Карлом Брандтом, была санкционирована лично Гитлером с целью расширения "полномочий врачей, для предоставления пациентам, считающимся неизлечимыми, возможности принять милосердную смерть"[68]. В течение следующих двух лет 70.273 человека были убиты либо отравляющим газом, либо смертельной инъекцией в специальных центрах "эвтаназии", таких как замок Хартхайм, недалеко от Линца, примерно в 120 милях к западу от Вены[69].

Руководителем убийств в этом зловещем замке был Франц Штангль, назначенный туда начальником в ноябре 1940 года. Служивший в своей родной Австрии с 1931 года в полиции, Штангль быстро продвигался по карьерной лестнице. Он оставался верным нацистом даже тогда, когда нацистская партия была в Австрии запрещена, а аншлюс 1938 года только способствовал его продвижению по службе. Когда криминальрат (полицейское звание) Вернер предложил ему работу в "Aktion T-4", Штангль, по его словам, испытал некоторые сомнения. "Я… я потерял дар речи, — вспоминал он, — А потом наконец сказал, что не чувствую себя подходящим для этого задания […] Он ответил, что предвидел, такую реакцию, но я должен понимать, что само предложение этой работы свидетельствует об исключительном ко мне доверии"[70]. Вернер объяснил, что Штангль не будет лично совершать убийств, поскольку это дело врачей, но он должен будет отвечать за обеспечение безопасности и контроль за тем, чтобы убийства проводились "по правилам", или, как эвфемистически выразился криминальрат, "следить за соблюдением правил, касающихся соответствия пациентов критериям". Вернер продолжал успокаивать Штангля, говоря, что он не понесёт за это никакой ответственности, и что подобные мероприятия уже совершались на законных основаниях в Америке и России. Криминальрат добавил, что акция пойдёт на пользу населению в целом, поскольку она не только будет способствовать "расовой гигиене", но и сэкономит Рейху деньги. (К концу программы были составлены графики, показывающие, сколько денег сэкономит убийство 70.273 человек к 1951 году — около 885.439.800 рейхсмарок)[71]. Штангль согласился, и это решение направило его по пути, приведшего к тому, что он стал одним из самых известных убийц в истории. В отличие от своего соотечественника Адольфа Эйхмана, Штангль руководствовался не идеологическим антисемитизмом, а чувством долга выполнять приказы. Не будучи фанатиком, Штангль всегда утверждал, что он всего лишь полицейский, выполняющий свою работу. Если кто и ярко олицетворял банальность зла, так это Штангль.

Штангль утверждал, что находясь в Хартхайме  долгое время испытывал беспокойство по поводу своего нового назначения. "После первых двух-трёх дней я сказал Райхляйтнеру [другу и коллеге], что, кажется, не выдержу, — заявил Штангль, — Ведь к тому времени я узнал, что полицейского, занимавшего эту должность до меня, отстранили по его просьбе из-за проблем с желудком. Я тоже не мог есть — знаете, просто не мог"[72]. Однако, как добросовестный полицейский, Штангль продолжал исполнять свои обязанности и даже нашёл утешение у настоятельницы и священника, однажды пожаловавшихся ему, что 16-летнего мальчика с тяжелыми физическими недостатками не приняли в программу. "Как они могли отказать ему в избавлении от этой ужасной жизни?" — спросила монахиня. "Кто я такой, — рассуждал Штангль, — чтобы сомневаться в том, что делается?"[73]

Именно такой образ мышления, продемонстрированный Штанглем и другими руководителями "Aktion T-4", обеспечил им места в операции "Reinhard". Масштабы бойни в Треблинке были настолько велики, что Штанглю не потребовалось много времени, чтобы расчеловечить "груз"[74], который обрабатывала его фабрика. "Я редко различал их как отдельных людей, — говорил он. — Это всегда была огромная масса. Иногда я наблюдая за "трубой", видел их голыми, бегущими подгоняемыми хлыстам…"[75] Другим способом справиться с поставленной задачей, было просто напиться и любимым лекарством Штангля стал большой бокал бренди, выпиваемый перед сном.

Но никакое количество выпитого алкоголя не могло заглушить ужас творившийся в Треблинке. Для заключенных, многие из которых провели в лагере не более нескольких минут, прежде чем их отравили газом, эти сцены стали поистине адом. Один из выживших, Янкель Вирник, писал:

Только по прибытии до нас дошла ужасная правда. Лагерный двор был усеян трупами, некоторые в одежде, другие голые. Их чёрные и распухшие лица были искажены от страха и ужаса, глаза широко открыты, языки высунуты, черепа раздроблены, тела изуродованы. И повсюду была кровь, кровь наших детей, наших братьев и сестер, наших отцов и матерей[76].

Другой свидетель, польский железнодорожник Францишек Забецки, привел примеры крайней жестокости:

Одна мать выбросила из вагона маленького ребёнка, завернутого в подушку, крича: "Возьми все мои деньги, чтобы присмотреть за ним!". Тут в мгновение ока подбежал эсэсовец, развернул подушку, схватил ребёнка за ноги и ударил его головой о колесо вагона. Это произошло на глазах у матери, которая кричала от боли[77].

Штанглю поручили "улучшить" ситуацию, сделав так, чтобы "груз" не имел ни малейшего представления о своей участи. Жертвы вскоре оказывались на фальшивой железнодорожной станции с поддельными расписаниями и клумбами цветов. После выгрузки евреев немедленно разделяли по половому признаку, а их ценности конфисковывали. Женщин и детей отправляли налево, а мужчин — направо. Женщин загоняли в барак, где они должны были раздеться догола, прежде чем их проводили по тропинке, обнесенной с обеих сторон колючей проволокой — той самой "трубе", за которой наблюдал Штангль. "Эта тропинка вела через небольшую рощу к зданию, в котором находилась газовая камера, — писал Авраам Якоб Кржепицкий, сбежавший из Треблинки в сентябре 1942 года. — Всего через несколько минут мы услышали их ужасные крики, но ничего не видели, потому что деревья загораживали нам обзор"[78]. С мужчинами поступали аналогичным образом. Штангль гордился эффективностью своей "фабрики". "Такова была система, — говорил он, — Это сработало. И, поскольку это сработало, это было необратимо"[79].

Штангль ничего не рассказывал о Треблинке своим тюремщикам в Бад-Ишль в мае 1945 года. Он также ничего не рассказал ни своим трём дочерями, ни своей жене Терезе, навестившей его в тюрьме, где он содержался не американцами, а своими соотечественниками. "Мы мало разговаривали, — вспоминала Тереза Штангль, — но, по крайней мере, он был жив. Тюрьма, где он находился, была ужасна. Я никогда её не видела, но он мне рассказывал, что это была настоящая клетка"[80]. В июле Штангля перевели в лагерь для военнопленных Глазенбах в 5 милях к югу от Зальцбурга, где он был лишь одним из 20.000 заключенных[81]. Условия в лагере были немногим лучше, чем в Бад-Ишль, и Штанглю приходилось спать на полу без одеял. "Долгое время было довольно тяжело", — вспоминал Штангль"[82].

Внимательные заключенные в Глазенбахе могли заметить небольшое здание, расположенное на горном хребте примерно в 10 милях к югу. То было "Орлиное гнездо" — шале, построенное на высоте 1.834 метров на горе Кельштайн в качестве официального подарка Адольфу Гитлеру на его 50-летие. Сам фюрер редко посещал "Орлиное гнездо" и предпочитал останавливаться в своём знаменитом комплексе Бергхоф, расположенном ниже по склону. Заказчиком шале был Мартин Борман, за время войны ставший одним из самых влиятельных людей в Третьем рейхе.

Родившийся в 1900 году, Борман в конце Первой мировой войны служил артиллеристом и как и многие германские военные чувствовал себя преданным, когда Германия капитулировала. Вернувшись с фронта, он устроился управляющим имением, и, как и многие разочарованные бывшие солдаты, вступил в ультраправое формирование "Freikorps" ("Добровольческий корпус"), сулившее "помочь освободить Германию от предателей, ударивших ей в спину". Хотя Борман во время войны никогда не участвовал в боевых действиях, он, казалось, был полон решимости доказать, что он человек дела, и в 1923 году принял участие в убийстве немецкого коммуниста Вальтера Кадоу, учителя начальной школы, обвиненного в предательстве члена "Freikorps" действовавшего в оккупированном французами Руре. Сообщником Бормана в убийстве стал Рудольф Хёсс, позже "прославившийся" как комендант Освенцима. В марте 1924 года оба были осуждены, но Борман получил очень мягкий приговор — год тюремного заключения в Лейпциге. После освобождения Борман вступил в нацистскую партию, где его бюрократические способности позволили ему добиться успеха. К 1928 году он стал партийным функционером в Тюрингии, а уже в следующем году его брак с Гердой Бах был заключен в присутствии самого Гитлера, согласившегося также стать крестным отцом их первенца.

Карьера Бормана в партии пошла на взлёт после прихода нацистов к власти в январе 1933 года. В июле того же года он был назначен начальником штаба заместителя лидера партии Рудольфа Гесса. В октябре он стал рейхсляйтером (высшим партийным руководителем), а в ноябре — депутатом Рейхстага. Однако настоящий пик для Бормана наступил в мае 1941 года, когда Рудольф Гесс совершил свой таинственный перелёт в Шотландию. Гесс, заместитель лидера нацистской партии и один из самых давних и преданных сторонников Гитлера, по мере продолжения войны, оказался отстранен фюрером от дел. Отчаянно пытаясь вернуть расположение своего господина, Гесс полетел в Шотландию, по-видимому, для того, чтобы убедить Георга VI выступить посредником в заключении мирного договора между Великобританией и Германией. Поскольку его арестовали почти сразу после приземления на парашюте, миссия Гесса была расценена как нацистами, так и британцами как поступок безумца. В течение двух дней после исчезновения Гесса Гитлер упразднил должность заместителя лидера партии и назначил Бормана главой партийной канцелярии. Эта должность не только дала Борману прямой доступ к Гитлеру, но и сделала его своего рода "привратником", через которого большинство посетителей должны были пройти, чтобы увидеть фюрера. Борман настолько получил выгоду из бегства Гесса, что некоторые в партии предполагали, что именно Борман подтолкнул его к этому безумному шагу[83]. Какова бы ни была правда, "Коричневый кардинал" проявил себя как мастер политических интриг участвуя в междоусобицах потрясавших нацистскую партию. По мере того как здоровье Гитлера и его связь с реальностью ослабевали, власть Бормана выросла до такой степени, что его часто считали де-факто лидером Германии[84].

С виду Борман выглядел внушительно-воинственным, что пугало многих его соперников. Невысокий и коренастый, он был полной противоположностью так называемой арийской модели, которую нацистское государство навязывало своим гражданам. "Его голова всегда была немного выдвинута вперёд и слегка наклонена в сторону, — вспоминал один высокопоставленный нацист, — а лицо с проницательными глаза напоминало лицо боксера, наступающего на своего противника. Пальцы на руках у него были короткие и толстые, покрытые чёрными волосами"[85]. Борман также обладал острым умом и умел облекать огромный объем сложной информации в форму, легко усваиваемую Гитлером. Подобно типичным макиавеллистским государственным служащим, отчёты Бормана для фюрера содержали уже неявные решения, которые Гитлер затем мог принять, выдавая их за свои собственные. Власть Бормана раздражала многих других нацистов, но, похоже, они мало что могли с этим сделать. "Фюрер настолько привык к Борману, что умалить его влияние было крайне сложно, — сокрушался Гиммлер, — Надеюсь, мне удастся перехитрить его, не увольняя. Он был повинен во многих ошибочных решениях фюрера"[86].

Но Борман был не просто "Коричневым кардиналом", анонимным бюрократом, винтиком в нацистской машине. Такой образ скрывает тот факт, что и на его руках была кровь миллионов. 9 октября 1942 года Борман подписал указ, о том, что "окончательное искоренение евреев на территорий Великой Германии больше не может осуществляться путем эмиграции, а только путем применения безжалостной силы в специальных лагерях на Востоке"[87]. Он был столь же жесток и по отношению к славянам, которых рассматривал лишь как источник рабского труда. "Если они перестанут нам быть нужны, пусть умирают, — писал он в меморандуме в августе 1942 года, — Славянская плодовитость для нас кране нежелательна"[88]. Как позже заметил Альберт Шпеер, "даже среди стольких безжалостных людей он выделялся своей жестокостью и грубостью". Более того, Шпеер добавил, что "у него не было элементарной культуры, которая могла бы наложить на него некоторые ограничения"[89].

Борману, возможно, не хватало утонченности, но он компенсировал это обилием финансовой смекалки. Именно Борман обеспечил Гитлеру авторские отчисления каждый раз, когда его лицо использовалось на почтовой марке. Естественно, это принесло ему миллионы рейхсмарок. Борман также учредил "Фонд Адольфа Гитлера для немецкой промышленности", который "поощрял" руководителей предприятий, выигравших от экономического бума, делать фюреру "добровольные" пожертвования. Хотя у других партийных лидеров были антологичные идеи, Борман издал указ, дающий ему монополию на такую деятельность. Чтобы развеять любые жалобы, часть пожертвований передалась высокопоставленным нацистским деятелям, таким как гауляйтеры и рейхсляйтеры, ценившим щедрость Бормана, что ещё больше укрепляло власть главы партийной канцелярии[90].

Борман также активно использовал свои познания в финансовой сфере, когда ход войны повернулся против Германии. По слухам, в конце 1943 года он создал организацию под названием "Hacke" ("Кирка"), которая была настолько секретной, что о ней не знали даже Гитлер и Гиммлер. Целью "Hacke" стала подготовка к неизбежному поражению Германии, и накоплению как можно большего средств для будущего возрождения нацизма. Нацистские вклады, по-видимому, были размещены в банках Испании, Португалии, Аргентины, Японии и Италии, и к 1944 году, как считается, "Hacke" контролировала около 500 миллионов долларов, большая часть которых была получена от жертв концлагерей. Согласно плану Бормана, информация о "Hacke" была доступна лишь 35 высокопоставленным нацистам, среди которых были глава гестапо Генрих Мюллер; Альберт Форстер, гауляйтер Данцига; и, вполне возможно, Эрнст Кальтенбруннер[91]. Однако, как говорят, планы "Hacke" потерпели сокрушительный провал, поскольку о них узнала советская разведка. В ходе операции, проведенной генералом Виктором Абакумовым, членов "Hacke" шантажировали, заставляя работать на Советы под угрозой доноса Гиммлеру и Гитлеру[92]. Сам "Коричневый кардинал", возможно, был одним из них. Некоторые высокопоставленные нацисты, такие как Вальтер Шелленберг, считали, что Борман мог быть даже добровольным осведомителем Сталина. "В 1945 году, — писал Шелленберг, — имея очень четкое представление об общей ситуации, а также об опасностях своего положения, [Борман] был одним из тех, кто предпринял решительную попытку перейти в восточный лагерь"[93]. Некоторые другие нацисты в разведывательной сфере также считали, что Борман работал на Советы. В какой-то момент во время войны генерал-майор Рейнхард Гелен и адмирал Вильгельм Канарис встретились, чтобы обсудить утечку секретной информации через советскую шпионскую сеть "Красная капелла". Они сошлись во мнении, что начальным источником этой информации мог быть только Борман[94]. К концу войны было много подобных предположений о нелояльности Бормана, и с тех пор появилось множество "доказательств", свидетельствующих о его двуличии[95]. Однако никаких известных доказательств в поддержку этого нет, как нет и достаточных оснований для существования тайной организации "Hacke", за исключением отчёта сомнительной достоверности, предоставленного ЦРУ в начале 1960-х годов, авторство которого до сих пор засекречено[96].

Была ли "Hacke" или нет, но Борман, как и многие нацисты, безусловно, готовился к послевоенному периоду. 10 августа 1944 года группа немецких промышленников по просьбе Бормана собралась в отеле "Мезон Руж" в Страсбурге[97], чтобы обсудить будущее немецкой промышленности после поражения. Хотя Борман не присутствовал на встрече, один из его представителей сообщил высокопоставленным служащим таких фирм, как "Крупп", "Мессершмитт" и "Фольксваген", что экспорт капитала из нацистской Германии теперь разрешен, и что промышленникам следует "экспортировать как можно больше своего капитала, под которым подразумеваются деньги, облигации, патенты, ученые и администраторы"[98]. Проще говоря это означало: "Выведите как можно больше своих денег, и выведите их быстро". Руководителям предприятий также дали совет по более деликатному вопросу. Представитель Бормана заявил собравшимся, что "нацистская партия осознаёт, что после поражения Германии, некоторые из её самых известных лидеров будут осуждены как военные преступники. Однако в сотрудничестве с промышленниками она организует трудоустройство своих менее заметных, но наиболее важных членов на различные немецкие заводы в качестве инженеров или сотрудников научно-исследовательских и конструкторских бюро"[99].

После встречи промышленники последовали данному совету и создали сотни компаний по всему миру: 58 в Португалии, 35 в Турции, 98 в Аргентине, 214 в Швейцарии, 112 в Испании и 233 в других странах[100]. Однако такие перемещения капитала не остались незамеченными. 13 февраля 1945 года бригадный генерал У. У. Т. Торр, британский военный атташе в Мадриде, написал в MI3 (Military Intelligence Section 3), военную разведслужбу, собиравшую информацию о Европе, Прибалтике, Скандинавии и СССР,[101] предупреждая о "немецких приготовлениях к послевоенной деятельности в Испании":

Становится все более очевидным, что немцы, понимая неизбежность поражения, сделают все возможное, чтобы подготовить в Испании некую тайную организацию, чтобы, если что-то случится с их официальным представительством и известными коммерческими интересами в результате мирных условий союзников, у них все равно оставались бы какие-то секретные средства для продвижения своих интересов, поддержания контактов и общей подготовки к тому дню, когда они снова смогут открыто заявить о себе как о промышленной и военной державе. […] Благодаря одному из моих лучших источников мне недавно удалось узнать некоторые подробности о двух группах, занимающихся именно той деятельностью, которая описана выше[102].

К 17 апреля британцы подсчитали, что "общая сумма немецких активов, недавно переданных Испании, составляет приблизительно 800.000.000 песет"[103]. Неясно, был ли Мартин Борман непосредственно ответственен за всю эту деятельность, но чем бы он ни занимался, он определенно не докладывал об этом Гиммлеру. После своего пленения Артур Шайдлер рассказал на допросе, что в конце апреля Кальтенбруннер получил телеграмму от Гиммлера, в которой говорилось: "Борман дал вам задания. В чём они заключаются?"[104] Эти "задания" вполне могли быть связаны с тем, что Борман отправил одного из своих помощников, доктора Гельмута фон Гуммеля, в Зальцбург с 5-ю миллионами долларов в золоте для финансирования последней битвы против союзников[105].

В последние дни в бункере Гитлера высокопоставленные лица всё ещё занимались политикой, но один человек перехитрил их всех — Борман. Его главенствующее положение драматически раскрылось в битве характеров с Германом Герингом. Днём 23 апреля из Берхтесгадена пришла телеграмма от Геринга. Рейхсмаршал поинтересовался, не был ли Гитлер, оказавшись теперь в ловушке в своём бункере, фактически выведен из строя как фюрер. Если бы это было так, то, по словам Геринга, к 22:00 он готов принять власть в соответствии с указом от 29 июня 1941 года, провозглашавшем его преемником Гитлера[106]. Борман передал телеграмму Гитлеру, сообщив, что Геринг готовит государственный переворот, но Гитлер, казалось, был относительно спокоен и отправил Герингу телеграмму, в которой говорилось, что он не должен предпринимать никаких самостоятельных действий[107]. Вторая телеграмма от Геринга пришла в шесть часов, и была адресована Иоахиму фон Риббентропу с вызовом его в Берхтесгаден, как только истечет 22:00. Борман передал это сообщение Гитлеру, настаивая на том, что это доказательство предательства Геринга. Затем Гитлер погрузился в один из своих слишком частых приступов ярости, свидетелем которого стал Альберт Шпеер. "Гитлер был необычайно взволнован содержанием телеграммы, — вспоминал Шпеер, — и совершенно ясно выразил своё мнение о Геринге. Он сказал, что уже некоторое время знал, что Геринг ему нелоялен, что он коррумпирован и что он наркоман"[108].

Борман попытался воспользоваться моментом, чтобы ликвидировать человека, стоявшего между ним и главой государства. Он сказал Гитлеру, что Геринга следует расстрелять, но Гитлер не согласился. Однако Гитлер согласился с тем, что Геринга следует отстранить от всех его должностей и лишить его права на преемственность. Борман составил телеграмму, которую Гитлер одобрил, и она была отправлена. Однако Борман также отправил ещё одну телеграмму, приказывая СС арестовать Геринга и его советников за государственную измену. "Вы ответите за это своими жизнями", — говорилось в телеграмме. Сразу после полуночи приказы были выполнены, и на следующее утро было объявлено, что Геринг подал в отставку по состоянию здоровья. Борман в очередной раз доказал, что является непревзойденным интриганом[109].

Тем не менее, этот человек не был машиной, и находясь в бункере он тоже стал сдавать. Как и многие, Борман искал утешения в алкоголе и часто на верхнем этаже бункера топил свои тревоги в спиртном в компании генералов Кребса и Бургдорфа[110]. Он тосковал по жене Герде и девяти детям, находившимся в сотнях миль к югу, в Оберзальцбурге. За несколько недель до этого он написал Герде своё последнее письмо, в котором призывал её "быть здоровой, сильной и храброй" и назвал её "лучшей матерью, которую я только мог бы пожелать своим детям". Закончил своё письмо Борман в торжественном вагнеровский тоне: "И если нам суждено, подобно древним нибелунгам, погибнуть в чертогах короля Аттилы, то мы пойдём на смерть с гордостью и высоко поднятой головой!"[111]

Но в отличие от Гитлера, отравившегося и застрелившегося 30 апреля, и Геббельса, покончившего с собой вечером 1 мая, Борман умирать не собирался. Он видел, как труп Гитлера облитый бензином охватывало пламя, и стал свидетелем его завещания, но для себя от такой участи не желал. Даже после смерти Гитлера он продолжал строить планы и отчаянно пытался добраться до города Плён на севере Германии, чтобы лично сообщить новому президенту страны, гросс-адмиралу Карлу Дёницу, о смерти фюрера. Преодолеть 200 миль до Плёна было непросто, но Борман был полон решимости оказаться в новом центре власти. Бункер фюрера быстро превращался в скопище перепуганных, пьяных и готовых к самоубийству людей. Борман и сам прекрасно понимал сложность ситуации, поскольку отправил жене телеграмму: "Всё потеряно. Я никогда отсюда не выберусь. Позаботься о детях"[112].

Но все же, в ночь на 1 мая, Борман решил покинуть бункер. Хотя формально он командовал разношерстной группой беглецов, среди собравшихся царил полный раздрай[113]. План побега состоял в том, чтобы разделиться на группы, каждая из которых направилась бы на север по ветке метро до станции Фридрихштрассе. Там беглецы должны были выйти на поверхность и попытаться пересечь реку Шпрее по мосту Видендаммер, пробраться через русские позиции и направиться на северо-запад к своего рода свободе. Одетый в форму генерала СС, Борман покинул бункер в составе третьей группы вместе с Вернером Науманном, недавно назначенным главой того, что осталось от министерства пропаганды, и Хансом Бауром, пилотом Гитлера[114]. Сцена в темноте метро выглядела апокалиптической: повсюду валялись мертвые и раненые, окруженные грудами военного хлама, такого как ящики с боеприпасами, униформа и противогазы. Это был мрачный, зловонный хаос, и Борман, как один из лидеров жестокого и бандитского режима, был за все это частично ответственен.

В подземной неразберихе группы разделились. Беглецы пробирались сквозь темноту в основном поодиночке, и к тому времени, как они выбрались из руин над станцией Фридрихштрассе, они подверглись опасности обстрела со стороны русских позиций. Борман пробежал несколько сотен футов на север по Фридрихштрассе до моста Видендаммер, где наткнулся на противотанковое заграждение, преградившее ему путь. Он перебрался в Адмиралтейский дворец к югу от моста, где вскоре собралась новая группа, состоящая из него самого, Науманна, личного врача Гитлера Людвига Штумпфеггера, лидера гитлерюгенда Артура Аксманна, водителя Гитлера Эриха Кемпке и нескольких других[115]. Было около 3-х часов утра 2 мая, и группа оказалась в тупике. Однако вскоре явилось спасение в виде полудюжины танков и нескольких бронемашин, которым было приказано прорвать заграждение и тем самым позволить нацистам бежать. Науманн расположился на крыше одного из танков, а Борман и Штумпфеггер — непосредственно за ним[116]. Танку удалось прорваться через заграждение и достичь перекрестка с Цигельштрассе к северу от моста, но там удача Бормана покинула. В танк попал снаряд из "Панцерфауста", разнеся его вдребезги. "Я увидел яркую вспышку, — вспоминал Эрих Кемпке, — и упал на землю, где и остался лежать без сознания. Моё последнее впечатление было таким: доктор Науманн, Борман и доктор Штумпфеггер упали вместе и так и остались лежать"[117].

Чудесным образом трое беглецов избежали серьёзных ранений, и, придя в себя, перебрались обратно на северный берег Шпрее. Оттуда они и ещё несколько человек поспешили на северо-запад по наземной железной дороге к станции Леертер, расположенной примерно в трёх четвертях мили. Здесь Штумпфеггер и Борман решили покинуть группу и направились на восток по Инвалиденштрассе. Остальные же решили двинуться на запад, и многим удалось спастись. Однако Артур Аксманн наткнулся на русский патруль и развернулся, чтобы последовать за Борманом и Штумпфеггером, но через несколько минут обнаружил, что они уже были мертвы. Их тела лежали лицом вверх в лунном свете за железнодорожным мостом, и, по словам Аксманна, видимых признаков ранений не было. Из-за обстрела русской артиллерии у однорукого Аксманна не было времени осмотреть тела, но он предположил, что они были застрелены в спину[118].

Аксманн провел следующие семь месяцев в укрытии под именем "Эрик Зиверт", прежде чем был в декабре задержан. Вряд ли в то время у него был доступ к газете New York Times, но если бы он открыл экземпляр, датированный двумя днями после его побега, он был бы удивлен, увидев, что человек, которого он видел мертвым, сейчас, вероятно, находится в Праге[119]. Чуть более месяца спустя, 11 июня, Аксманн, возможно, услышал сообщение, переданное по пражскому радио, о том, что Борман был пойман и предстанет перед судом[120]. Он бы не поверил ни этому, ни аналогичному заявлению, сделанному в тот же вечер по контролируемому Советским Союзом берлинскому радио[121]. Он также с недоверием отнесся бы к утверждению антинацистского журналиста Генриха Лиенау, заявившего, что в начале того же месяца он ехал в одном купе с Борманом в поезде из Люнебурга во Фленсбург[122]. 2 августа американские следователи по военным преступлениям объявили, что у них есть доказательства того, что Борман на самом деле жив и может находиться в руках русских[123]. Британцы подозревали то же самое, и имя Бормана появилось в списке преступников, возможно, удерживаемых советскими властями, составленном военным чиновником министерства иностранных дел[124]. В конце августа русские обвинили британцев и американцев в укрывательстве Бормана, что британцы категорически отрицали[125]. В начале сентября распространились слухи, что Борман на самом деле сбежал в мае на 90-футовой "роскошной яхте из красного дерева" из Глюкштадта близ Гамбурга, причём в компании не кого иного, как самого Гитлера[126]. К моменту поимки Аксманна было ещё несколько сообщений о том, что Бормана видели живым, а кульминацией всего этого стало — по крайней мере, в том году — объявление чехов о том, что Борман был арестован британцами в канун Нового года. Британцы ответили, что арестовали фермера из Ноймюнстера по имени Мариус, который был похож на Бормана, и, вероятно, именно в этом и заключается путаница[127]. Однако несчастный Мариус не был Борманом, но, подобно человеку в поезде едущем во Фленсбург, он станет одним из многих "Мартинов Борманов", которых будут видеть по всему миру в течение следующих пяти десятилетий.

Борман был не единственным высокопоставленным нацистом, чье местонахождение постоянно становилось предметом спекуляций. Одним из наиболее значимых был группенфюрер СС Генрих Мюллер, с 1939 года возглавлявший гестапо. В последний раз его видели в бункере Гитлера 1 мая. 44-летний Мюллер, как и Борман, подозревался нацистами, такими как Шелленберг, в смене своих политических взглядов. В своих мемуарах Шелленберг рассказывал, как они с Мюллером однажды выпили после конференции весной 1943 года, на которой Мюллер открыто выразил своё восхищение Советским Союзом. "Национал-социализм — это не что иное, как навоз в этой духовной пустыне, — сказал ему Мюллер. — В противоположность этому, в России развивается единая и по-настоящему бескомпромиссная духовная и биологическая сила"[128]. Такие слова удивили Шелленберга, поскольку Мюллер энергично боролся против Советов и сумел склонить многих членов "Красной капеллы" к отправке дезинформации своим советским хозяевам[129]. Но Шелленберг, по его собственному признанию, "открытой враждовал" с Мюллером,[130] и не исключено, что он рассматривал свои мемуары как возможность очернить своего бывшего соперника. Другие нацисты, такие как Кальтенбруннер и подчинённый Мюллера Хайнц Паннвиц, считали утверждение о том, что Мюллер был советским агентом, "абсолютно абсурдным"[131].

Кому бы ни был верен Мюллер, вероятно, он унес это с собой в могилу в мае 1945 года. Однако неясно, как он умер, поскольку три свидетеля, видевшие его тело, говорят о трёх разных местах. Одним из свидетелей был Фриц Леопольд, сотрудник берлинского морга, заявивший, что тело начальника гестапо было найдено в штаб-квартире RSXA и перевезено на кладбище в западном секторе Берлина. Это было признано официальной версией, и семья Мюллера установила на этом месте надгробный обелиск. Вторая версия была выдвинута подчинённым Мюллера Хайнцем Паннвицем, попавшим в плен к русским. Во время допросов ему сообщили: "Ваш начальник мертв". Советы утверждали, что тело Мюллера было найдено в метро недалеко от Рейхсканцелярии с пулей в голове. Третья версия принадлежит Вальтеру Людерсу, участвовавшему в похоронной операции летом 1945 года. Людерс утверждал, что его группа обнаружила тело, одетое в форму группенфюрера СС, в саду канцелярии. У трупа была рана на спине, а в кармане формы Людерс нашёл документы, удостоверяющие личность Мюллера. Затем тело было захоронено в братской могиле на старом еврейском кладбище в советском секторе Берлина[132]. Из этих трёх версий наиболее правдоподобной является версия Людерса. Несколько свидетелей заявили, что Мюллер решил остаться в канцелярии и категорически отказывался бежать с одной из групп Бормана. "Мы точно знаем методы русских, — сказал Мюллер личному пилоту Гитлера Хансу Бауру, — И у меня нет ни малейшего намерения… попасть к ним в плен". Другой свидетель утверждал, что Мюллер сказал ему: "Режим пал, и… я тоже паду"[133]. Для "неприметного маленького человека"[134], Мюллера в последующие десятилетия видели удивительно часто. Он стал человеком многих профессий — туристическим гидом в Бразилии, владельцем хозяйственного магазина в той же стране, панамцем, советским агентом, чешским агентом и даже албанским полицейским чиновником[135].

Даже если Мюллер и не перешел на другую сторону, многие офицеры гестапо это сделали. Самым известным из них был человек, отправивший в 20:10 6 апреля 1944 года следующую телеграмму из Лиона в парижское отделение отдела IVB RSXA — Управления по делам евреев.

Лион № 5269, 04.06.1944, 20:10 — FI

В BdS — Отдел IV B — Париж

Re: Еврейский детский дом в регионе Изьё, департамента Эн

Предыдущая запись: Нет

Сегодня утром был проведен обыск в еврейском детском доме "Колония Энфан" в Изьё, Эн. Всего был задержан 41 ребёнок в возрасте от 3 до 13 лет. Кроме того, был арестован весь еврейский персонал, 10 человек, включая 5 женщин. Наличные деньги и другие ценности изъять не удалось. Транспортировка в Дранси состоится 04.07.1944.

Командир СиПо-СД (Полиции безопасности-Службы безопасности) Лион

Отдел IVB 61/43[136]

В ту ночь 44 ребёнка были заключены в форт Монлюк в Лионе, где их подвергли допросу. На следующий день, в Страстную пятницу, их в наручниках отправили на обычном пассажирском поезде в транзитный лагерь Дранси под Парижем. Там они присоединились к нескольким сотням других французских евреев, с тревогой ожидавших, куда их отправят дальше. Большинству детей не пришлось долго ждать, потому что неделю спустя 34 из них были посажены на поезд, направлявшийся на восток. Вечером 15 апреля поезд прибыл в пункт назначения — Освенцим. Всех их в ту же ночь отравили газом. Оставшиеся 10 детей последовали за ними в последующих конвоях. Все они тоже были отравлены газом[137].

Телеграмму подписал оберштурмфюрер СС (первый лейтенант) Клаус Барбье, с 11 ноября 1942 года служивший в лионском гестапо[138]. За время своего пребывания в третьем по величине городе Франции Барбье в борьбе с Сопротивлением заработал репутацию крайне жестокого человека. Одной из его жертв был Морис Бонде, арестованный в июле 1943 года. "Он без колебаний избивал меня, — вспоминал Бонде, — и подстрекал других делать то же самое. Когда я был без сознания, он затолкал меня в ванну наполненную льдом, затем снова ударил дубинкой и вколол мне кислоту в мочевой пузырь. Ему действительно очень нравились чужие страдания…"[139] Другой участник Сопротивления, Марион Бландон, также подверглась пыткам со стороны Барбье. "Хуже всего он со мной поступил, когда протыкал мне грудную клетку трехдюймовыми иглами и вводил их в легкие, — сказала Бландон, — Я часто падала в обморок, и он выбрасывал меня в коридор, чтобы я пришла в себя. Я притворялась, что потеряла сознание, и видела, как он подвергал других ещё более жестоким пыткам"[140]. Бландон видела, как женщин раздевали и избивали, а одна при этом держала на руках своего 3-летнего ребёнка. Другую "заставляли подчиняться" овчарке Барбье. Бландон также видела, как Барбье убивал, и вспоминала, как офицер гестапо смеялся, когда однажды выстрелил заключенному в затылок, отчего голова мужчины раскололась, а его тело скатилось вниз по лестнице "как кролик".

Барбье не чурался пытать и детей. Симоне Лагранж было 13 лет, когда 6 июня 1944 года её и её родителей арестовали за "преступление" быть евреями. Преданная невесткой консьержа, семья Лагранж была допрошена Барбье, при этом гладившим кошку. "Я наивно полагала, что такой человек не может быть жестоким, — подумала Симона, — У него была довольно дружелюбная улыбка. Он остановился и оглядел моего отца с ног до головы, потом посмотрел на мою мать и сказал, что она красивая. Затем он повернулся к моей матери и сказал: "Ваша дочка красивая! Она ваш единственный ребёнок?"" Моя мать ответила: "Нет, у меня есть двое младших"". Барбье спросил, где они, но мадам Лагранж действительно не знала, так как их эвакуировали в сельскую местность из-за регулярных бомбардировок Лиона. Естественно, Барбье ей не поверил и снова обратил внимание на юную Симону. Она тоже отрицала, что знает, где находятся её брат и сестра. "Он тут же перестал изображать из себя "доброго полицейского", — вспоминала Симона. — Он опустил кошку на землю, вернулся ко мне, сорвал с меня сетку для волос, обмотал мои волосы вокруг руки и сильно потянул. Мой отец подался вперёд, но охранник СС приставил пистолет к его животу, что заставило моего отца отступить". Барбье продолжал повторять свой вопрос, и каждый раз, когда Симона не отвечала, он сбивал её с ног, а затем поднимал за волосы. "Я не помню, кричала ли я, — сказала Симона, — я помню только силу ударов. Я помню, как этот довольно спокойный мужчина вдруг начал кричать без всякой причины. Мне было очень страшно"[141].

И у Симоны были веские причины для страха. Барбье отправил её семью в Освенцим, где мать Симоны была отравлена газом. Она и её отец пережили лагерь, и ближе к концу войны Симона оказалась в составе колонны заключённых форсированным маршем отправленным подальше от наступающих русских. В какой-то момент она увидела своего отца, которого не видела целый год, и спросила охранника, могут ли они пойти вместе. Охранник согласился, но перед тем, как они успели обняться, охранник заставил месье Лагранжа встать на колени, а затем выстрелил ему в голову. "Не Барбье всадил нам пули в головы, — сказала Симона, — но он отправил нас в этот ад"[142].

Барбье также был организатором массовых убийств. Утром 20 августа 1944 года 120 заключенных были собраны во дворе форта Монлюк. Затем их связали, посадили в два автобуса и отвезли на 6 миль к югу, в заброшенное здание с видом на город Сен-Жени-Лаваль. Заключенных отвели на первый этаж здания, где каждому из них выстрелили в шею. Французский коллаборационист Макс Пайо стал свидетелем этой бойни. "В этот момент заключенных заставили забраться на кучу тел своих товарищей по несчастью, — вспоминал он. — Кровь лилась потоками, и я отчётливо слышал, как жертвы падали во время казни"[143]. По мере того как куча становилась выше, палачам приходилось подниматься по ней, чтобы прикончить тех, кого они не убили с первого раза. После того как все было кончено, немцы подожгли трупы. Пока горело пламя, палачи нашли женщину, которую случайно пощадили. "Она стояла у окна и умоляла о пощаде, — сказал Пайо. — В ответ на это в неё полетел град пуль… её застывшее лицо часто снится мне в ночных кошмарах, затем температура повышается и её лицо плавится как воск". После убийств, прежде чем взорвать здание, гестаповцы подняли за свой успех бокалы с шампанским. Взрыв усеял сады в Сен-Жени-Лаваль человеческими останками[144]. Когда французское Сопротивление узнало о произошедшей бойне, оно расстреляло около 80-и немецких солдат, удерживавшихся в плену[145].

Самым большим успехом Барбье в борьбе против Сопротивления стал арест Жана Мулена, одного из самых высокопоставленных командиров Тайной армии (Armée Secrète, подпольной военной организации в рядах французского Сопротивления). Бывший префект департамента Эр-э-Луар, Мулен был отстранен от должности правительством Виши за отказ уволить мэров городов имевших левые взгляда. В 1941 году он присоединился к Сопротивлению и вскоре стал одной из его ведущих фигур, получив от генерала де Голля приказ объединить разрозненные группы, такие как "Борьба" ("Combat"), "Освобождение" ("Libération") и "Вольный стрелок" ("Le Franc‑Tireur")[146]. 21 июня 1943 года Мулен созвал собрание девяти лидеров Сопротивления для обсуждения недавнего ареста в Париже генерала Шарля Делестрена, командира Тайной армии. Группа собралась на втором этаже дома доктора Фредерика Дюгужона в центре Калюир-э-Кюир, северного пригорода Лиона. Начало собрания было запланировано на 14:00, однако Мулен прибыл только в 14:45. Поскольку секретарь Дюгужона подумала, что он пациент, она попросила Мулена присесть в зале ожидания на первом этаже. Несколько минут спустя один из членов Сопротивления, Анри Обри, заметил из окна что-то неладное. "Внезапно садовая калитка заскрипела на петлях, — вспоминал Обри, — и я увидел, как через неё хлынула толпа мужчин в кожаных куртках. Я успел только встать и крикнуть: "Нам конец… ублюдки… Гестапо!""[147] Через несколько секунд в комнату ворвались немцы во главе с Барбье, с автоматом в руках. "Он набросился на меня, — сказал Обри. — Через несколько секунд меня ударили по лицу, я ударился головой о стену, а запястья заковали в наручники за спиной"[148].

Задержанных спустили вниз, где они увидели, что Мулен тоже схвачен. Однако Мулен настаивал, что он тут ни причём и говорил, что он всего лишь пациент по имени "Жан Мартель". Тем не менее, Барбье забрал его вместе с остальными на допрос в Школу здоровья (École de santé, учебно-просветительское заведение), где Мулен подвергся со стороны Барбье пыткам и истязаниям. Один из заключенных был шокирован тем, в каком состоянии вскоре оказался Мулен. "Он потерял сознание, — показал Кристиан Пино, — его глаза были впалыми, словно вдавленными в голову. На виске у него была уродливая синеватая рана. Из его распухших губ вырвался тихий стон"[149]. Доктор Дюгужон вспоминал, что видел, как Мулена тащили двое охранников, поскольку тот не мог идти сам[150]. Однако Мулену удалось сохранить бодрость духа, и в какой-то момент, после того как Барбье потребовал от него составить схему сетей Сопротивления, Мулен вместо этого нарисовал гротескную карикатуру на своего мучителя[151]. Тем не менее, Мулен или кто-то из его товарищей сломался, и когда Барбье оценил размер рыбы, попавшей в его сети, он отвез свой улов в Париж[152]. Там Барбье представил почти находящегося в коме Мулена Карлу Бёмельбургу, главе гестапо во Франции, который был крайне недоволен состоянием заключенного, неспособного даже что-либо сказать, не говоря уже о том, чтобы разглашать какую-либо информацию. "Надеюсь, он выживет", — сказал Бёмельбург своему подчинённому. Мулен прожил ещё 14 дней, после чего его погрузили на носилках в поезд, направлявшийся в Германию. Однако 8 июля где-то в окрестностях Меца 44-летний Мулен умер. До сих пор неясно, покончил ли он жизнь самоубийством или скончался от увечий, но многие во Франции считают, что Барбье виновен в смерти героя, чей прах теперь захоронен в Пантеоне.

Барбье покинул Лион в конце августа 1944 года, когда американские войска продвигались к городу. Он направился на север, в сторону Дижона, но через несколько дней вернулся в Лион, чтобы "замести следы", оставленные им в городе, — под этим он подразумевал, например, коллаборационистов, знавших о его преступлениях. Около 20-и человек были убиты, и с некоторыми из них Барбье расправился лично. Во время своего короткого, полного убийств возвращения, Барбье получил ранение в ногу, хотя ему 3 сентября удалось, хромая, покинуть город до прибытия американцев[153]. В следующем месяце Барбье был представлен к повышению до звания гауптштурмфюрера (капитана) за "преследование преступников и последовательную работу по разгрому организаций Сопротивления"[154]. Повышение он получил, находясь на лечении в госпитале, из которого выписался в феврале 1945 года.

Достаточно проницательный, чтобы понять, что Германия войну проиграла, Барбье не был настроен на продолжение бессмысленной борьбы и отправился в Берлин, где ему было приказано присоединиться к СД в Дюссельдорфе. Прибыв в Дюссельдорф, он обнаружил, что СД уже перебралось в Эссен, а по прибытии туда выяснил, что СД было расформировано. 1 апреля Барбье присоединился к регулярной армейской части, но он как и солдаты вскоре понял, что их положение в Вуппертале (округ Дюссельдорф) безнадежно. Барбье, никогда не был тем эсэсовцем, кто сражается до последней капли крови, особенно своей собственной, поэтому решил, что пора подумать о собственном спасении. "Поэтому я закопал свой пистолет, — вспоминал Барбье. — Мы с четырьмя молодыми людьми переоделись, получили фальшивые документы в полицейском участке и отправились через леса и пастбища в сторону Зауэрланда (горного региона на западе Германии). Это было очень тяжело. В одночасье я превратился в нищего бодягу"[155]. Передвигаясь на угнанном велосипеде, Барбье сначала удавалось избегать внимания американцев, но вскоре удача от него отвернулась. Примерно в день капитуляции Германии 8 мая, Барбье был задержан недалеко от Хоэнлимбурга, в нескольких милях к югу от Дортмунда. Задержанный не за какое-либо преступление, а просто потому, что он был призывного возраста, Барбье теперь столкнулся с необходимостью пройти допрос. Опыт работы в гестапо хорошо его к этому подготовил, и ему удалось добиться освобождения, убедив допрашивавшего его бывшего заключенного концлагеря, что он обычный солдат, возвращающийся домой, потому что, как и Эйхман, Менгеле, Штангль, Борман и многие другие нацистские преступники, Барбье был образцовым семьянином[156]. 25 апреля 1940 года, через пять дней после того, как он стал офицером СС, Барбье женился на Регине Вильмс и в конце июня следующего года у пары родилась дочь Уте.

Как и в случае с другими преступниками, война высвободила в Барбье бескомпромиссный садизм, который мог бы и не проявиться, если бы не служба в гестапо и борьба с Сопротивлением. Йозеф Менгеле смог бы подняться до должности профессора в тихом университете и запомниться своими несколько новаторскими, но в конечном итоге ошибочными, генетическими исследованиями. Франц Штангль мог бы продолжить служить в австрийской полиции и, вероятно, добиться бы неплохих результатов, хотя никогда не достиг бы вершин. Адольф Эйхман мог бы стать неплохим продавцом или прилежным офисным администратором. Что касается Барбье, то поговаривали, что он мог бы стать священником[157]. Если бы он был предан Богу так же сильно, как и нацизму, он стал бы хорошим священником, поскольку обладал обаянием и качествами лидера. Как однажды сказал боец Сопротивления Раймон Обрак о своём мучителе: "Он выглядел как обычный человек"[158]. Единственное, что объединяет всех этих "обычных людей", — это способность пройти психологический процесс, названный "раздвоением", когда личность подстраивается под агрессивную среду и позволяет злу стать частью себя[159]. Некоторые утверждают, что эти люди были просто трусливыми моральными уродами, но степень их жестокости указывает на более серьёзный недостаток, чем трусость. Какова бы ни была причина, подобных дискуссий в мае 1945 года было немного. Психоанализ мог подождать, пока эти люди не будут пойманы, но для этого необходимо было их выследить. Как мы увидим ниже, то, что случилось с Барбье, Менгеле, Штанглем и Эйхманом после войны, было столь же поразительным, как и то, что произошло во время неё.