В конце ноября 1972 года читатели британского таблоида Daily Express были в восторге, узнав "правдивую" историю Мартина Бормана. В серии статей, написанных американским писателем венгерского происхождения Ладиславом Фараго, сообщалось, что Мартин Борман в 1945 году успешно сбежал из бункера фюрера и большую часть последних 27 лет прожил в качестве богатого отшельника в Южной Америке. Статьи, сопровождавшиеся фотографиями "Бормана", сделанными в октябре предыдущего года, были представлены как "неопровержимое доказательство" того, что тот все ещё жив. Сериал публиковался в New York Daily News и Chicago Tribune, и в нём утверждалось, что "все домыслы относительно его судьбы могут быть развеяны после драматических и порой опасных 9-месячных поисков Бормана, самого разыскиваемого и неуловимого человека в мире, в шести странах Южной Америки"[1385]. История Фараго казалась чрезвычайно правдоподобной, не в последнюю очередь потому, что он приводил множество правдоподобных деталей. Бормана постоянно сопровождал телохранитель-шофер по имени "Хорхе О'Хиггинс", а бывший рейхсляйтер всегда носил пластиковые перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Фараго писал, что всего несколько недель назад Борман останавливался в аргентинском поместье Арндта фон Болена унд Хальбаха, отпрыска знаменитой семьи Крупп. К сожалению для Фараго, большая часть его истории была опровергнута в течение двух недель, но тем не менее автор остался ей верен. Как мы уже видели, в 1974 году он опубликовал книгу Последствия (Aftermath), в которой утверждал, что разгадал "великую тайну Бормана", но его заявления вскоре были высмеяны, когда выяснилось, что он был обманут коррумпированными аргентинскими контрразведчиками и полицейскими.

Фараго был не единственным, кто верил, что Борман пережил войну, и было бы несправедливо выделять его как единственного представителя школы "Мартин жив", члены которой были весьма разнородны. В феврале 1961 года Хорст Эйхман утверждал, что имел "многочисленные беседы" с Борманом в Буэнос-Айресе и Барилоче, а пять лет спустя его брат Дитер даже опубликовал на страницах мюнхенского журнала Quick открытое письмо Борману. "Я жду, когда вы сдадитесь, — писал он. — Я жду, когда вы признаете свою вину за ту часть преступлений, за которую вы несете ответственность и за которую мой отец заступился за вас во время суда в Израиле"[1386]. Эти заявления, по-видимому, были основаны на словах адвоката их отца на суде в Иерусалиме, в ходе которого Роберт Серватиус заявил, что его подзащитный верит, что Борман жив[1387].

Фриц Бауэр тоже в это верил. В апреле 1961 года он признал, что убеждён, что Борман далеко не мертв и что нацист был тайно переправлен в Южную Америку "секретной международной организацией"[1388]. К июлю Бауэр инициировал судебный процесс, называемый "Fahndung", представлявший собой своего рода ордер на обыск, и в 1962 году он получил разрешение на раскопки места, где, по словам Аксманна, погиб Борман. Поскольку останков найдено не было, миф о Бормане продолжал жить[1389]. В июле 1964 года Бауэр заявил, что слышал, будто Борман живёт в Парагвае, и что его часто можно увидеть в Асунсьоне за обедом с самим Йозефом Менгеле[1390]. Такие наблюдения и отсутствие трупа привели к тому, что правительство Западной Германии назначило награду в 25.000 долларов за поимку Бормана, что лишь подстегнуло спекуляции. В июле 1965 года задний двор берлинской судоходной компании был перекопан, но, как и прежде, останков рейхсляйтера найдено не было[1391]. До самой своей смерти в июне 1968 года Бауэр продолжал поиски Бормана. Тем не менее, прокурор не позволил "Коричневому кардиналу" отвлечь себя от выполнения миссии по преследованию других нацистов. "У нас ещё впереди огромная работа, — сказал он всего за семь недель до своей смерти. — С каждым судебным процессом мы можем сказать: "Из снежного кома вырастает лавина""[1392]. Естественно, были и те, кто подозревал, что смерть Бауэра была не просто сердечным приступом 64-летнего заядлого курильщика в ванной. По словам одного из сторонников теории заговора, Бауэр был убит цианидом по приказу коварного Генриха Мюллера, бывшего главы гестапо, ещё одного высокопоставленного нациста, которому, казалось, никогда не суждено было умереть[1393].

Симон Визенталь также твёрдо верил, что Борман скрывается в Латинской Америке, и редко какой месяц обходился без какого-либо его драматического заявления, в котором он раскрывал, насколько близко подошёл к обнаружению рейхсляйтера. В марте 1964 года Визенталь заявил, что у него есть "доказательства" побега Бормана из западногерманского лагеря для военнопленных после войны, и именно Визенталь сообщил Бауэру, что Борман находится в Парагвае[1394]. В следующем году Визенталь отправил частного детектива в бразильский город Марешаль-Кандидо-Рондон, расположенный недалеко от парагвайской границы. Детектив провёл в этом районе всего три дня и сообщил, что преимущественно германское население города, несомненно, представляет собой возрождающийся "Четвёртый рейх". Это впоследствии создало проблемы для местного врача по имени Фридрих Зейбот, поразительно походившего на Бормана. Несмотря на 20-летнюю разницу в возрасте между ним и предполагаемым беглецом, Зейботу в июне 1975 года пришлось бежать от группы похитителей. Более того, оказалось, что врач был не единственным похожим на Бормана человеком в городе. Его "соперником" был Ханс Иоахим Газа, заявивший репортёру, что до того, как его место занял более молодой Зейбот, он был "официальным "Борманом" города"[1395].

После ареста Штангля Визенталь использовал свой писательский тур по Соединенным Штатам весной 1967 года, чтобы продвигать не только книгу Убийцы среди нас, но и свои теории о Бормане. Беглец, утверждал он, "использует пять или шесть имен… у него много друзей и денег. Я получаю сообщения о нём одновременно из двух мест, слишком удалённых друг от друга, чтобы предположить, что это был всего один человек"[1396]. Визенталь подразумевал, что Борман использовал двойника, что казалось ему гораздо более правдоподобным, чем возможность того, что он стал жертвой дезинформации или что его информаторы просто видели похожих на рейхсляйтера людей. Охотник за нацистами был готов поделиться с доверчивыми журналистами подробностями некоторых невероятных из часто комичных встреч свидетелей с Борманом. Визенталь рассказал, как одна женщина случайно встретила Бормана в автобусе в Сан-Паулу: "Я заметила его среди пассажиров и крикнула по-немецки: "Здравствуйте, господин Борман, как приятно снова вас видеть. Борман укоризненно посмотрел на меня, затем повернулся и вышел из автобуса"[1397]. Даже если бы этот человек не был бывшим высокопоставленным нацистом, его реакция на общительную женщину, возможно, была бы понятна. Визенталь рассказал другому журналисту, что у него даже есть фотография Бормана, гуляющего с собакой по улицам Асунсьона, но, к сожалению, "в данный момент мы ничего не можем сделать"[1398]. С каждым новым интервью Визенталь делал все более сенсационные заявления, часто противоречившие тому, что он говорил журналистам ранее. Приехав во Францию в октябре того же года, он рассказал в интервью на радиостанции, что знает врача Бормана и даже некоторые из вымышленных имен, которые тот использовал. "Когда возникает опасность, — сообщал Визенталь, — Борман пересекает реку Парана и перебирается в Парагвай, где существует множество немецких колоний"[1399]. К началу 1970-х годов след оборвался, и Визенталь рассказал журналисту, что последняя "достоверная" информация, которую он получил, относится к 1969 году и указывает на то, что Борман находился в бразильском городе Ибируба, опять же недалеко от парагвайской границы[1400].

По иронии судьбы, именно Визенталь больше всего пытался опровергнуть измышления Ладислава Фараго. Явно раздражённый тем, что кто-то бесцеремонно вторгся на "его территорию", Визенталь заявил, что эта история — не что иное, как попытка дискредитировать Хуана Перона. "Либо это так, либо вся история — ложь от А до Я, — заявил он. — Но в обоих случаях это может быть ложью. Я очень скептически к этому отношусь". Визенталь заявил, что бросил вызов Фараго, предложив ему предоставить убедительные доказательства. "Если у вас есть контакты с аргентинской секретной службой, вам должны были быть предоставлены отпечатки пальцев Бормана. У меня есть отпечатки пальцев Бормана, и у западногерманских властей тоже. Мы могли бы в течение 48 часов установить, является ли ваш человек Борманом"[1401]. Визенталь даже осмелился отвергнуть историю Фараго, назвав её всего лишь очередной из длинной череды недоказанных свидетельств. "Я очень, очень скептически отношусь к этому, поскольку с момента окончания войны было около 25-30 ложных сообщений о Борманах", — сказал он, скромно игнорируя тот факт, что многие из них были выдуманы им самим.

"Так много ложных сообщений было, потому что у этого человека такое обычное лицо… В Мюнхене или Франкфурте вы встретите на улицах десяток человек с таким же лицом"[1402]. Несколько дней спустя позиция Визенталя ужесточилась. "Это блеф, — сказал он. — Нацистская подпольная организация снова и снова… сливает множеству журналистов дезинформацию"[1403]. Визенталь так и не раскрыл, как ему, в отличие от журналистов, удавалось избегать подобных уловок и как он мог определить, действительно ли это был Борман, а не просто подставное лицо.

Пока самопровозглашённые эксперты по делу Бормана вели ожесточённые спор, устами прокурора Франкфурта Иоахима Рихтера прозвучал голос разума. Когда его попросили прокомментировать историю Фараго, Рихтер вздохнув спросил: "Что, опять?", и рассказал, что дело Бормана насчитывает уже 35 томов. "Каждая проверенная нами история оказалась неправдой, — говорил он, — или осталась просто неподтвержденной историей". Хотя Рихтер держал дело Бормана открытым, он твёрдо подозревал, что человек, которого когда-то называли "Вельзевулом дьявола", с 1945 года погребён под улицами Берлина[1404]. Подозрения Рихтера подтвердились раньше, чем он мог предположить, потому что 7 декабря 1972 года рабочие в Берлине обнаружили два костяка возле станции Леертер, которые вскоре были идентифицированы как скелеты Бормана и врача Гитлера Людвига Штумпфеггера. 9 февраля 1973 года доктор Хайнц Шпенглер, директор Западноберлинского института судебной медицины, заявил, что менее рослый из двух скелетов определенно принадлежит Борману. "Мы доказали это вне всякого сомнения", — сказал он. Шпенглер пояснил, что зубы совпадают с зубами на эскизе, сделанном дантистом Бормана Хуго Блашке в 1946 году, а также видны следы сломанной ключицы, полученной в результате несчастного случая во время верховой езды в 1939 году[1406].

Рихтер официально объявил о смерти Бормана на пресс-конференции во Франкфурте 11 апреля. Однако днём ранее журнал Stern опубликовал статью, в которой содержалась информация из этого объявления, что вызвало много споров во время официального оглашения. Симон Визенталь предположил, что за утечкой стоял сам Рихтер, и осудил его за сговор с журналом. Франкфуртский прокурор, перед переполненным журналистами со всего мира залом, излил свою злость на охотника за нацистами:

Вы предоставили нам лишь расплывчатую информацию без каких-либо конкретных имен, адресов и дат — фактически, подсказки, которые оказались бесполезными для нашего расследования. С другой стороны, господин Йохен фон Ланг из журнала Stern тесно сотрудничал с нами и сыграл важную роль в раскрытии дела, предоставив бесценные факты[1407].

Естественно, об этом выпаде широко не сообщалось, поскольку в тот день главной новостью была смерть Бормана, а не смерть репутации Визенталя. Также выяснилось, что ни один из журналистов, интервьюировавших охотника за нацистами, не спрашивал его о многочисленных несбывшихся утверждениях Визенталя, и они продолжали воспринимать его как некий авторитет, несмотря на то, что его сообщения за последние несколько лет оказались явной ложью. Вместо этого Визенталь проявлял своего рода снисходительное великодушие и выражал своё мнение так, будто оно имело больший вес, чем вся деятельность западногерманской правовой системы. Он похвалил "несомненную серьезность" расследования и сказал, что должен "принять доказательства, собранные с немецкой тщательностью, но у меня есть сомнения, основанные исключительно на личных чувствах"[1408].

Хотя Борман был явно мертв — и ДНК-тест в 1998 году развеял даже завуалированные сомнения Визенталя — он продолжал жить как персонаж литературного поджанра. Ещё до того, как его останки были обнаружены, дело Бормана послужило основой для многих остросюжетных романов. В 1954 году в романе Бэзила Хиттера Акт насилия (Act of Violence) "Коричневый кардинал" появляется на заднем плане как человек, о котором главный герой — австрийский узник концлагеря, ставший инструктором по лыжному спорту в Новой Англии, — "слишком много знает". Хотя Борман лично в романе не появляется, зато в нём есть захватывающая схватка с гигантской обезьяной. В 1965 году автор ставшего широко известным романа Голубой Макс (The Blue Max), Джек Д. Хантер, опубликовал военный триллер Расходный шпион (The Expendable Spy), в котором американский агент пытается проникнуть в организацию нацистов и в итоге занимается поиском сокровищ Мартина Бормана. Если роман Хантера и обладал некоторой правдивостью, то это объясняется тем, что автор служил в CIC и с 1945 по 1946 год руководил 10-месячной операцией под названием "Nursery", в ходе которой было арестовано около тысячи подозреваемых, замышлявших восстановить некую форму нацизма. В 1966 году Борман сыграл более важную роль в романе Джеффа Тейлора Суд чести (Court of Honour), где коварный рейхсляйтер замышляет заговор, чтобы заставить русских и американцев начать Третью мировую войну. В этом замешаны также стареющий немецкий генерал и его нимфоманка-жена, которая выпрыгивает из окна верхнего этажа, чтобы избежать изнасилования одним из садистов-помощников Бормана. Литературный критик Элиот Фремонт-Смит из New York Times язвительно заметил, что "дело Бормана пересказывается для забывчивого читателя, ошибочно полагавшего, что последний все ещё жив"[1409]. В 1977 году, хоть и несколько поздновато, к поклонникам Бормана присоединился Гарри Паттерсон (более известный под псевдонимом Джек Хиггинс), опубликовавший роман Обмен в Вальхалле (The Valhalla Exchange), в котором хитроумный Борман пытается обменять свой побег на пятерых высокопоставленных пленных, включая генерала и пожилую пианистку. Паттерсон использовал почти все ингредиенты, необходимые для военного триллера середины 1970-х годов, чтобы создать то, что New York Times назвала "винтажным букетом": красивая женщина-шпионка; немецкий ас и его американский соперник; "Свободная Франция"; несколько финских лыжников; бесконечный запас немецких охранников; и заключительная битва, превращающая зловещий замок в Австрии в "склеп"[1410].

Если подобные вымыслы выглядели до смешного абсурдными, то они были не менее абсурдны, чем книги о Бормане, претендовавшие на историческую достоверность. Самой сенсационной из них стала книга Уильяма Стивенсона Братство Бормана (The Bormann Brotherhood), опубликованная издательством "Bantam" в 1973 году тиражом 1.5 миллиона экземпляров в мягкой обложке. Книга рассказывала о контролируемом Борманом чётко организованном "Четвертом рейхе", и, согласно рекламе на целую страницу, была результатом "тщательного исследования достоверных документов". "Поразительное по своей достоверности, — гласила реклама, — Братство Бормана может напомнить вам Досье ODESSA, за исключением того, что это леденящие душу факты, а не художественный вымысел"[1411].

В конечном итоге, из множества произведений о беглых нацистах начала 1970-х годов, именно триллер Фредерика Форсайта продолжает жить и поныне. Роман Досье ODESSA, по которому также был снят фильм с Джоном Войтом в главной роли, рассказывает об охоте журналиста Петера Миллера на "Рижского мясника" Эдуарда Рошмана, который был вторым по значимости лицом в рижском гестапо и, по словам Симона Визенталя, "имеет на своей совести смерть около 35.000 человек"[1412]. Идея книги пришла Форсайту после того, как он летом 1970 года успешно продал издательству "Hutchinson" рукопись романа День шакала (The Day of the Jackal). Издательство настолько было впечатлено книгой, что предложило Форсайту контракт на три книги и поинтересовалось, есть ли у него ещё какие-либо захватывающие идеи.

"Конечно, никто на моём месте не сказал бы: "Нет", — вспоминал Форсайт. — Поэтому я сказал: "Да, конечно"". Форсайта попросили кратко изложить каждую идею на отдельном листе формата А4 и через неделю всё это принести в редакцию. "Я вышел на улицу Грейт-Портленд-стрит, думая: "Что, чёрт возьми, я буду делать?"" Тогда Форсайт вспомнил, что во время своей работы журналистом в Германии ему доводилось слышать истории о таинственной ODESSA, хотя сначала он думал, что это всего лишь коммунистическая пропаганда. (Судя по опыту Стэнли Мосса в Париже в 1951 году, это, вероятно, так и было.) Форсайт описал зарождение новой книги следующим образом:

Итак, давайте проанализируем "День Шакала". На первый взгляд, это история об охоте на человека; но на самом деле, это история о двойной охоте на человека: убийца охотится за президентом, а все службы безопасности охотятся за убийцей. И так, охота на человека… давайте поразмышляем об охоте на человека… нацисты… охота на человека… Эйхман… это уже было, об этом уже много написано, о Эйхмане нельзя написать роман десять лет спустя после его казни, давайте попробуем что-нибудь другое. Итак, я записал на листе формата А4 историю о печально известном и невероятно жестоком коменданте нацистского концлагеря, исчезнувшим после 1945 года, но его разыскивают не евреи или западногерманские власти, а один-единственный репортёр, журналист-расследователь, который, будучи немцем и не евреем, не будет так сильно заинтересован, но он настолько потрясен тем, что сделали его предки, что решает сам выследить этого человека[1413].

Вместе со вторым листом формата А4, на котором был изложен сюжет истории о наемниках в Африке, Форсайт представил эту идею издательству. Редактор взглянул на них и сказал: "Нацисты — на первом месте, наемники — на втором". Это высказывание идеально отражало пристрастие издательской индустрии 1970-х годов к Третьему рейху[1414].

В своих исследованиях, Форсайт обратился за помощью к лорду Эдварду Расселу, 2‑му барону Расселу из Ливерпуля, бывшему одним из главных обвинителей в управлении главного военного прокурора и с 1946 по 1950 год участвовавшему в многочисленных военных трибуналах. В 1954 году он опубликовал книгу Бич свастики: Краткая история нацистских военных преступлений (The Scourge of the Swastika: A Short History of Nazi War Crimes), разошедшуюся тиражом около 250.000 экземпляров. Рассел порекомендовал Форсайту встретиться с Визенталем и выдал ему рекомендательное письмо. Вскоре после этого Форсайт оказался в Вене, в маленьком переулке, где находился офис Визенталя.

Я постучал в дверь и заметил, что за мной наблюдают в глазок. Я представился: "Меня зовут Фредерик Форсайт, у меня есть рекомендательное письмо от лорда Рассела для мистера Визенталя, не могли бы вы передать его ему?" Меня попросили просунуть письмо в щель почтового ящика, но дверь так и не открыли, что было вполне разумной предосторожностью, поскольку этому человеку могли угрожать и наверняка было много людей, желавших ему смерти. Прошло две-три минуты, глазок снова открылся, и голос из-за двери произнёс: "Господин Визенталь может выделить вам двадцать минут". После этого дверь открылась, я вошёл, дверь за мной сразу же заперли, и меня провели в невероятно маленький, заваленный бумагами кабинет, где за столом сидел Симон Визенталь. Он сказал: "Пожалуйста, садитесь. Как поживает мой друг Рассел?" Я ответил: "Когда я в последний его видел, всё было хорошо". Визенталь спросил: "Чем могу вам помочь?" Я сказал: "Я знаю, вы бы предпочли, чтобы я предоставил вам информацию, но боюсь, у меня всё наоборот: я пытаюсь написать книгу. Это роман, поэтому всё там вымысел, но, тем не менее, я думаю, что она может быть полезна для повышения осведомленности о всей этой истории с охотой на нацистов. Исходя из этого, надеюсь, вы не посчитаете, что потратили эти двадцать минут впустую". Он сказал: "Просто скажите мне примерно, что вы хотите написать". Я рассказал ему, что речь идёт о вымышленном невероятно жестоком коменданте концлагеря, звере и чудовище бесследно исчезнувшем после Второй мировой войны. Тогда он спросил: "Зачем вы его придумываете?" Я ответил: "Ну, потому что я такого не знаю!" Он повернулся и указав лежащие на стеллаже папки сказал: "Вот, выбирайте!"[1415]

Визенталь посчитал, что Рошман идеально подойдет на роль нациста в романе Форсайта, и показал ему копию досье из СС. "Я посчитал это большим прорывом, — вспоминал Форсайт, — потому что передо мной оказался человек, которому и в голову не придёт подать на меня в суд за клевету". И действительно, он бы этого не сделал, потому что Рошман скрывался в Аргентине, как и многие другие эсэсовцы. Для Визенталя сотрудничество с Форсайтом стало возможностью предать огласке одно из его дел, и он сказал писателю, что, хотя некоторые могут обвинить его в унижении "до уровня триллера", ему все равно, если в результате будет пойман настоящий Рошман. Визенталь предоставил Форсайту для будущей книги огромное количество материала, поэтому он на протяжении всего повествования периодически появляется как персонаж, рассказывая Петеру Миллеру все об ОDESSA и бывших нацистах, все ещё занимающих высокие должности в Западной Германии. По ходу сюжета книги Петер Миллер сталкивается со многими подобными фигурами, и некоторые из этих встреч основаны непосредственно на собственном опыте Форсайта. Одна из самых примечательных сцен — попытка Миллера взять интервью по делу Рошмана у чиновника генеральной прокуратуры Гамбурга, бюрократа оказавшегося крайне бесполезным и уклончивым:

– Скажу лишь, что все вопросы, находящиеся в нашем ведении, постоянно прорабатываются. Постоянно. Больше ничем помочь не могу.

Он встал. Миллер тоже.

– Только не надорвитесь от чрезмерного усердия, – бросил Петер и вышел[1416].

"Именно такой приём получил и я, — вспоминал Форсайт. — Как и Миллер, я отправился из Германию обратно в Вену, где вновь встретился с Визенталем, спросившим меня: "Что вам удалось обнаружить?" Я ответил: "Ужасно, но совершенно ничего". Тогда Визенталь сказал: "Да, именно с этим мне приходится сталкиваться каждый день"[1417].

Как и День шакала, Досье ОDESSA имело огромный успех, и именно оно, больше чем любое другое произведение, способствовало распространению слухов об организации под названием ОDESSA. В своём предисловии Форсайт уверенно утверждал, что ОDESSA существовала и была специально создана для того, чтобы помочь нацистским преступникам бежать в "более гостеприимные края". Ею управляли, писал он, "несколько очень высокопоставленных людей", которые "оставались за границей, чтобы манипулировать организацией из безопасной и комфортной эмиграции"[1418]. В конечном итоге, благодаря Визенталю, это мнение с тех пор преобладало, но позже Форсайт стал немного осторожнее. "Несомненно, существовала так называемая сеть, — сказал он, — но это как сеть "старых приятелей", старые школьные связи. Говорить, что её не существует, — неправда. Это просто помощь старому так называемому "однокашнику", попавшему в трудное положение"[1419].

Симон Визенталь был не единственным охотником за нацистами, к которому Форсайт мог обратиться за советом. Его исследования — или исследования Петера Миллера — могли привести его в Париж, где он мог встретить семейную пару лет тридцати пяти по имени Серж и Беата Кларсфельд. Серж Кларсфельд, родившийся в 1935 году, вырос во Франции в румынско-еврейской семье, Арно и Раиссы, переехавшими в Париж, будучи ещё студентами. В 1939 году Арно вступил в Иностранный легион, и хотя после поражения Франции он попал в плен, ему удалось бежать, и в июне 1940 года он вместе с молодой женой переехал в Ниццу, которая тогда находилась в вишистской Франции. До сентября 1943 года город был оккупирован итальянцами, и евреи находились под их защитой, но когда они ушли, город заняли немцы. Сразу после полуночи в ночь с 20 на 21 сентября Раисса Кларсфельд услышала, как к дому подъехал грузовик. "Вот и все, это за нами, — вспоминала она. — Я быстро разбудила мужа, мы схватили детей и спрятали их"[1420]. Вместе с 8-летним Сержем и его 11-летней сестрой Таней Арно и Раисса слушали, как гестапо издевается над еврейской семьей по соседству. Через некоторое время Арно больше не мог этого выносить и выполз из укрытия. "Я ухожу, чтобы спасти вас, — сказал он. — Я выдержу концлагерь. Я сильный". Открыв дверь, он сказал гестапо, что его семья находится за городом, пока квартиру дезинфицируют. Нацисты всё равно провели обыск, и хотя они прошли в нескольких сантиметрах от укрытия за шкафом, семью Арно не нашли[1421]. Вскоре после этого их мужа и отца отправили поездом в Освенцим, где он был отравлен газом[1422]. После ареста, Сержа спрятали в детском доме, а его мать и сестра нашли убежище у Сопротивления. Все трое пережили войну, Серж поступил в Сорбонну, изучал историю, но стал юристом.

Однажды в мае 1960 года, во время обеденного перерыва, Серж заметил на станции метро Порт-де-Сен-Клу привлекательную молодую женщину. Он подошел к ней и спросил, не англичанка ли она. "Нет, — ответила она, — я немка". К тому времени, как Серж вышел из метро на станции Севр-Бабилон, у него уже был номер телефона 21-летней Беаты Кунцель, из Берлина, чей отец служил в пехотном полку, отправленном во Францию летом 1940 года[1423]. Они стали встречаться, и Беата вспоминала, как они приятно общались. "Он привнес в мою жизнь историю, искусство, весь мир идей. Когда он понял, насколько я невежественна в истории своей страны, Серж […] взялся меня учить. Так я столкнулась с ужасающей реальностью нацизма". В 1963 году они поженились, и Серж получил работу во французской национальной телерадиокомпании RTF, а Беата вступила во Франко-германский альянс молодёжи, основанный де Голлем и Аденауэром.

В 1966 году, через год после рождения сына Арно, Беата написала статью для журнала Combat, в которой утверждала, что Курт Кизингер, новый канцлер ФРГ, ранее был высокопоставленным нацистом — факт, игнорировавшийся политическим истеблишментом республики. К 1968 году она развернула против политика полномасштабную публичную кампанию, кульминацией которой стала ежегодная партийная конференция Христианско-демократического союза в ноябре. Прикинувшись репортёром, Кларсфельд подошла к трибуне, где Кизингер сидел вместе с другими лидерами партии. Уговорив охранника пропустить её за трибуну, Беата была готова совершить один из величайших актов политического активизма десятилетия. "Я проскользнула за спину высокопоставленных лиц. Когда я оказалась позади Кизингера, он почувствовав моё присутствие и полуобернулся. Мои нервы были на пределе. Крича во весь голос: "Это нацист! Нацист!", я ударила его по щеке. Я даже не видела выражения его лица"[1424].

За эту "пощёчину" Кларсфельд в тот же вечер была приговорена к году тюремного заключения, но приговор был отложен, и она продолжала свои протестные акции до тех пор, пока в 1969 году Кизингер не был отстранен от власти.

Помимо борьбы с антисемитизмом по всей Европе, Кларсфельды обратили своё внимание на нацистских преступников, открыто живших в Германии, не боясь наказания за за то что творили в годы войны. В начале 1971 года супруги расследовали дело Курта Лишка, бывшего оберштурмбаннфюрера СС, во время войны возглавлявшего отдел гестапо по еврейским делам во Франции и бывшим одним из тех, кто отвечал за депортации в Освенцим. После войны Лишка находился в заключении у чехов, хотя французы не предприняли никаких попыток добиться его экстрадиции для суда. 22 августа 1950 года Лишка разрешили вернуться в Германию, где он поселился в Кёльне. Всего месяц спустя французы заочно приговорили его к пожизненному заключению, и когда они наконец попросили чехов выдать его, было уже слишком поздно. Как писала Беата Кларсфельд: "Удача улыбнулась палачу больше, чем его бесчисленным жертвам"[1425].

Вместо того чтобы тратить месяцы, или годы, на переговоры с несговорчивыми чиновниками, Кларсфельды решили применить более радикальный подход. Они планировали похитить Лишки из его дома и тайно переправить его во Францию, где его могли бы отдать под суд. Супруги быстро собрали группу единомышленников, в которую вошли университетский друг Сержа по имени Марко, врач по имени Давид и фотограф по имени Эли. В 12:45 в понедельник, 22 марта 1971 года, четверо мужчин остановились на трамвайной остановке Мария-Химмельфарт-Штрассе, где, как они знали, Лишка должен был появиться. Они нервно ждали, стоя вокруг автомобиля "Mercedes", двигатель которого работал. "Жители района разглядывали нас из-за занавесок окон, — вспоминал Марко, — а дети бегали туда-сюда"[1426]. Наконец появился Лишка, и на виду у всей улицы Марко и Серж Кларсфельд подбежали к нему, схватили за руки и закричали: "Пройдёмте с нами!" Сначала Лишка послушался, но вскоре опомнился и упёрся. Давид и Эли быстро пришли на помощь, но подтащить к автомобилю бывшего офицера гестапо оказалось сложнее, чем они ожидали. Тогда Эли сорвал с Лишка шляпу и ударил его по голове дубинкой, но это, похоже, не произвело особого впечатления. "Помогите! Помогите!" — с посиневшим от ужаса лицом закричал Лишка. Эли ударил его ещё раз, и немец рухнул на землю, хотя и оставался в сознании[1427].

К этому моменту их окружила толпа, и из неё вышел невысокий мужчина и предъявил полицейский значок. "К счастью, он не был вооружен, — вспоминал Марко. — Мы сказали ему по-французски, чтобы он убирался". Понимая, что дело провалено, Серж приказал всем бежать к машине, и они так и сделали, а Эли все ещё держал в руках шляпу Лишка. Полицейский бросился в погоню, все время крича: "Верните шляпу, пожалуйста! Шляпу!" Поскольку Эли не говорил по-немецки, он не понял, чего хочет полицейский, и даже остановился и вопросительно посмотрел на преследователя. Полицейский указал на шляпу, Эли догадался и отдал её. "Спасибо", — сказал полицейский, а Эли повернулся и побежал. Все четверо сели в автомобиль, и через несколько минут добрались до леса, где пересели в другой. Направляясь к главной дороге, они выбросили шприцы и хлороформ, которые собирались использовать против Лишки. "Мы должны были встретиться с Беатой у въезда на шоссе, — вспоминал Марко, — но, поскольку мы слышали полицейские сирены, мы не стали её ждать". Несмотря на то, что группа неудавшихся похитителей по ошибке направилась обратно в Кёльн, в конце концов они добрались до границы и без проблем её пересекли[1428].

Несколько недель спустя Беата Кларсфельд вернулась в Кёльн, где продолжила кампанию против Лишка, а также Герберта Хагена, который был его начальником и соратником Адольфа Эйхмана. Однако, когда Кларсфельд попыталась передать собранное досье немецкому магистрату, она получила ордер на арест, выданный не на имя двух нацистов, а на неё саму[1429]. Беата была доставлена в тюрьму Оссендорф, где её обвинили в соучастии в попытке похищения Лишка и приговорили к значительному тюремному сроку. Однако благодаря "активной кампании", организованной Сержем, она была освобождена через три недели. Когда её освободили, к ней подошёл тюремный надзиратель средних лет и сказал: "Я боялся, что вас не отпустят. Вы хорошо себя показали, очень хорошо. Надеюсь когда-нибудь увидеть Лишка в вашей камере"[1430]. Вероятно, к моменту заключения Лишка и Хагена, произошедшее только в феврале 1980 года, надзиратель уже вышел на пенсию[1431]. Оба бывших нациста были освобождены, отсидев всего по пять лет. Лишка умер в 1987 году, а Хаген дожил до 1999 года.

Летом 1971 года Кларсфельды стали работать над привлечением к ответственности человека, с которым их имена будут связаны навсегда: Клауса Барбье. 25 июля Беата изучала фотокопии решения мюнхенской прокуратуры от июня предыдущего года, которым расследование в отношении Барбье было официально закрыто. "Я осознала шокирующие последствия закрытия дела, — писала Кларсфельд. — Эти десять страниц, написанные сухим, педантичным стилем, послужили реабилитации — посредством Барбье — всех нацистских преступников, действовавших во Франции"[1432]. Как только Беата прочитала документы, она и Серж составили досье преступлений Барбье, и несколько дней спустя представили его прессе. Последовало бурное возмущение в газетах, и в сентябре Беата перенесла кампанию в Мюнхен, где к ней присоединилась мадам Бенгиги, у которой трое сыновей находились в приюте в Изьё, ликвидированном Барбье в апреле 1944 года. Бенгиги находилась в Освенциме с мая 1943 года и надеялась, что её сыновья в Изьё в безопасности, но однажды она узнала свитер своего 13-летнего сына Жака в куче одежды, принадлежавшей группе недавно отравленных газом заключенных[1433]. Две женщины весь день простояли перед зданием мюнхенского суда. Над головой Бенгиги висел плакат с надписью: "Я объявляю голодовку до тех пор, пока расследование дела Клауса Барбье, убившего моих детей, остается закрытым". В конце концов, около шести часов вечера того же дня к ним приехал прокурор Манфред Людольф, и Беате удалось убедить его возобновить дело, если она сможет предоставить свидетеля, который когда-то слышал, как Барбье говорил о судьбе евреев словами: "Расстреляны или депортированы — разницы нет". Через несколько дней Серж нашёл в телефонной книге этого свидетеля, теперь работавшего парижским адвокатом. Он немедленно продиктовал показания своей секретарше, и 1 октября Людольф возобновил дело[1434]. Он также передал Кларсфельдам две фотографии Барбье, и фотографию группы бизнесменов, сидящих за столом, один из которых был похож на бывшего офицера гестапо. "Групповая фотография была сделана в Ла-Пасе, Боливия, в 1968 году, — сказал прокурор. — Это всё, что я могу сказать на данный момент. Раз уж вы продемонстрировали свою эффективность, почему бы вам не помочь мне опознать этого человека?"[1435]

Кларсфельды отправили фотографию в газету France-Soir, но издание отказалось её публиковать, опасаясь юридических последствий в случае, если этот мужчина окажется не Барбье. Тогда Беата отнесла снимок во французский правительственный "антропометрический отдел", возглавляемый бывшим участником Сопротивления. В течение получаса мужчина внимательно изучал фотографию и сказал Беате, что "с большой долей вероятности" это Барбье. Мочки ушей мужчины были вывернуты наружу, складки в уголках рта были идентичны, и форма лобной кости была похожей. Для редакции газеты L'Aurore этого было достаточно, и 2 ноября 1971 года она опубликовала фотографию с подписью "Убийца Жана Мулена"[1436]. В конце концов, известие дошло до журналиста Герберта Джона, обманутого Барбье и Швендом, когда он разыскивал Мартина Бормана. Наконец, у Джона появился шанс отомстить. Через посредника он сообщил Кларсфельдам, что человек на фотографии — не Барбье, но что он может предоставить не только адрес Барбье в Лиме и его псевдоним "Клаус Альтманн", но и недавнюю фотографию.

Рано утром в четверг, 27 января, Беата в лондонском аэропорту Хитроу села на самолёт, направлявшийся в Лиму. С собой она взяла досье, подготовленное совместно с Людольфом в Германии, чтобы доказать правительству Перу, что Альтманн и Барбье — одно и то же лицо. Кроме того, Беата везла документы, касающиеся двух договоров об экстрадиции, подписанных Перу и Францией в 1888 и 1924 годах. Однако с выполнением её миссией следовало поспешить. В 4 часа утра Серж разбудил её, сообщив по радио, что Барбье направляется в Боливию. "Мы предположили, что он не сможет добраться до границы раньше пятницы, — вспоминала Беата, — а к тому времени я буду в Лиме и, если потребуется, смогу последовать за ним в Ла-Пас"[1437]. Она прибыла в Лиму в 10 часов вечера, чувствуя себя измотанной и дезориентированной. "Было жарко и влажно, — вспоминала она, — а на мне было зимнее пальто. Репортёров не было, потому что я допустила ошибку в своих телеграммах, указав время по Гринвичу вместо часового пояса Лимы"[1438]. К тому времени, как она заселилась в отель, репортёры уже собрались, и она вела брифинг до 2 часов ночи. Вскоре она с облегчением узнала, что Барбье ещё не пересек границу, поэтому у перуанцев оставался шанс его арестовать.

В полдень следующего дня Герберт Джон отвез Беату в штаб военной полиции, где она изложила дело генералу и попросила его задержать Барбье до того, как он пересечёт границу. Но генерал лишь заявил, что передаст материалы соответствующему министру. В течение всего дня Беата встречалась со многими "соответствующими" чиновниками, но ни один из них не сделал того, о чём она просила, а именно — не позволил Барбье скрыться. Позже она посетила французского посла, и во время их встречи ему позвонили и сообщили, что Барбье пересёк границу в полдень и что его сопровождали двое перуанских полицейских, передавших его своим боливийским коллегам[1439]. Беата немедленно отправилась в Ла-Пас, и как только она прибыла в горд, пресса тут же обратила на неё внимание. Несмотря на сильную головную боль, вызванную высокогорьем, Беата поговорила с десятками журналистов. "Репортёры снова собрались и по одному заходили в мою комнату, пока остальные ждали в коридоре, — позже писала Беата. — С таким же успехом у меня перед дверью мог бы стоять светофор"[1440].

Кларсфельд выяснила, что Барбье в Ла-Пасе пользуется покровительством властей. Многих чиновников, с которыми она встречалась, возмутили появившиеся в боливийской прессе статьи, и после двух дней бюрократических проволочек ей пригрозили высылкой из страны. Хотя французский посол не хотел раздражать боливийцев, принимая Беату, один из сотрудников посольства тайно встретился с ней и сделал ксерокопии представленных ей документов. В тот же день после обеда французы официально объявили о своём запросе на экстрадицию, что мгновенно привело к обещанной Беате высылке. Пока она всю ночь ждала свой рейс, боливийцы настояли на том, чтобы её сопровождала полиция. "Мы здесь, чтобы обеспечить вашу безопасность, — сообщили они ей. — Вы рискуете быть убитой нацистскими организациями в Лиме, которые находятся в ярости из-за кампании, начатой вами против них в Южной Америке".

Полицейские не ошиблись. Герберт Джон сообщил ей по телефону, что Фридрих Швенд заявил, что если Кларсфельд вернётся в Перу, то "о ней позаботятся". Несмотря на такую угрозу, Беата хотела отказаться от защиты полиции. "Дайте мне револьвер, — сказала она своим охранникам, — если вы так боитесь, что со мной что-то случится. Я могу позаботиться о себе сама". Но полиция настояла на своём, и ей пришлось провести ночь в их офисе, прежде чем на следующее утро она уехала[1441]. По иронии судьбы, под защитой боливийской полиции находилась не только Кларсфельд но и Барбье. Как только он прибыл в Ла-Пас, ему тоже предоставили полицейскую защиту. Опасаясь похищения в стиле Эйхмана, бывшего офицера гестапо заставили остановиться в отеле под вымышленным именем. Ему объяснили, что власти считают его "почётным боливийским гражданином со всеми вытекающими отсюда правами"[1442].

Вернувшись домой, Беата обнаружила, что ни у Сержа, ни у 6-летнего Арно не было чистой одежды. "Я стала носиться по квартире, как пчела, — вспоминала Беата, — потому что во время поездок меня не покидала мысль о стирке одежды моих мужчин… Теперь я могла наверстать упущенное, и была вне себя от радости"[1443]. Однако Беата не позволила домашним делам отвлечь её от поисков Барбье и 20 февраля она вернулась в Ла-Пас в сопровождении 68-летней Итты Халаунбреннер, чей муж, сын и две дочери были убиты по приказу Барбье. Поездка Беаты снова стала чередой напряженных интервью для прессы и безрезультатных встреч с чиновниками. Однако утром в понедельник, 6 марта, она и Халаунбреннер приковали себя цепями к перилам возле офиса компании Барбье, "Transmarítima Boliviana". Женщины держали два плаката с надписями на испанском языке. На плакате Итты Халаунбреннер была фотография её семьи и слова: "Смотрите, боливийцы! Как мать, я требую только справедливости. Я хочу, чтобы Барбье-Альтманн, убивший моего мужа и троих моих детей, предстал перед судом"[1444]. Несколько часов женщины сидели там, даже под дождем, и вокруг собралась огромная толпа. "Ваши действия ничего не изменят", — сказал один из сотрудников французского посольства, но Беата настаивала, что даже если он прав, протестовать все равно стоит. Одна боливийская женщина поддержала их, хотя и посоветовала протестующим: "В Боливии нет справедливости. Похитьте его или убейте". Через шесть часов Беата и Халаунбреннер освободились и вылетели обратно во Францию. "В нашем багаже не было Барбье, — с сожалением вспоминала она, — но какое-то время мы олицетворяли собой вечное стремление к справедливости"[1445].

На тот момент Кларсфельдам оставалось лишь надеяться, что махинации французской и боливийской правовых и бюрократических систем сработают в их пользу. Однако даже такая, казалось бы, пассивная позиция была не лишена риска. 10 мая консьерж принёс в квартиру семьи посылку. Поскольку Беата и юный Арно находились в Каннах, где Беате должна была выступить перед собранием Международной лиги против расизма и антисемитизма (League against Racism and Anti-Semitism, LICRA), посылку получила мать Сержа. Положив её на стол и рассмотрев, Раисса Кларсфельд была обеспокоена тем, что почтовый штемпель и адрес отправителя не совпадали, но ещё большее подозрение у неё вызвало то, что их кошка не проявила никакого интереса к оберточной бумаге посылки. Когда в 18:30 вернулся домой с работы Серж, он стал открывать посылку и, сняв оберточную бумагу, обнаружил внутри картонную коробку. Внутри, коробки обёрнутая в папиросную бумагу, находилась красная коробка с названием кондитерской. Когда Серж снимал бумагу, он заметил какие-то чёрные крупинки, похожие на сахар. "Он взял несколько таких крупинок, поднес к ним спичку, и они вспыхнули пламенем, — вспоминала Беата. — Затем он положил всё содержимое посылки в хозяйственную сумку и отнес её в полицейский участок. По дороге он встретил друга, который спросил его, куда он направляется, и Серж ответил: "У меня в сумке бомба", — и рассмеялся. В полицейском участке шутливое настроение сменилось шоком после того, как посылку осмотрела группа саперов. В коробке со "сластями" обнаружили 500 граммов динамита и 300 граммов гвоздей. "Мы так и не узнали, кто прислал нам бомбу, — сказала Беата, — и полиция тоже"[1446]. Последовали новые угрозы, часто в виде анонимных писем или оскорбительных телефонных звонков, некоторые из которых угрожали жизни Арно.

Хотя нет никаких доказательств, связывающих Барбье с бомбой и угрозами, нет сомнений и в том, что это был тот тип действий, который "Лионский палач" одобрил бы. На протяжении 1970-х годов навыки Барбье как палача пользовались большим спросом у боливийской диктатуры. "Боливийцы просто избивали людей, — вспоминал один чиновник министерства внутренних дел. — А вот под руководством Барбье они научились использовать электрошок под контролем медиков, чтобы поддерживать жизнь подозреваемого, пока с ним не закончат. Барбье ездил по тренировочным лагерям и читал по этой теме лекции"[1447]. Для Барбье жизнь и деятельность при режиме Бансера были столь же значимыми, как во времена Третьего рейха. В течение десятилетия проведённого в Боливии  Барбье был чрезвычайно востребованным человеком, и даже служил консультантом иммиграционной службы в аэропорту Ла-Паса[1448]. Барбье также выступал в качестве "консультанта по безопасности" наркобарона Роберта Суареса и в 1978 году нанял для него группу неонацистских наемников, называвшихся Женихами смерти (Fiancés of Death), во главе с западногерманским сутенером, убийцей, наркоторговцем и отъявленным бандитом по имени Иоахим Фибелькорн, почти боготворившим Барбье. "Он всегда говорил, что хотел бы иметь возможность сделать то, что сделал Барбье, — вспоминал бывший наркоторговец. — Он почти каждый день звонил Барбье, или Барбье звонил ему сам"[1449].

Апофеоз Барбье наступил в июле 1980 года, когда результате печально известного "кокаинового переворота" к власти в Боливии пришёл Луис Гарсия Меса Техада, поддержанный как Барбье, так и итальянским неофашистским террористом Стефано Делле Кьяйе. Став почётным полковником боливийской армии, Барбье получил должность в министерстве внутренних дел, где занимался надзором за контрразведкой. Трудно представить себе организацию, более подходящую для отвратительных "талантов" Барбье: он снова де-факто стал офицером гестапо, и вместе с Фибелькорном у него была своя команда головорезов, выполнявших только его приказы[1450]. Теперь, получив название "Специальная группа коммандос", группа Фибелькорна не только организовывала "исчезновения" людей, но и содействовала правительству в перехвате наркоторговли у баронов и передаче её в руки государства. Барбье выступал связующим звеном между Фибелькорном и жестоким министром внутренних дел, полковником Луисом Арсе Гомесом. "Всякий раз, когда Арсе Гомес отдавал приказ, Фибелькорн звонил Барбье, чтобы обсудить его с ним и попросить совета, — вспоминал наркоторговец. — Барбье всегда был в курсе происходящего, и Иоахим неуклонно следовал его советам"[1451].

Как и многие боливийские диктаторы, Гарсиа Меса продержался у власти всего несколько месяцев. В середине 1981 года против режима вспыхнули вооруженные протесты, вскоре переросшие в восстание в регионе Санта-Крус. Гарсиа Меса 3 августа в прямом эфире объявил о своей отставке, хотя Барбье продолжал служить новой временной хунте, хотя и в не в таком объеме. Тем не менее, дни его славы прошли, и 10 октября 1982 года, с приходом к власти нового гражданского правительства, спрос на его "особые услуги" иссяк. Две недели спустя Барбье исполнилось 69 лет, и, приближаясь к восьмому десятку лет своей жизни, он надеялся уйти на покой. Но обрести покой ему было не суждено, потому что следующие пять лет в неспокойной жизни Барбье оказались самыми бурными.

В течение 1970-х годов Симон Визенталь добился нескольких успехов. Одним из самых заметных стала экстрадиция из Соединенных Штатов австрийки Гермины Браунштайнер, охранницы концлагеря, лично убивавшей женщин и детей. Браунштайнер, получившая прозвище "Mare" ("Кобыла" — скамья, к которой привязывали подвергаемого телесному наказанию) за свою склонность забивать людей до смерти, также участвовала в отборе заключённых для "обработки" в газовых камерах концлагеря Майданек, который она проводила с предельной жестокостью. "Матери хотели удержать своих детей, — рассказала одна из выживших Визенталю, — но она им не позволила. Когда женщин погрузили грузовики, Гермина стала забрасывать туда детей, как багажа". В какой-то момент Браунштайнер обнаружила ребёнка, прячущегося в рюкзаке одного мужчины. Когда она приказала открыть рюкзак, ребёнок выскочил и побежал. Браунштайнер побежала за ним, а когда поймала, выстрелила ребёнку в лицо[1452]. За свои преступления австрийский суд в Граце приговорил её всего к трём годам тюремного заключения, которые она отбыла с 1948 по 1950 год. В конце 1950-х годов она познакомилась с отдыхавшим в Австрии строителем из США Расселом Райаном, и вместе с ним уехала в Новую Шотландию (Канада). После свадьбы в октябре 1958 года пара в 1959 году переехала в район Маспет в Куинсе (Нью-Йорк), а в 1963 году Гермина получила американское гражданство. Для соседей миссис Райан была "одной из самых приятных женщин, которых мы знали", а её муж, позже утверждавший, что ничего не знал о её прошлом, считал её "лучшей женщиной в мире", неспособной "и мухи обидеть!"[1453]

Визенталь впервые узнал о Браунштайнер во время визита в Израиль в январе 1964 года, и, используя помощника по имени "Ричард", выдававшего себя за потенциального родственника семьи Браунштайнер в Каринтии, вскоре смог узнать адрес бывшей охранницы в Куинсе. "Можно было бы подумать, что на этом дело Браунштайнер завершено, — писал позже Визенталь. — В действительности же это было только начало"[1454]. Подозревая, что обращение к американскому правительству лишь затянет его в бюрократическую волокиту, Визенталь сообщил газете New York Times о женщине, проживавшей по адресу 72-я улица, 5211. В начале июня 1964 года корреспондент газеты Джозеф Леливельд, постучал в дверь и застал 44-летнюю "миссис Райан", красящей свою маленькую гостиную в сиреневые и желтые тона[1455]. Браунштайнер, одетая в розово-белые шорты и блузку с короткими рукавами, была, как почти дипломатично выразился Леливельд, "женщиной крупного телосложения со строгим ртом на лице и седеющими светлыми волосами", говорившей с сильным немецким акцентом[1456]. Когда Леливельд объяснил ей, зачем он здесь, она ответила: "Я достаточно настрадалась. Вы все время вещаете по радио о мире, а я тоже имею право на мир. Неужели это никогда не закончится?"[1457] Браунштайнер не стала отрицать, что в прошлом была охранницей в концлагере, а затем разрыдалась и сказала: "Для меня это конец всему"[1458].

Но конец был гораздо дальше, чем кто-либо мог предположить. Поскольку Браунштайнер солгала иммиграционной службе, не сообщив о своей судимости в Австрии, процедура её депортации должна была быть относительно простой. Однако в течение следующих четырёх лет дело переходило от Службы иммиграции и натурализации (Immigration and Naturalization Service, INS) министерства юстиции к австрийским властям, которым потребовался целый год, чтобы проверить, есть ли у Браунштайнер судимость[1459]. Симон Визенталь пытался ускорить процесс, но, несмотря на письма американским сенаторам на ломаном английском, ничего существенного не происходило. Наконец, 22 августа 1968 года правительство США подало иск, обвинив Браунштайнер в мошенничестве при получении гражданства, и ещё через три года она согласилась сдать свои документы о натурализации. Однако лишение гражданства не означало немедленной высылки из Соединенных Штатов, и только в 1973 году правительство Германии запросило её экстрадицию. Затем адвокаты Браунштайнер-Райан прибегли к новой тактике и попытались отменить согласие, данное ею на лишение гражданства. Если бы это сработало, Райан снова стала бы гражданкой США, а это означало бы, что её нельзя было бы экстрадировать в соответствии с условиями американо-германского договора об экстрадиции. Однако попытка провалилась, и, наконец, после очередных юридических тяжб и чуть более чем через девять лет после того, как Визенталь предоставил информацию газете New York Times, Браунштайнер 7 августа 1973 года была экстрадирована в Германию. Суд над ней проходил с 1975 по 1981 год в рамках процесса по преступлениям в Майданеке, и в итоге она была приговорена к пожизненному заключению, но по состоянию здоровья освобождена в 1996 году. Бывшая охранница концлагеря умерла три года спустя[1460].

Если абсурдная длительность разбирательства по делу такой доказанной преступницы, как Браунштайнер, пролила свет на недостатки американской системы правосудия, то эти недостатки стали ещё более очевидны в деле ставшем одной из самых больших неудач Симона Визенталя. Неудивительно, что имя Франка Валуса не упоминается ни в книге Справедливость, а не месть, ни в одной из двух биографий Визенталя[1461]. Это досадно, поскольку данный случай многое говорит нам о безответственном подходе охотника за нацистами к обвинению отдельных лиц в военных преступлениях.

В 1974 году Визенталь получил известие о том, что некий Франк Валус, 52-летний польский иммигрант и пенсионер, бывший рабочий завода, проживающий на юго-западе Чикаго, во время войны сотрудничал с гестапо в убийстве евреев в Польше. Валус, как утверждал Визенталь в своём информационном бюллетене от января 1975 года, "выполнял задания в гетто Ченстоховы и Кельце и передал гестапо ряд евреев". Более того, Визенталь утверждал, что после зачистки гетто Валус "был переведен в трудовой лагерь для поляков в Германии, где он действовал как агент гестапо"[1462]. Это были серьёзные обвинения, и INS, уважая позицию Визенталя и стремясь продемонстрировать жесткость в отношении военных преступников, обратилась к израильской полиции с просьбой найти выживших в двух гетто, которые смогли бы дать показания в поддержку утверждений Визенталя. INS предоставила израильтянам сильно увеличенное фото, взятое из въездной визы Валуса в США, а также заявления Визенталя. Израильтяне разместили объявления с просьбой к выжившим обратиться в полицию, и в общей сложности откликнулись 44 человека. Каждому из них показали восемь фотографий — одна из которых была с изображением Валуса — и 7 человек опознали, на нечетком изображении, Валуса не просто как коллаборациониста, а как настоящего офицера гестапо[1463].

В январе 1977 года INS вручила Валусу уведомление о начале процедуры лишения гражданства на том основании, что он скрыл свои военные преступления при подаче заявления на въезд в США в 1959 году. Валус отрицал все обвинения, содержащиеся в документах INS, по той простой причине, что ни одно из них не соответствовало действительности. Валус действительно был родом из Кельце, но во время войны работал разнорабочим на фермах в южной Германии. Его адвокат, Боб Коренкевич, отправился в Берлинский центр документации (Berlin Document Center, BDC) и обнаружил записи немецкого национального медицинского страхования за 1940–1945 годы, подтверждающие, что Валус действительно был сельскохозяйственным рабочим; однако он не нашёл ни одного документа, подтверждающего утверждение о том, что Валус служил в гестапо. Коренкевич также отыскал свидетелей, работавших с Валусом, а приходской священник в Кельце поклялся, что Валус никогда не имел дел с гестапо[1464]. Более того, Валус не мог быть офицером гестапо, потому что, во-первых, при росте 163 см он был слишком низким; во-вторых, в 1939 году ему было 17 лет, а значит, он был слишком молод; и в-третьих, он был слишком поляком. Стоит отметить, что материалы, собранные Коренкевичем, могли быть легко собраны и Симоном Визенталем до того, как он выдвинул своё обвинение.

Однако розыски адвоката мало что значили, потому что к этому времени INS, газеты и Визенталь считали его виновным. Для самого Валуса жизнь быстро превратилась в "кошмар". "Соседи ужасно со мной обращались, — вспоминал он. — Они называли меня нацистом, гестаповцем и даже бросали в меня камни"[1465]. Судебный процесс начался в марте 1978 года, и Валусу не повезло: разбирательство вел крайне эксцентричный Юлиус Хоффманн. Хоффманн прославился в начале десятилетия своей предвзятой позицией в деле "Чикагской семерки", когда он открыто выражал свою неприязнь к подсудимым, обвиняемым в различных преступлениях в связи с их протестами на национальном съезде Демократической партии 1968 года. По мнению 81-летнего Хоффманна, Валус был безусловно виновен, и он даже заявил об этом суду ещё до того, как Коренкевич представил аргументы в его защиту. "Доказательства ясны, убедительны и недвусмысленны, — заявил Хоффманн 4 апреля, — и, по мнению этого суда, не оставляют сомнений ни по одному из вопросов о том, что подсудимый совершил военные преступления, был членом СС и гестапо и скрывает это от суда"[1466].

Позиции защиты Валуса усугубило присутствие в Чикаго самого Визенталя, специально приехавшего, чтобы с ликованием присвоить себе очередную заслугу за новый добытый "скальп". Он заявил газете Chicago Sun-Times, что у него "никогда не было случаев ошибочной идентификации". "Я знаю, что тысячи людей ждут моей ошибки", — добавил он. В "Городе ветров" Визенталя превозносили и вечером в воскресенье, 16 апреля, он стал почетным гостем на ужине, организованном Обществом юристов "Декалог" (Decalogue Society of Lawyers. Старейшая еврейская ассоциация юристов в США). Визенталю была вручена ежегодная награда за заслуги, и в своей благодарственной речи он призвал еврейскую общину выступить против нацистского марша, запланированного на июнь в пригороде Найлса. Визенталь заявил собравшимся, что сопротивление маршу — это "ваше право и ваш долг… и ваша обязанность перед будущими поколениями"[1467].

Пока Визенталь принимал награду и произносил прекрасные слова, человек, которого он обвинил в нацизме на основании самых шатких доказательств, подвергался ужасающим преследованиям. "Нам очень плохо, — признался Валус на своём плохом английском. — Нам очень больно. У нас плохая репутация, знаете ли, и это ещё не все. Когда все это началось, люди бросали тухлые яйца в стены, рисовали много свастик на тротуарах — и вы до сих пор можете увидеть свастику на гараже"[1468]. Не менее оскорбительно он чувствовал себя и в суде, где показания свидетелей казались совершенно изобличающими. Одна из свидетельниц, Сара Лейхтер, была уверена, что видела, как Валус расстрелял группу маленьких детей в Кельце в мае 1943 года. Однако не все были так уверены, и некоторые помнили "Франка" как более высокого и полного человека[1469]. В дополнение к этим сомнениям, судья отклонил все показания собранные Коренкевичем и объяснил физическую разницу тем, что мужчины в форме часто выглядят крупнее[1470]. Хоффманн признал Валуса виновным, и тот был лишён гражданства. Коренкевич пытался подать апелляцию, и даже когда появились новые свидетели и документы, подтверждающие невиновность Валуса, Хоффманн отклонил их и обвинил свидетелей зашиты, среди которых были бывшие военнопленные и остербайтеры, во лжи. Позже, в одном из своих информационных бюллетеней, тоже самое сделал и Симон Визенталь[1471].

В ноябре 1980 года Валус был в конечном итоге оправдан, и правда о том, как Визенталь "выследил" Валуса, в конце концов вскрылась, хотя, похоже, это никого уже особо не интересовало. Источником информации для охотника за нацистами был 35-летний польский еврей по имени Михаэль Альпер, который несколько месяцев в 1971 и 1972 годах жил с семьей Валус. Однако между Альпером и Валусом произошла ссора, в результате которой Валус обвинил Альпера в "обмане другого человека". Чтобы отомстить, Альпер начал распространять слухи о том, как Валус рассказывал ему истории об убийстве евреев в Польше. Неясно, как именно Визенталь получил эту информацию, но, как и следовало ожидать, озлобленный Валус заподозрил, что Альпер продал её охотнику за нацистами[1472]. Другая возможность заключается в том, что Визенталь услышал эту историю от еврейского агентства по делам беженцев в Чикаго, что, возможно, более вероятно[1473]. В любом случае, это мало что значило для Валуса, который умер в 1996 году, так и не восстановив своё доброе имя. Он получил чек на 34.000 долларов и извинения от правительства США, но от "Человека, который никогда не забывает" он не получил ни цента, ни слова.

Помимо разоблачения безрассудных и безответственных методов Симона Визенталя, дело Валуса доказало некоторым членам правительства США необходимость создания новой организации для эффективного решения проблемы нацистских военных преступников, перебравшихся в их страну. Одной из тех, кто наиболее активно лоббировал создание такой организации, была конгрессмен от Нью-Йорка 31-летняя Элизабет Хольцман, избранная в Палату представителей в ноябре 1972 года. Внучка русских и украинских иммигрантов, выпускница Гарвардской юридической школы и страстная защитница гражданских свобод, еврейка Хольцман потрясла элиту Демократической партии в Нью-Йорке, победив на праймериз Эмануэля Селлера, избранного в Палату представителей за 18 лет до рождения Хольцман. Будучи самой молодой женщиной, когда-либо поднимавшейся на Капитолийский холм, Хольцман обнаружила, что к ней относятся, мягко говоря, несколько недружелюбно. "В то время женщины составляли около 2% от общего числа членов Конгресса, — вспоминала она, — и не имели всех тех преимуществ, что были у мужчин. Например, в спортзал женщинам вход был запрещен. Я считала это неважным, пока не поняла, что заключение сделок и тренировки, похоже, неразрывно между собой связаны"[1474]. Хольцман также столкнулась с антисемитизмом, который, по её мнению, был весьма распространен, но, несмотря на свои "недостатки", а именно, то, что она была молодой женщиной и еврейкой, ей удалось получить место в юридическом комитете Палаты представителей, который в 1974 году провел слушания по импичменту Никсона. "Когда настала моя очередь голосовать, к моему удивлению, меня охватило чувство глубокой печали, — позже писала Хольцман. — Мне впервые предстояло осудить человека. Ричард Никсон был презренным человеком, но мне все равно было больно голосовать за резолюцию об импичменте". В конечном итоге Хольцман проголосовала за все пять резолюций[1475].

Хольцман также работала в подкомитете по иммиграции, и в 1973 году, всего через несколько месяцев после её избрания, её посетил высокопоставленный сотрудник INS. "Меня очень беспокоит один вопрос, — сказал чиновник. — У иммиграционной службы есть список нацистских военных преступников, проживающих в Америке, и она ничего с ними не делает"[1476]. Сначала Хольцман отнеслась к этому почти скептически и подумала, что "нашему правительству нет смысла позволять нацистским военным преступникам здесь жить". Однако несколько месяцев спустя, во время планового заседания подкомитета с комиссаром иммиграционной службы, Хольцман поинтересовалась, ведёт ли INS список нацистских военных преступников, проживающих в Соединенных Штатах:

Комиссар, бывший полковник морской пехоты, ответил резко и без колебаний: "Да".

Я этого не ожидала. Пытаясь подавить удивление, я продолжила. "Сколько имен в списке?"

"Пятьдесят три", — ответил он.

Я сразу поняла, что должна получить как можно больше информации о том что делает иммиграционная служба в отношении пятидесяти трёх предполагаемых нацистских военных преступников, фигурирующих в списке?[1477]

Комиссар поначалу увиливал, но в конце концов согласился на просьбу Хольцман разрешить ей ознакомиться с документами. Несколько дней спустя молодая конгрессвумен оказалась за металлическим столом в офисе INS на Манхэттене, изучая документы, каждый из которых показывал, что человек, фигурировавший в них, совершил зверства, но так и не подвергся расследованию. "Когда я отодвинула стопку папок, меня затошнило, — вспоминала Хольцман. — Разве зверства Холокоста не произошли из-за того, что так много людей бездействовали и ничего не сделали? Стану ли я такой же, как они?"[1478]

Зная, что INS мало что предпримет в отношении преступников, Хольцман решила предать дело огласке и провела пресс-конференцию, изложив предложение по их преследованию. Она вспоминала:

Я сказала, что необходимо создать специальное подразделение, занимающееся этой задачей, и что нельзя просто оставлять все это на волю случая. Необходимо развивать экспертизу и профессионализм, чтобы выслеживать нацистских военных преступников и возбуждать против них дела. Я также сказал, что правительству США необходимо проводить более масштабный поиск документов и свидетелей, чем это было сделано ранее[1479].

В течение следующих нескольких лет Хольцман посвятила большую часть своего времени "борьбе с нацистами", и в 1978 году, при поддержке сенатора Эдварда Кеннеди, ей удалось добиться принятия нового закона, позволившего Соединенным Штатам не только депортировать нацистов и тех, кто с ними сотрудничал, но и отказывать им во въезде в страну. Известный как "поправка Хольцман", этот закон знаком каждому, кто отвечал на пункт "C" на обороте формы I-95 о безвизовом режиме при въезде в США. Хотя вопрос о том, участвовал ли иностранный гражданин когда-либо в нацистских преступления, часто вызывал ёрничество и многие люди поставив галочку напротив этого пункта и оказывались на первом же рейсе из страны.

Однако именно в 1979 году, когда Хольцман стала председателем подкомитета по иммиграции, ей наконец удалось заставить правительство создать специальное "подразделение по борьбе с нацистами". Хотя со стороны генерального прокурора Гриффина Белла было некоторое сопротивление, 28 марта Хольцман смогла объявить о создании Управления специальных расследований (Office of Special Investigations, OSI), ставшего частью Криминального департамента Министерства юстиции и имело бюджет в 2.3 миллиона долларов. "Не должно быть абсолютно никаких сомнений, — сказала Хольцман, — что Министерство юстиции и правительство будут действовать недвусмысленно и энергично, чтобы лишить убежища в Соединенных Штатах лиц, совершивших самые ужасные преступления в истории человечества"[1480]. Сотрудникам OSI предстояло убедиться, что слова Хольцман — это не просто политическая реклама. Как мы увидим, несмотря на огромный скептицизм, OSI более чем оправдало ожидания Хольцман.

После Мартина Бормана самым разыскиваемым нацистом в 1970-х годах был Йозеф Менгеле. С каждым годом образ Менгеле становился все более зловещим, что, как и следовало ожидать, привело к тому, что его мрачный облик стал сюжетом для бульварных триллеров и кинофильмов. В 1974 году в фильме Уильяма Голдмана Марафонец (Marathon Man) появился доктор Кристиан Шелл, злодей дантист СС, явно созданный по образу Менгеле. В экранизации 1976 года его сыграл Лоуренс Оливье, и Шелл стал одним из самых культовых кинозлодеев 1970-х годов, со своей коронной фразой: "Это не больно?", которую он задает, сверля зубы и десны героя. Однако самым запоминающимся из этих вымышленных Менгеле стал "Йозеф Менгеле", появившийся в романе Айры Левина 1976 года Мальчики из Бразилии (The Boys from Brazil), по которому в 1978 году был снят одноимённый фильм. Менгеле придуманный Левином был элегантным, одетым в белый костюм, с гладко зачесанными волосами, красивым и строгим врачом, излучавшим почти сверхъестественное чувство угрозы. В исполнении Грегори Пека, великолепно сыгравшего свою роль, Менгеле наслаждается всеми атрибутами ярого нациста в изгнании: у него огромный дом на плантации посреди южноамериканских джунглей, лаборатория, в которой он разрабатывает свой дьявольский план клонирования 94 Гитлеров, обязательный бюст фюрера, обнаженные по пояс местные девушки, лошади, прихвостни и музыка Вагнера на заднем плане. В результате получился образ жеманного тирольского мистера Куртца. В фильме также изображен "Четвёртый рейх" из народных мифов, где зловещие немцы со своими жёнами-блондинками посещают торжественные танцы в бальных залах, украшенных свастиками. Когда Менгеле рассказывает соратникам-нацистам о своём плане, он заявляет, что на кону стоит не что иное, как "надежда и судьба арийской расы" являющейся "священной миссией, господа". В фильме также появляется персонаж списанный с Симона Визенталя, хотя Левин окрестил его Яков Либерман, и в фильме его играет не кто иной, как Лоуренс Оливье. И снова персонаж представляет собой карикатуру на распространённый образ Визенталя: он изображён как очаровательно рассеянный, несколько сварливый и дряхлый старик, в кабинете, заваленном документами, и капающей с потолка водой. В одном из эпизодов фильма, когда Либерман слышит, что именно задумал Менгеле, он произносит фразу, полную, несомненно, намеренной иронии: "Кто поверит в такую нелепую историю?" — спрашивает он[1481].

Позже Йозеф Менгеле появился в другом фильме, настолько отвратительном, что его невозможно смотреть, но Коммандо Менгеле (Commando Mengele) 1987 года (известный также как Ангел смерти (Angel of Death)) помог укрепить стереотип врача-убийцы из Освенцима. В этом фильме Менгеле предстаёт ещё могущественнее, чем в Мальчиках из Бразилии, и владеет замком в Парагвае, вертолётом с логотипом на борту "4R" ("Четвёртый рейх"), армией телохранителей в обтягивающих штанах и с красно-белыми нарукавными повязками, а также имеет в основном нераскрытый план, предполагающий скрещивание людей с обезьянами. "Мои эксперименты направлены на создание новой расы, — злорадно смеётся Менгеле, в исполнении актёра Говарда Вернона. — Высшей расы, которая однажды, как надеялся фюрер, станет править миром!" Эксперименты Менгеле включали в себя введение женщинам эмбрионов шимпанзе, что, по-видимому, приводило лишь к тому, что у женщин вырастали невероятно большие брови, но поскольку всё это являлось абсолютным злом, его необходимо было остановить. И снова в фильме появлялась фигура Визенталя, на этот раз по имени Омей Фельсберг, которого играет Фернандо Рей, часто снимавшийся в фильмах режиссёра Луиса Бунюэля. У Омея Фельсберга не только есть протекающий кабинет, но и говорящий компьютер, хотя, как и реальный Визенталь, он считает, что Менгеле следует привлечь к суду, а не просто "убить". Затем следует много дешевой чепухи, пока зритель не получает в награду фразу, которая, кажется, подводит итог всей охоте за настоящим Менгеле в 1970-х и 1980-х годах. "Ты тупой еврей! — кричит один из приспешников злодея-врача. — Менгеле не может умереть! Он миф! Он живёт вечно!" После финальной сцены скверно поставленной драки последняя реплика в фильме принадлежит Фельсбергу: "Почему? О Господи. Неужели этому никогда не будет конца?"

К счастью, это не так, хотя миф о безумном докторе Менгеле орудующим в джунглях живёт и по сей день. В начале 2009 года аргентинский писатель Хорхе Камараса опубликовал книгу под названием Менгеле: Ангел смерти в Южной Америке (Mengele: The Angel of Death in South America), в которой утверждалось, что доктор был ответственен за необычно высокую рождаемость близнецов в бразильском городе Кандиду-Годой[1482]. "Я думаю, что Кандиду-Годой мог быть лабораторией Менгеле, — писал Камараса, — где ему наконец удалось осуществить свою мечту о создании высшей расы светловолосых, голубоглазых арийцев". По словам Камарасы, Менгеле выдавал себя за доброго странствующего доктора по имени Вайс и, после того как в 1960-х годах оказал помощь многим беременным женщинам города, установил уровень рождаемости, при котором каждая пятая беременность теперь заканчивается рождением близнецов. Теория Камарасы в январе 2009 года появилась в тысячах газетных статей, хотя и была быстро опровергнута научным и историческим сообществами[1483].

Жизнь реального Менгеле в 1960-х и 1970-х годах значительно отличалась от того, что изображалось в таких книгах и фильмах. Далеко не будучи обаятельным злодеем, планирующим создать новую расу, Менгеле превращался в озлобленного и напуганного человека. Супруги Штаммер, владевшие фермой, где он жил, видели, что их гость и деловой партнер становится все более раздражительным. У него были резкие перепады настроения, и он грубо обращался с рабочими. Всякий раз, когда к нему приезжали друзья и знакомые, Менгеле проявлял чрезмерную подозрительность и настороженность, а его паранойя обострилась после похищения и суда над Эйхманом[1484]. В конце концов, увидев в газете фотографию Менгеле в молодости, Штаммеры узнали, что приютили того самого "Ангела смерит". Супруги хотели избавиться от преступника, но 2.000 долларов от Ханса Седльмайера обеспечили их молчание[1485]. Теперь, когда его личность была раскрыта, настроение Менгеле становилось все более подавленным. Он начал писать свою автобиографию,  полный нарциссизма монументальный труд, в котором 40 страниц были посвящены его рождению, а полторы страницы — плаценте[1486].

Менгеле все больше становился одержим своей безопасностью и даже заказал постройку 18-футовой дозорной вышки, с которой часами наблюдал за окрестностями. Каждый раз, отправляясь на прогулку, он брал с собой стаю собак[1487]. Но Менгеле не стоило так сильно беспокоиться, поскольку большая часть мировой общественности считала, что он находится в Парагвае, и время от времени западные немцы оказывали давление на президента Стресснера, чтобы тот выдал бывшего "Ангела смерти". Несмотря на испортившиеся отношения, Менгеле жил со Штаммерами до конца 1960-х годов. В то время как на его родине постепенно развивался либерализм, Менгеле вносил свой вклад в движение за свободную любовь, завязывая кратковременные романы почти со всеми женщинами-работницами, нанятыми Штаммерами. Когда Менгеле однажды в шутку обвинили в интрижке с чернокожей женщиной, он пришёл в ярость и заявил, что, будучи "расовым учёным", никогда не будет иметь дела с "цветной женщиной"[1488]. Очевидно, старые нацистские взгляды полностью сохранились.

В начале 1970-х годов паранойя Менгеле переросла в необычайное заболевание. В течение нескольких лет у него появилась привычка жевать кончики усов и проглатывать волоски. К июлю 1972 года образовавшийся в кишечнике комок волос, причинял ему такую сильную боль, что потребовалась операция по его удалению. В отличие от кошек, люди не умеют отрыгивать комки шерсти, или трихобезоары, как их назвал бы такой врач, как Менгеле. Менгеле нервничал по поводу операции не столько из-за физического вмешательства, сколько потому, что лечащим его врачам пришлось бы увидеть его удостоверение личности, которое было сделано по образцу удостоверения его покровителя, Вольфганга Герхарда, бывшего на 14 лет моложе. И действительно, врач заметил несоответствие между данными его 61-летнего пациента и удостоверением личности, но его успокоили сказав, что произошла бюрократическая ошибка[1489].

В 1974 году Менгеле наконец расстался со Штаммерами, которые откровенно устали от этого надоедливого старика. Он переехал в обветшалый бунгало по адресу Альваренга-роуд, 5555, в бедном пригороде Сан-Паулу, Эльдорадо, где его настроение стало ещё мрачнее. "Это изматывает меня, — писал он, — быть настолько изолированным, отчужденным и совершенно одиноким"[1490]. Менгеле тосковал по своей семье оставшейся в Германии, хотя в редких письмах к сыну Рольфу он часто упрекал его за предполагаемые проступки и был расстроен тем, что сын не стремился добиться тех академических успехов, которых он от него требовал. "В сентябре и декабре ты сдал экзамены на адвоката но получил оценку "удовлетворительно"", — писал он. Менгеле заявил, что гордится этим, но затем отметил, что сын Ханса Седльмайера:

… был в верхней четверти [списка] и всё равно не дотянул до получения докторской степени на 10%. Результаты твоего экзамена, похоже, не станут препятствием для завершения докторской [диссертации]… Надеюсь, в скором времени я услышу от тебя, что она успешно завершена[1491].

В 1977 году Рольф, с целью навестить отца, совершил тайную поездку в Бразилию. Последний раз они виделись в Швейцарии 21 год назад, и за истекшие десятилетия он узнал о деятельности своего отца в Освенциме.

Естественно, что у Рольфа возникли серьёзные вопросы. "Я сказал отцу, что мне интересно узнать о его пребывании в Освенциме, — вспоминал Рольф. — Что представлял собой Освенцим, согласно его версии событий? Что он там делал? Был ли он причастен к тому, в чём его обвиняли?"[1492] Менгеле так и не дал сыну вразумительных ответов и старался отделаться какой-либо правдоподобной историей. Но в конце концов он представил сыну проверенное временем оправдание всех нацистов: он просто выполнял свой долг.

Он сказал, что все должны были так поступать, чтобы выжить, поскольку это был инстинкт самосохранения. Он сказал, что не мог об этом думать. С его точки зрения, он не нёс личной ответственности за за то что творилось в лагере. Он сказал, что не он "изобрел" Освенцим. Он уже существовал[1493].

Менгеле также сказал Рольфу, что его роль при отборе людей на железнодорожной станции, не была преступлением, а являлась сродни деятельности хирурга в полевом госпитале, который должен выбрать, кого из раненых стоит оперировать. Таким образом Менгеле пытался убедить Рольфа в том, что он действительно спас много жизней. Но Рольф не был убеждён и попытался сказать отцу, что у него был выбор: участвовать ли ему во всём этом аппарате геноцида, — что только разозлило Менгеле. "Неужели ты, мой единственный сын, веришь тому, что они обо мне пишут? — кричал он. — Клянусь жизнью моей матери, я никому не причинил вреда"[1494]. Рольф понял, что продолжать такие разговоры бессмысленно, и к концу его двухнедельного пребывания атмосфера несколько улучшилась. Менгеле даже купил для невесты Рольфа обручальное кольцо за 500 долларов, и когда отец и сын прощались в аэропорту Сан-Паулу, Менгеле выразил надежду, что эта встреча не последняя. Через несколько недель после возвращения в Германию Рольф получил от отца письмо, в котором тот поздравлял его со свадьбой и благодарил за поездку в Бразилию. "Теперь я могу умереть спокойно", — написал Менгеле[1495].

Пока Менгеле в суровой изоляции доживал свои дни, охотники за нацистами продолжали его искать, хотя порой их заявления были почти такими же фантастическими, как плод воображения Айры Левина. В 1967 году, после того как Симон Визенталь в своей книге Убийцы среди нас сообщил о "чуть не случившемся" на греческом острове Китнос, он с уверенностью заявил, что Менгеле жил в "небольшом белом бунгало" на поляне в джунглях в "запретной военной зоне между Пуэрто-де-Сан-Висенте… и пограничным фортом Карлоса Антонио Лопеса на реке Парана". Менгеле также охранял отряд парагвайских солдат, получивших приказ останавливать все транспортные средства и расстреливать всех нарушителей, а кроме того, заботящийся о своей безопасности врач нанял собственную группу из четырёх хорошо вооруженных телохранителей[1496]. К февралю 1971 года Визенталь утверждал, что Менгеле все ещё находится недалеко от Пуэрто-де-Сан-Висенте, но теперь он "управляет двумя заводами в труднодоступном районе джунглей недалеко от границы с Бразилией и Аргентиной". Почему кто-то стал бы строить заводы в труднодоступном месте, ясно не было, хотя, возможно, подразумевалось, что Менгеле теперь является наркобароном[1497]. Однако, по словам Визенталя, Менгеле был заядлым путешественником и в марте 1971 года охотник за нацистами получил "достоверную информацию" о том, что Менгеле видели за рулем автомобиля в курортном городе Торремолинос в Испании. "К сожалению, никаких мер в отношении Менгеле предпринять не удалось, — писал Визенталь в своём ежегодном бюллетене в январе следующего года, — поскольку он уже уехал, когда мы получили эту информацию"[1498]. В 1977 году Визенталь окончательно подтвердил возвращение Менгеле в Парагвай и сообщил, что тот разъезжал на чёрном "Mercedes 280SL" и часто посещал немецкий клуб в Асунсьоне, где, чтобы скрыть свою личность, всегда носил тёмные очки[1499].

При таком количестве сообщений неизбежно находились те, кто относился к отчётам Визенталя со скептицизмом. Одним из них был Бенно Визер Варон, бывшим послом Израиля в Парагвае с 1968 по 1972 год. "Где-то в семидесятых годах, — вспоминал Варон, — Визенталь признался мне в Бостоне, что поддерживать работу его организации в Вене совсем непросто". Варон подозревал, что Визенталь "периодически заявляет о том, что собирается поймать "Ангела смерти", возможно, потому что должен собирать средства для своей деятельности, а имя Менгеле всегда хорошо подходит для рекламы". По мнению Варона, Визенталь "всегда был охотником за нацистами, но никогда их не ловил"[1500].

В то время как Визенталь занимался своей "рекламой", в 1977 году бывший полицейский, уроженец Вены, по имени Эрих Эрдштейн, заявил, что он тоже охотился за Менгеле, но, в отличие от своих конкурентов, он не только обнаружил доктора недалеко от бразильского города Марешал-Кандиду-Рондон, но и застрелил этого военного преступника в сентябре 1968 года, когда тот пытался сбежать. Утверждая, что является "бесценным агентом под прикрытием" для британцев и американцев, Эрдштейн, по-видимому, был не кем иным, как "настоящим Джеймсом Бондом", которому удалось проникнуть в "Четвертый рейх" благодаря своей почти сверхчеловеческой хитрости и который лишь чудом не захватил Мартина Бормана[1501]. Гибель Менгеле произошла соответствующе драматично, когда катер, полный парагвайских солдат, пытается атаковать баржу Эрдштейна:

Я поднял пистолет и выпустил в Менгеле четыре пули. Они попали ему в грудь и бок. Он повернулся ко мне, с удивленным выражением на лице, и я выстрелил снова. На этот раз это было прямое попадание в горло. Его тело резко дёрнулось, и он упал за борт баржи головой вниз. Его ноги зацепились за лежавшие на палубе канаты и они удерживали его в воде лицом вниз[1502].

Как это уже стало традиционным для подобных мемуаров, Эрштейн закончил книгу какой-то псевдофилософской чепухой, которая отражала суть поисков "Ангела смерти", подобно фразе из фильма Коммандо Менгеле: "Менгеле не может умереть! Он миф! Он живёт вечно!".

В январе 1981 года Визенталь в информационном бюллетене[1503], информировал своих последователей о последних передвижениях Менгеле. "Некоторое время мы думали, что нашли Менгеле в Колонии Дигнидад, изолированном немецком поселении в Чили, — сообщал он. — Но потом оказалось, что нас ввели в заблуждение люди, желавшие очернить репутацию колонии"[1504]. Предположение о том, что Колония Дигнидад не заслуживает дурной репутации, было любопытным, поскольку колония была основана бывшим капралом Люфтваффе по имени Пауль Шефер, сбежавшим из Германии после того, как ему было предъявлено обвинение в сексуальном насилии над двумя детьми. В 1966 году сбежавший из колонии 18-летний молодой человек, заявил, что Шефер его изнасиловал, а в 1979 году широко сообщалось, что движение "Международная амнистия" ("Amnesty International") расследовала там нарушения прав человека, поскольку предполагалось, что чилийская тайная полиция использовала поселение в качестве центра допросов[1505]. Получив заверения от чилийского правительства, что Менгеле в колонии нет, Визенталь затем "смог найти" его в городе Санта-Крус в Боливии, где тот жил вместе с другом-врачом. "К сожалению, прежде чем мы смогли что-либо предпринять, он снова исчез", — писал Визенталь. Однако надежда ещё оставалась, поскольку в октябре 1980 года он получил "достоверную информацию" о том, что беглец находится в Рио-Негро в Уругвае: "Как нам сообщили, состояние его здоровья совсем неважное"[1506].

Это было несколько преувеличенным заявлением, поскольку на момент его опубликования Йозеф Менгеле почти два года был уже мёртв. 5 февраля 1979 года Менгеле совершил двухчасовую поездку на автобусе до пляжа Бертиога, где остановился в двухкомнатном пляжном доме своих новых покровителей, Вольфрама и Лиселотты Боссерт. В течение следующих двух дней страдающий паранойей Менгеле большую часть времени проводил дома, хотя около 15:00 в среду, 7 февраля, его наконец уговорили выйти на свежий воздух. Прогуливаясь по пляжу с Вольфрамом Боссертом, 67-летний Менгеле с тоской вспоминал Германию. "Вон там моя страна, — сказал он, глядя в море. — Я хотел бы провести последние дни своей жизни в родном Гюнцбурге, где-нибудь на вершине горы, в маленьком шале, и написать историю своего родного города"[1507]. В 16:30 Менгеле решил искупаться в океане, но через десять минут, оказалось, у него возникли судороги. Сын Вольфрама крикнул Менгеле, чтобы тот вернулся, но тот не ответил. Боссерт подплыл к Менгеле, и понял, что тот парализован. Поддерживая Менгеле одной рукой и пытаясь грести другой, Боссерт боролся с сильным течением. "Я дошёл до того, что почувствовал, что больше не могу держаться на плаву, — вспоминал Боссерт. — Но потом где-то в подсознании у меня возникла мысль, что я должен использовать силу волн"[1508]. Приблизившись к берегу, Менгеле внезапно попытался плыть, и казалось, что приступ прошёл. Однако через несколько секунд его руки перестали двигаться, и Боссерт понял, что поддерживает мертвеца. Совершенно измученный, он в конце концов добрался до пляжа, где проходивший мимо врач попытался реанимировать Менгеле с помощью массажа сердца и искусственного дыхания. Усилия оказались тщетными: "Ангел Смерти" сам был мёртв, скончавшись от обширного инсульта.