В то время как такие люди, как Цви Альдуби, проводили собственные любительские расследования, а Визенталь и Фридман боролись за право приписать себе арест Эйхмана, более тихие и скромные упорно работали над тем, чтобы привлечь нацистских военных преступников к ответственности. В декабре 1958 года в Людвигсбурге, в 10 милях к северу от Штутгарта, западные немцы создали Центральное ведомство управлений юстиции земель ФРГ по преследованию преступлений национал-социалистов (Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung nationalsozialistischer Verbrechen, ZS). ZS было создано из-за растущего в ФРГ убеждения, что слишком много нацистских преступников — иногда в буквальном смысле — избегают наказания за убийства. Кроме того, когда предполагаемых преступников привлекали к суду, с ними часто обращались как с соучастниками преступлений, а не как с исполнителями. Судебные процессы закрепили это нежелание рассматривать убийц такими, какие они есть, и слишком часто казалось, что единственными преступниками, ответственными за организованную резню, были Гитлер, Гиммлер и Гейдрих[1282]. Под руководством доктора Эрвина Шюле ZS занималось расследованием нацистских преступлений, сбором информации и выявлением потенциальных преступников. После того как дело было оформлено, оно передавалось прокурору соответствующей федеральной земли. Большая часть информации поначалу поступала из документов, собранных для Нюрнбергского трибунала, хотя по мере того, как общественность все больше узнавала о деятельности ZS, новые доказательства и показания буквально наводнили ведомство. В 1959 году ZS начало не менее 400 расследований преступлений, совершенных членами айнзацгрупп и охранниками концлагерей[1283]. Наряду с огромным объемом работы, одной из самых больших проблем, с которыми столкнулась ZS, был поиск подходящего персонала. Доктор Шюле вскоре обнаружил, что некоторые из полицейских, командированных из других подразделений, имели свои "скелеты в шкафу", и зачастую были неподходящими и неэффективными[1284]. Кроме того, способные полицейские неохотно присоединялись к команде Шюле. Фредерик Форсайт имевший дело с ZS, когда работал над своим триллером Досье ODESSA, вспоминал:

В немецкой полиции мне дали понять, что работа ZS — это конец карьеры. Вы никогда не сможете вернуться в своё прежнее подразделение и никогда не получите повышения. Если вы хотели, скажем, поступить в баварскую полицию после работы в Людвигсбурге, у вас не было никаких шансов. Это дало мне представление о том, насколько пронацистской оставалась власть[1285].

Одним из тех, кто предоставлял информацию в ZS, был Герман Лангбейн, генеральный секретарь Международного комитета Освенцима (International Auschwitz Committee, IAC), созданного в 1952 году. Родившийся в Австрии в 1912 году, Лангбейн был коммунистом и ветераном Интернациональной бригады, сражавшейся против Франко во время Гражданской войны в Испании. После окончания войны он был интернирован во Франции, а после капитуляции Франции в 1940 году заключен нацистами в концлагерь Дахау. В августе 1942 года его перевели в Освенцим, где назначили клерком врача лазарета, доктора Эдуарда Виртса. Благодаря своему положению в лагере Лангбейн получил доступ к документации и свидетельствам о преступлениях СС. Из окна его кабинета открывался вид на вход в крематорий № 1, и он мог наблюдать, как заключенных живыми загоняли в газовые камеры, а затем зондеркоманды выносили оттуда трупы[1286].

К началу 1961 года ZS провела более 750 расследований, и стало ясно, что одно дело выделятся особенно — Освенцим. ZS выявила около 900 предполагаемых преступников, служивших в лагере, но из них только 28 были задержаны и предстали перед судом[1287]. Благодаря усилиям Фрица Бауэра была начата подготовка к суду над этими людьми в рамках единой серии процессов во Франкфуртском региональном суде. Летом 1961 года Бауэр назначил Хайнца Дюкса судьей предварительного производства, и в его обязанности входило оценить 50 томов материалов обвинения и начать предварительное расследование, включавшее допрос обвиняемых и свидетелей. Вскоре после начала следствия в августе, Дюкс обнаружил, что двое судей Франкфуртского суда всячески пытаются помешать его продвижению:

Они считали, что если я откажусь от юрисдикции Франкфуртского суда хотя бы в отношении некоторых обвиняемых, учитывая их огромное количество, то это облегчит мою задачу. Если бы я последовал этому совету, я мог бы рассчитывать на поддержку судебной администрации. Их предложение было легко понять: оно было направлено не на сокращение моей нагрузки, а на предотвращение судебных разбирательств, которые наконец-то зафиксировали бы структуру лагеря смерти спустя более 15 лет после окончания Второй мировой войны[1288].

Дюксу предстояло столкнуться и с другими попытками помешать его деятельности. В какой-то момент ему нужно было отправить важное письмо в советское посольство в Бонне, но министерство юстиции Гессена отказалось его отправлять, потому что в письме использовался термин ГДР, а не Советская зона оккупации (Sowjetische Besatzungszone, SBZ), а Дюкс и гессенские чиновники прекрасно знали, что термин SBZ не нравится русским, и что это только приведёт к игнорированию письма. К сожалению, враги Дюкса добились своего, когда ему предстояло выступать в качестве судьи на предварительных слушаниях в последующих процессах над администрацией Освенцима. Во время одного из расследований адвокат одного из обвиняемых потребовал отстранить Дюкса на основании "отсутствия беспристрастности". "Всего десяти строк было достаточно, чтобы отстранить меня от должности, — вспоминал Дюкс. — Оглядываясь на свой профессиональный опыт до выхода на пенсию в 1989 году, в частности, на сферу возмещения ущерба за причинённую нацистами несправедливость, итоговый баланс не особенно радует"[1289].

Франкфуртский процесс над администрацией Освенцима начался в декабре 1963 года, и в течение нескольких недель немецкую общественность постепенно охватывало возмущение. В январе британский консул во Франкфурте сообщил, что судебные разбирательства "оказывают определённое влияние на мыслящую общественность". Хотя многие не желали поднимать эту тему, их всё же охватывал ужас, когда она стала освещаться. Кроме того, заявления обвиняемых о том, что они ничего не знали о существовании газовых камер, были "встречены с отвращением"[1290]. К моменту окончания судебных процессов в августе 1965 года миру была представлена более подробная картина зверств творившихся в Освенциме, чем когда-либо прежде, и немецкая общественность, хоть и с неохотой, смогла оценить ужасы, совершённые от её имени. Шестеро подсудимых были приговорены к пожизненному заключению, пятеро были освобождены, а оставшиеся одиннадцать получили тюремные сроки от трёх до четырнадцати лет.

Одно имя, часто упоминавшееся во время судебных процессов, было имя Йозефа Менгеле. Человеком, больше всех старавшимся его разыскать, был Герман Лангбейн, который несколько лет собирал досье на Менгеле. Самым большим достижением Лангбейна стало обнаружение того факта, что во время бракоразводного процесса в 1954 году Менгеле выдал доверенность адвокату из Буэнос-Айреса нанять Фрица Штайнакера, который впоследствии защищал многих нацистских преступников. В сентябре 1958 года Лангбейн передал собранные документы в прокуратуру Бонна, чтобы побудить её выдать ордер на арест Менгеле, но столкнулся с той же подозрительно пронацистской бюрократией, как и в случае с Хайнцем Дюксом. Служащий прокуратуры заявил Лангбейну, что не может выдать такой ордер, и что это должно быть сделано прокуратурой одной из одиннадцати земель ФРГ. В какой из них, спросил чиновник, жил Менгеле? Лангбейн не знал. "В таком случае, — ответил чиновник, — я ничего не могу сделать, пока вы это не выясните"[1291]. Разъяренный Лангбейн с грохотом бросил папку на стол и сообщил чиновнику, что преследование Менгеле — это обязанность правительства ФРГ. Если бы Бонн проявил желание действовать немедленно, ему достаточно было бы по телеграфу отправить запрос в посольство ФРГ, чтобы проверить, регистрировался ли Менгеле когда-либо в нём. Поскольку преступник сделал это в сентябре 1956 года, его было бы легко отследить, а затем подать ходатайство о его аресте и экстрадиции. Но такого запроса не последовало, и к марту 1959 года Менгеле переехал в Парагвай.

Неясно, что побудило недавно женившегося Менгеле перебраться в одну из беднейших стран мира. Предполагается, что кто-то в Западной Германии предупредил его о расследовании Лангбейна, хотя столь же вероятно, что Менгеле был потрясен своим неправомерным арестом за смерть молодой девушки во время подпольного аборта. Перед отъездом он сказал одной из сотрудниц фармацевтической компании, что уходит "по политическим причинам", и сообщил ей, что больше никогда её не увидит[1292]. Какова бы ни была причина, переезд Менгеле оказался чрезвычайно своевременным.

В течение следующих пятнадцати месяцев Менгеле жил в фермерском доме за пределами городка Хоэнау в регионе Альто-Парана на юго-востоке Парагвая. Из всех мест, где скрывались такие преступники, как Менгеле, ни одно не приближается так близко к популярному образу нацистского южноамериканского логова, как этот небольшой, основанный в августе 1900 года, немецкий городок с пыльными улочками из оранжевой земли, расположенный посреди ничем не примечательной парагвайской прерии. Жители города были в основном фермерами, выращивавшими маниоку, рис, кукурузу, сахарный тростник, бобы и кофе. Хотя жизнь была тяжёлой, горожане гордились своим сообществом, и их амбиции даже были воспеты в, написанном в 1938 году, гимне восхвалявшем "новый Акрополь Парагвая"[1293]. Хотя сообщество никогда не было богатым, оно жило лучше, чем просто существовало, хотя для приезжего из Буэнос-Айреса Хоэнау выглядел как сельская глушь, которой по сути он и был. Хотя Менгеле жил в относительно богатой семье Альбана Круга, он считал своих хозяев не более чем деревенщиной, чья привычка вставать в пять часов вскоре начала его раздражать. "Для их здоровья и продуктивности было бы, естественно, гораздо лучше, если бы они спали на час-два дольше, — язвительно заметил Менгеле, — вместо того, чтобы тратить время на бесполезную и умственно отсталую болтовню"[1294]. Для Менгеле Хоэнау был скорее базой, чем домом, и он много времени проводил, путешествуя по Парагваю и продавая сельскохозяйственную технику произведённую фирмой своей семьи.

В Германии усилия Германа Лангбейна начали получать признание. 5 июня 1959 года суд во Фрайбурге вынес обвинительное заключение против Менгеле, в котором отмечалось, что, помимо прочих преступлений, он однажды убил 14-летнюю девочку, "разрубив ей голову кинжалом". Ордер был отправлен в Бонн для начала процедуры экстрадиции Менгеле из Аргентины. По словам Рольфа Менгеле, полиция в Гюнцбурге предупредила семью о предстоящих действиях, хотя к этому времени Йозеф, конечно же, жил в Хоэнау и, кроме того, собирался получить парагвайское гражданство, которое обеспечило бы ему иммунитет от экстрадиции. 27 ноября того же года Менгеле получил свидетельство о натурализации на имя "Хосе Менгеле"[1295]. В течение следующих нескольких месяцев он чувствовал себя в безопасности, но спокойствие безвозвратно покинуло его, когда он узнал о похищении Адольфа Эйхмана. Несмотря на мольбы Марты о возвращении в Буэнос-Айрес, Менгеле знал, что больше никогда не будет в безопасности. "Мне кажется, что ситуация накаляется и может привести к радикальному решению, — написал он в своём дневнике. — […] что, тем не менее, удручает, так это то, как вся ситуация стала неуправляемой"[1296]. Хотя он утверждал, что находится в "хорошем расположении духа и полон оптимизма", это продлилось недолго.

7 июня посольство ФРГ в Буэнос-Айресе получило телеграмму из Бонна с просьбой предоставить информацию о Менгеле, но дипломаты, похоже, ничего не предприняли. Посол, бывший во время войны полномочным представителем фон Риббентропа в Югославии, 25 лет спустя в интервью заявил, что он либо ничего не знает, либо ничего не помнит о Менгеле[1297]. Удивительно — или, возможно, предсказуемо — что процедура экстрадиции фактически началась в Аргентине только через год, 30 июня 1960 года. Три дня спустя судья официально распорядился об аресте Менгеле[1298]. Полиция, конечно же, безуспешно искала его, хотя адреса, предоставленные им посольством ФРГ (по-видимому, полученными от Симона Визенталя) были крайне неточными[1299]. В высших эшелонах полиции также отсутствовало желание действительно искать Менгеле, и начальник федеральной полиции заявил судье, что не хочет тратить время своих подчинённых на преследование иностранца, не совершившего в Аргентине никаких преступлений[1300]. Пока аргентинцы вели вялую охоту на Менгеле, он с притворным возмущением реагировал на сообщения прессы о совершённых им во время войны зверствах. "Невероятно, что допускается в клеветнических статьях в немецких журналах, — жаловался он в своём дневнике. — Журналы являются наглядным доказательством отсутствия характера и надлежащего отношения нынешнего немецкого правительства, терпящего такое самоосквернение"[1301].

Позже в том же году, опасаясь ареста, Менгеле решил покинуть Хоэнау и перебрался в Бразилию. Теперь его жизнь больше, чем когда-либо, была жизнью беглеца, поскольку ему предстояло провести Рождество в одиночестве, вдали от Марты и Карла-Хайнца. "Это было одно из самых неприятных событий в моей жизни, — писал Менгеле. — Подробности настолько печальны, что я даже не хочу об этом говорить"[1302].

В Бразилии Менгеле помог Вольфганг Герхард, бывший лидер гитлерюгенда в Австрии. Он эмигрировал в Южную Америку в 1948 году и теперь работал редактором ультраправого издание под названием Der Reichsbrief. Герхард был настолько фанатичным нацистом, что, по слухам, украшал рождественскую ёлку свастиками и окрестил своего сына "Адольфом"[1303]. Познакомившись с Менгеле благодаря Хансу-Ульриху Руделю, Герхард был рад помочь, и в 1961 году нашёл ему работу и жилье на ферме, принадлежащей венгерской паре Гёзе и Гитте Штаммер. Ферма находилась в Новой Европе, в 200 милях к северо-западу от Сан-Паулу, и Герхард сказал Штаммерам, что Менгеле — это некий "Петер Хохбихлер", швейцарский скотовод, пожелавший инвестировать в бразильскую ферму[1304]. Для Штаммеров Менгеле был настоящим подарком судьбы, поскольку им нужна была дополнительная пара рук и капитал. Более того, Менгеле отказался от зарплаты и попросил предоставить только еду и жилье.

Хотя позже Штаммеры утверждали, что не заметили ничего странного в "Петере", некоторые из работников фермы сочли его любовь к философии, истории и Моцарту несколько нехарактерной для сельскохозяйственного рабочего из глубинки Бразилии. Он также однажды успешно вырезал грыжу у теленка, что почти подтвердило, что он не тот, за кого себя выдаёт. Несмотря на псевдоним, Менгеле отчаянно стремился оставаться незаметным. Выглядело почти комично, но он носил шляпу и плащ даже в разгар лета. "Я никогда не видела, чтобы кто-то так одевался на ферме", — вспоминала горничная[1305]. Менгеле ненавидел работу на ферме и считал это ниже своего достоинства. Однако в 1962 году Штаммеры и Менгеле переехали в новое поместье в Серра-Негра, примерно в 90 милях к северу от Сан-Паулу, которое ему понравилось больше. "Здесь я чувствую себя более комфортно", — записал он в своём дневнике[1306]. Эта ферма стала его домом до конца десятилетия.

Если аргентинцы и немцы искали Менгеле не в той стране, то, по крайней мере, на правильном континенте. В апреле 1961 года Визенталь утверждал, что к нему обратился бывший нацист по имени "Иоганн Т.", рассказавший, что Менгеле находится в Каире. Визенталь сначала отнёсся к этому скептически, но Иоганн поведал, что Менгеле бежал в Египет после похищения Эйхмана. Однако президент Насер опасался негативной огласки, которая могла бы последовать, если бы "Ангел смерти" был обнаружен в его стране, поэтому, некоторыми сочувствующими нацистами из Александрии, Менгеле было предоставлено временное убежище на греческом острове Китнос. "Немцы пообещали вывезти его и его жену с острова, как только это будет возможно, — предупредил Иоганн. — У вас мало времени, Визенталь и если вы будете действовать быстро, то, возможно, найдёте его на Китносе"[1307].

Подозревая, что обращение к греческим властям только замедлит дело, Визенталь связался с доктором Куэнкой в Афинах, "известным учёным", во время войны вынужденным работать одним из санитаров Менгеле[1308]. Визенталь написал Куэнке, что отправит репортёра на Китнос, и если тот найдёт Менгеле, попросил Куэнку приехать, подтвердить его личность и затем сообщить в полицию. Два дня спустя репортёр прибыл на остров и обнаружил, что на Китносе есть только два больших здания, а также монастырь и небольшая гостиница недалеко от гавани. репортёр спросил у трактирщика, были ли у него в последнее время посетители. "Немец и его жена, — последовал ответ. — Они уехали вчера". Трактирщик сказал репортёру, что в гавань вошла белая яхта, забрала пару и направилась на запад. Затем репортёр показал островитянину несколько фотографий разных мужчин, и трактирщик опознал Менгеле как своего посетителя. Двое монахов, случайно зашедших в трактир, также указали на ту же фотографию как на человека, уехавшего накануне. "Мы проиграли ещё один раунд", — с сожалением вспоминал Визенталь[1309].

Хотя эта история, безусловно, драматична, это очередная выдумка Визенталя. Репортёром, отправленным охотником за нацистами на остров, был Оттмар Кац, которому Визенталь в 1952 году подробно писал о нацистском золоте и сетях побега. По словам Каца, ничего из написанного Визенталем не соответствовало действительности:

Я провёл на Китносе четыре или пять дней. Менгеле там точно не было. Не было и монастыря. Я провёл два дня в беседах с местным мировым судьей, который был ярым противником нацизма, и мы проверили регистрационную книгу местной гостиницы, и единственное имя, которое мы сочли достойным проверки, принадлежало мюнхенскому школьному учителю. Я объяснил Визенталю, что все это неверно, а затем, семь лет спустя, я прочитал в его книге, что мы с Менгеле разминулись на несколько часов[1310].

Кац также отрицал существование монахов, которых воображение Визенталя приплело как очаровательный и, убедительный элемент местного колорита. "Я не нашёл на Китносе ни одного монаха, — сказал Кац. — На острове не было ни одного монастыря"[1311]. Излишне говорить, что там никогда не было и Менгеле. Если в этой истории есть хоть доля правды, то более вероятно, что "Иоганн Т." был сторонником нацистов, преднамеренно предоставившим Визенталю дезинформацию.

В течение следующих нескольких лет подобные "наблюдения" Менгеле множились. По мере этого репутация Менгеле как некоего коварного сверхчеловека возрастала в той же степени, и всякий раз, когда происходила какая-либо необъяснимая смерть, за ней каким-то образом стоял Менгеле. 23 марта 1961 года полиция, уже в который раз, арестовала "Менгеле", но на этот раз они действительно ошиблись, поскольку подозреваемым оказался не кто иной, как Лотар Герман, пожилой слепой немецкий еврей, написавший Фрицу Бауэру о местонахождении Эйхмана. Освобождённый через пару дней, разъяренный Герман обрушился с критикой на "желтую прессу", преследовавшую его не менее двух месяцев[1312].

По сути, организацией, ближе всего подошедшей к поимке Менгеле был Моссад. Воодушевленный успехом операции "Эйхман", Харель, в начале 1961 года, создал в Париже подразделение по поиску нацистов во главе с Цви Ахарони. "Внезапно это дело стало довольно модным", — сухо заметил Ахарони[1313]. Харель понял, что лучший способ выследить Менгеле — это следить за его семьей и Хансом-Ульрихом Руделем. Ахарони провел большую часть года в Парагвае, и хотя, казалось, ему удалось установить, что Менгеле жил на ферме Кругов под Хоэнау, он признал, что "из Парагвая мы ничего не получили"[1314]. В 1962 году Ахарони завербовал бывшего голландского офицера СС Виллема Сассена, чтобы тот помог найти Менгеле. После прослушивания записей мемуаров Эйхмана Сассен заявил, что теперь понимает, что рассказы о Холокосте — это не просто пропаганда союзников, и за сумму в 5.000 долларов в месяц согласился помочь Моссад. Вскоре Сассен сообщил израильтянам, что Менгеле живёт недалеко от Сан-Паулу и что его покровителем является Вольфганг Герхард[1315].

Ахарони установил наблюдение за Герхардом, и однажды он проследил за австрийцем, когда тот поехал из Сан-Паулу на юго-запад. Через 25 миль Герхард свернул на грунтовую дорогу, ведущую к небольшому скоплению фермерских домов, и в течение следующих нескольких недель Ахарони изо всех сил старался следить за ними. "Там нельзя было весь день сидеть с биноклем, — вспоминал Ахарони, — поэтому нам пришлось придумать что-то другое, но наши возможности были довольно ограничены"[1316]. Агент решил, что лучшим прикрытием станет пикник, поэтому в одно воскресенье после полудня Ахарони и двое других агентов наблюдали за фермерскими домами за поеданием бутербродов. Пока они ели, из одного из зданий вышли трое мужчин: двое бразильцев и один европеец. Прежде чем Ахарони скрытно успел сделать фотографию, мужчины подошли и завязали разговор с отдыхающими. Ахарони внимательно изучил лицо европейца и вскоре убедился, что это Менгеле. "У него были усы, — сказал он позже, — и подходящий рост. Было поразительное сходство с фотографиями, которые у нас были"[1317]. Ахарони был настолько уверен, что это был Менгеле, что по возвращении в Европу, решил спланировать похищение. Однако посетив офис Моссад в Париже, он встретил Иссера Хареля приказавшего прекратить расследование дела Менгеле и заняться чем-нибудь другим. "Иссер не желал ничего слышать", — сказал Ахарони[1318].

К апрелю 1963 года Харель поссорился с Бен-Гурионом и был вынужден уйти в отставку, сожалея о том, что так и не возобновил операцию "Менгеле". При новом руководстве Моссад больше не тратил много времени и денег на охоту за нацистами. Как и в середине 1950-х годов, Израилю приходилось иметь дело с более близкими врагами, а не разъезжать по миру в поисках врагов прошлых десятилетий. Неясно, был ли человек, которого видел Ахарони, действительно Менгеле, хотя агент был в этом уверен. Даже если это был не он, тот факт, что Ахарони вышел на след Вольфганга Герхарда, означал, что он был чрезвычайно близок к своей цели. К сожалению, это было самое близкое расстояние, на которое когда-либо могли приблизиться охотники за Менгеле.

После похищения Эйхмана по всему миру наблюдались незначительные вспышки неонацизма. В Лондоне памятник над могилой Карла Маркса на Хайгейтском кладбище был испачкан двумя желтыми свастиками и лозунгами, указывающими на то, что вандал любил Адольфа Эйхмана[1319]. В Вашингтоне (округ Колумбия), восемь человек во главе с основателем Американской нацистской партии Джорджем Линкольном Роквеллом пикетировали Белый дом, одетые в хаки и с нарукавными повязками со свастиками. На одном из их плакатов было написано: "Айк — помоги освободить Эйхмана", требование, которое было скорее броским, чем реалистичным[1320]. Но члены крайне правых были не единственными, кто протестовал. 27 июля 1960 года нью-йоркская еврейская газета Der Tog Morgen опубликовала письмо Моше Бейлинсона, пережившего Рижское гетто. "Кровь невинных евреев из Риги кричит и требует суда над гауптманом СС Гербертом Цукурсом, Эйхманом Латвии, — писал Бейлинсон. — Его нужно арестовать, прежде чем он исчезнет, и неважно, где это произойдет — в Бразилии, Израиле или где-либо ещё"[1321].

Так уж получилось, что "Рижский палач" и член отряда "Arājs" жил в Бразилии. Цукурс сбежал туда в 1946 году, после того как скрывался в лесу под Касселем в Германии и в Марселе, где ему даже удалось открыть бизнес по прокату лодок. Бывший пилот-каскадер и латвийский герой поселился в Рио-де-Жанейро и снова попытался заняться прокатом лодок. Однако его опознали некоторые выжившие из Рижского гетто, и с тех пор еврейские группы в Бразилии постоянно донимала власти, чтобы добиться его привлечения к ответственности.

Эти усилия не оказались совсем уж безрезультатными, поскольку в сентябре 1951 года бразильцы обратились в Государственный департамент США за информацией о Цукурсе. Государственный департамент быстро отреагировал и направил телеграмму в Верховную комиссию США в Германии (High Commission for Occupied Germany, HICOG), уполномочив её оказать бразильцам помощь[1322]. Хотя неясно, что именно сделала HICOG, но в феврале 1952 года бразильское посольство в Лондоне обратилось в МИД Великобритании с просьбой подтвердить подлинность различных показаний, данных против Цукурса выжившими в гетто[1323]. Британцы не отвечали до июля, а лишь разослали письмо, пытаясь затянуть процесс. Эта тактика срабатывала до октября 1953 года, когда бразильцы снова запросили, можно ли проверить подлинность документов. 20 октября МИД Великобритании направило письмо в юридический отдел HICOG в Германии с вопросом, можно ли удовлетворить просьбу Бразилии[1324]. Краткий ответ был таков: это невозможно, поскольку даже если бы свидетелей удалось найти, это не обязательно означало бы, что то, что они рассказали о Цукурсе, было правдой[1325]. В ноябре того же года МИД обнародовал ряд меморандумов, в том числе мнение одного чиновника о том, что "бразильцы в этом вопросе ошибаются". "Цукурсу никогда не предъявлялись обвинения в военных преступлениях, — писал Х. У. Эванс, — и на данном этапе мы не можем копаться в этом деле, чтобы выяснить, следовало ли его предъявлять"[1326]. Никогда ещё полное отсутствие желания британских чиновников привлечь к ответственности таких людей, как Цукурс, не проявлялось так цинично. Если бы Эванс проверил, он бы увидел, что Цукурсу не могли быть предъявлены обвинения, поскольку он никогда не находился под стражей. Кроме того, вопрос подтверждения подлинности документов можно было легко решить, изучив архивы Группы по расследованию военных преступлений, которые, как мы видели, содержали многочисленные страницы показаний против Цукурса и его начальника Арайса. По словам одного из коллег Эванса, для британцев Цукурс был "с глаз долой, из сердца вон". Хотя один чиновник предположил, что можно что-то предпринять, эта идея была отвергнута неким П. Ф. Хэнкоком:

Меня это совсем не устраивает. Дело в том, что мы не можем продолжать это дело, и нам не следует создавать у бразильцев впечатление, что мы к этому готовы […] Я склонен думать, что правильным было бы вообще ничего не делать и надеяться, что бразильцы забудут об этом деле. Я полагаю, что и бразильцы знакомы с подобной тактикой[1327].

К их чести, бразильцы не сдавались. Почти три года спустя их посол снова обратился к британцам по поводу латыша. Отсутствие каких-либо действий против Цукурса говорит о том, что МИД Великобритании снова успешно применило тактику замалчивания[1328].

В то время как дипломаты и чиновники пытались завуалировать неловкую ситуацию, некоторые предприняли более решительные действия. Однажды вечером дюжина евреев разгромила верфь  Цукурса и вынудила его бежать из Рио-де-Жанейро[1329]. После нескольких лет скитаний, к 1960 году у 60-летнего Цукурса за плечами был целый ряд неудачных предприятий, но его бизнес по организации полётов на гидросамолетах вдоль берегов водохранилища недалеко от Сан-Паулу, казалось, наконец-то принёс некоторый успех. Однако после похищения Эйхмана Цукурс опасаясь за свою жизнь успешно добился для себя полицейской защиты и разрешения на ношение оружия.

В ноябре того же года Цукурс дал интервью известному корреспонденту вашингтонского журнала Parade Джеку Андерсону. Под охраной двух полицейских и с пистолетом на поясе Цукурс заявил Андерсону, что он невиновен во всех предъявленных ему обвинениях, и что единственная его встреча с Арайсом состоялась по поводу ремонта грузовиков. "У меня не было времени на политику и убийства евреев", — заявил он, что, очевидно, поднимает вопрос о том, как бы Цукурс проводил своё время, если бы оно у него было. "Герберт Цукурс выглядит очень напуганным человеком", — отметил Андерсон[1330].

Для убийцы стало ещё больше оснований для страха в мае следующего года, когда его имя всплыло во время суда над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме. Суд заслушивал показания Элеазара Кашата, пережившего Рижское гетто, рассказавшего, как латыши плотно сотрудничали с айнзацгруппами. "Один из них, Герберт Цукурс, сегодня живёт в Аргентине, — сказал он. — Я видел, как он лично убивал женщин и детей. Конечно, сегодня он утверждает, как и многие другие, что помогал евреям"[1331]. Хотя Кашат ошибочно указал местонахождение Цукурса, упоминание об этом в широко освещаемом прессой суде, стало тем, что Цукурс вряд ли хотел бы прочитать в утренних новостях. Однако, несмотря на упоминание, в течение следующих нескольких лет Цукурсу удавалось беспрепятственно вести свой бизнес по прокату гидросамолетов.

В субботу, 19 сентября 1964 года, сразу после обеда к киоску на берегу водохранилища, где Цукурс держал свой гидросамолет, подошёл полный и лысеющий мужчина средних лет. Мужчина, представившийся австрийским бизнесменом по имени Антон Кюнцле, только что сытно пообедал дюжиной устриц и сказал молодой киоскерше, что ищет возможности инвестировать в туристический бизнес. "Видите того высокого седовласого мужчину? — спросила она. — Он гораздо лучше меня разбирается в таких вещах". Кюнцле подошёл к мужчине, представился и заметил, как тот внимательно оглядел его с головы до ног. Мужчина, казалось, не был впечатлен, но его тон вскоре изменился, когда Кюнцле спросил, может ли он прокатиться на гидросамолете. "С удовольствием, — ответил он. — Меня зовут Цукурс, пожалуйста, пройдите на борт". В течение следующих двадцати минут Цукурс летал в небе над Сан-Паулу вместе с человеком, который через пять месяцев его убьет [1332].

"Антон Кюнцле" был не кем иным, как агентом Моссад, которому в августе предыдущего года в Париже было поручено установить контакт и подружиться с латышом. "Мы имеем дело с презренным садистом, который получал истинное удовольствие от пыток своих жертв и убийств невинных людей", — сказал инструктировавший его агент, которым, возможно, это был Цви Ахарони. "И у этого Цукурса хватает наглости давать интервью бразильским газетам и утверждать, что он невиновен, и что он понятия не имеет, чего от него кто-либо хочет"[1333]. Кюнцле был идеальным кандидатом на эту роль. Родившийся в Германии в 1919 году, 45-летний мужчина выглядел как любой другой ничем не примечательный североевропейский бизнесмен. В 15 лет он бежал из нацистской Германии в Палестину, а с началом войны вступил в британскую армию. В 1948 году он служил артиллерийским офицером во время Войны за независимость, а после семи лет службы в Армии обороны Израиля стал выполнять секретные миссии для израильских разведслужб[1334]. Благодаря своей неприметной внешности и свободному владению многими языками, Кюнцле был образцовым шпионом. В течение следующего месяца он работал над созданием своей легенды. Он отправился в Роттердам, где открыл почтовый ящик и банковский счёт, подал заявку на визу в Бразилию, отрастил усы, приобрел канцелярские принадлежности, заказал несколько костюмов и купил очки в толстой оправе. Следующей его остановкой стал Цюрих, и, ожидая свой рейс, Кюнцле заметил одного из своих любимых артистов, Дэнни Кейя, и попросил у него автограф[1335]. В Швейцарии Кюнцле открыл счёт в банке "Credit Suisse",  внёс на него 6.000 долларов, и получил аккредитивы, позволявшие ему снимать деньги в Бразилии, Уругвае и Аргентине. Затем агент вернулся в Роттердам, забрал свои костюмы, канцелярские принадлежности и визу, и 11 сентября 1964 года сел на самолет "Air France", доставивший его в Рио-де-Жанейро.

После полёта на гидросамолете Цукурс пригласил Кюнцле выпить бренди на его лодке. Мужчины кратко обсудили свою жизнь во время войны, хотя оба были немногословны, и Кюнцле намекнул, что служил в немецкой армии на Восточном фронте. Но вскоре он завёл разговор о возможностях развития туристического бизнеса в этом районе, и это, безусловно, привлекло внимание Цукурса. Его бизнес по полётам на гидросамолетах едва сводил концы с концами, и Кюнцле рассчитывал на то, что 64-летний латыш отчаянно захочет наконец-то заработать приличные деньги. Когда неделю спустя "австрийец" посетил дом Цукурса, он заметил, что весьма скромное жилище обставлено очень простой мебелью, и что семья живёт чуть выше черты бедности. Помимо демонстрации Кюнцле своего внушительного арсенала оружия и военных наград, Цукурс провел для гостя экскурсию по своей мастерской, где даже стоял старый, но довольно хорошо сохранившийся "Cadillac", который Цукурс надеялся отреставрировать. Разговор снова перешёл к делу, и Цукурс сказал, что с удовольствием поможет Кюнцле и покажет места, представляющие потенциальный интерес[1336].

Во вторник, 29 сентября, Цукурс  отвёз Кюнцле на то, что он называл своей "плантацией", примерно в 60 милях к западу от Сан-Паулу, недалеко от Пьедаде. Кюнцле опасался, что подозрительный Цукурс пытается заманить его в ловушку, и стал беспокоиться, не заметит ли Цукурс во время одной из их санитарных остановок на обочине дороги, что он обрезан. "Я собирался сказать ему, что во время войны я подхватил гонорею, посетив военный бордель на русском фронте, — вспоминал Кюнцле, — и напомнить, что в те времена, до появления антибиотиков, лечение этого заболевания, передающегося половым путём, в некоторых случаях включало удаление крайней плоти"[1337]. Но опасения Кюнцле оказались напрасными, поскольку 64-летний Цукурс во время их частых остановок был больше озабочен опорожнением собственного мочевого пузыря. Когда они прибыли на плантацию, безоружный Кюнцле с тревогой увидел, как Цукурс достает полуавтоматическую винтовку.

"Давай постреляем", — сказал Цукурс, и агент Моссад сразу же заподозрил, что это своего рода проверка, чтобы выяснить, служил ли "Кюнцле" в армии. Прицелившись в металлическую пластину с расстояния около 50 метров, Цукурс стрелял быстро и метко, с мастерством, приобретенным благодаря опыту "стрельбы в голову голым и неподвижным евреям", — мрачно вспоминал Кюнцле. Все пули выпущенные Цукурсом попали в круг размером 5 сантиметров, что было очень неплохим результатом. "Твоя очередь", — сказал Цукурс, передавая Кюнцле винтовку. "Я не боялся и не дрожал, — вспоминал Кюнцле. — С того момента, как я взялся за это задание, Антон Кюнцле стал неотъемлемой частью меня". Благодаря своему военному опыту он метко стрелял, даже лучше, чем Цукурс и его пули легли в цель диаметром 3 сантиметра. "Молодец, господин Антон!" — воскликнул Цукурс, и с этого момента Кюнцле заметил, что преступник стал более расслабленным[1338].

После нескольких недель, проведенных за ужинами со своей жертвой, Кюнцле предложил им двоим изучить возможности ведения бизнеса в соседнем Уругвае. Чтобы свести к минимуму любые проявления антисемитизма, Кюнцле хотел ликвидировать Цукурса за пределами Бразилии с её большой еврейской диаспорой, и выбрал Монтевидео как наиболее удобное место для акции. Хотя бразильская полиция отговаривала Цукурса от выезда из страны, латыш был настолько убеждён, что его ждет богатство, что ослабил свою обычную бдительность и присоединился к Кюнцле в столице Уругвая в пятницу, 16 октября. Двое мужчин искали подходящие помещения для аренды офиса, но свободных вариантов не нашлось. Во время визита агент заметил, что Цукурс выглядел необычайно напряженным, и позже выяснилось, что преступник думал, что за ним следит группа из четырёх евреев. "На мой взгляд, — вспоминал Кюнцле, — к тому моменту Цукурс страдал от ярко выраженной паранойи, что только усиливало его бдительность"[1339].

Предвещая Цукурсу большие свершения, Кюнцле вернулся в Париж, чтобы обсудить планы со своими коллегами из Моссад. Рассмотрев отравление или выстрел снайпера издалека, команда решила заманить его в ловушку, а затем обезвредить и убить. В канун Нового года 1964 года Кюнцле написал Цукурсу, сообщив, что вскоре вернётся в Южную Америку, и спросил, может ли Цукурс получить визы, чтобы сопровождать его в Чили и Уругвай. Цукурс ответил три недели спустя, написав, что выполнил просьбу Кюнцле и с нетерпением ждёт "нашей совместной деловой поездки"[1340].

Когда 28 января 1965 года агент Моссад сходил самолета в аэропорту Сан-Паулу, он с тревогой увидел, что Цукурс ожидает его у подножия трапа. Хуже того, Кюнцле заметил, что Цукурс снимает его на 8-миллиметровую кинокамеру. Было ясно, что преступник все ещё опасался "бизнесмена из Австрии", что позже подтвердила его жена. "Мой муж предупредил, что если с ним в ближайшем будущем случится что-нибудь плохое, — говорила она позже, — то именно этот человек, Кюнцле, которого ты видишь здесь, так весело машущим рукой, будет нести за это прямую и единоличную ответственность"[1341]. После дружеского приветствия Цукурс признался, что у него ещё нет всех документов для предстоящей поездки, и Кюнцле попенял латышу, как будто тот был его подчинённым. В рамках своей легенды Кюнцле вскоре вылетел в Буэнос-Айрес, где 5 февраля получил от Цукурса телеграмму, в которой сообщалось, что всё наконец-то готово. Именно тогда Кюнцле отправил в Париж следующую телеграмму: "Переговоры завершены, и сделка вот-вот состоится. Прошу вас срочно направить группу экспертов для её успешного завершения. Антон"[1342].

В течение следующих нескольких дней в Буэнос-Айрес прилетели четыре агента Моссад, все они были опытными полевыми агентами и хорошо обучены рукопашному бою. Кюнцле предупредил группу, что, хотя Цукурсу почти 65 лет, он невероятно силен и ловок "словно дикое животное". 10 февраля Кюнцле переехал в Монтевидео с одним из агентов, "Освальдом", также выдававшим себя за австрийца. После нескольких дней поисков они наконец нашли подходящее для акции место. Домик принадлежавший некоему Кубертини был небольшим строением на улице Картахены, примерно в 100 метрах от берега моря. Немеблированный и обшарпанный, он также был на виду у работавших неподалёку строителей. Тем не менее, это было лучшее жилье, которое они смогли найти, поэтому агенты внесли арендную плату за два месяца. Кюнцле отправил Цукурсу телеграмму с просьбой приехать 23-го числа, и в течение 24 часов Цукурс ответил, что полетит рейсом "Air France" 083 в назначенный день в 9:30 утра[1343]. Это стало последним полётом великого лётчика.

Самолет Цукурса тем утром прибыл вовремя, и в аэропорту его встретил Кюнцле, заметивший, что латыш был одет в костюм и галстук и "выглядел почти как респектабельный бизнесмен". Сначала агент отвёз Цукурса в отель и дал ему несколько минут, чтобы тот устроился, после чего они поехали в офис "Lufthansa", чтобы забронировать билеты в Сантьяго. Затем Цукурс провёл утро с Кюнцле, осматривая недвижимость, которую "бизнесмен" рассматривал в качестве места для своего офиса. Кюнцле объяснил, что арендованный им дом не совсем подходит, хотя он хотел бы, чтобы Цукурс его осмотрел. Около 12:30, Кюнцле остановил свой арендованный чёрный "Volkswagen Beetle" у дома Кубертини. Он выключил двигатель и подошёл к входной двери дома, надеясь, что Цукурс последует за ним. Звук захлопнувшейся дверцы машины подтвердил это, и Кюнцле открыл дверь, когда Цукурс был в нескольких метрах позади него[1344].

Кюнцле вошёл в дом и увидел членов группы Моссад, стоящих у стен. На них были только трусы, так как они не хотели испачкать одежду кровью Цукурса. Латыш подошёл к открытой двери и вошёл в комнату. Кюнцле закрыл дверь, и как только он это сделал, агенты набросились на Цукурса. Несмотря на свой возраст, Цукурс отреагировал быстро и решительно, и ему даже удалось оттолкнуть нападавших. Одной свободной рукой он отчаянно потянулся к дверной ручке, но группа захвата удерживала дверь закрытой. Цукурсу даже удалось вырвать ручку, когда его тащили в центр комнаты. "Дайте мне сказать!" — кричал Цукурс, но его просьба была проигнорирована, и ожесточенная борьба продолжалась. В какой-то момент ему почти удалось вытащить пистолет, но его остановили. Цукурса ударили по голове молотком, хлынула кровь. Агенты отступили назад, и один из них — неизвестно кто — достал пистолет с глушителем и выстрелил два раза Цукурсу в голову, мгновенно оборвав его жизнь. "Из окон доносились голоса строителей, — вспоминал Кюнцле. — Они продолжали ремонт в соседнем здании, совершенно не подозревая о том что произошло всего в 30 метрах от них"[1345].

Труп Цукурса был помещен в большой сундук, а на его грудь был положен лист бумаги с текстом:

ВЕРДИКТ

Учитывая тяжесть преступлений, в которых обвиняется Герберт Цукурс, в частности, его личную ответственность за убийство 30.000 мужчин, женщин и детей, а также ужасающую жестокость, проявленную Гербертом Цукурсом при совершении своих преступлений, мы приговариваем указанного Цукурса к смертной казни.

Казнь произведена 23 февраля 1965 года.

"Те, кто никогда не забудет"[1346]

После беглой уборки комнаты группа оделась и уехала на двух "Volkswagen Beetle", а далее двумя отдельными рейсами вылетела обратно в Буэнос-Айрес. Только там они позволили себе отпраздновать это событие бутылкой шампанского, но никто из них не мог расслабиться, пока не добрался до другой стороны Атлантики.

В начале марта Моссад разослал информационным агентствам в Дюссельдорфе, Франкфурте и Бонне отчёты с полными подробностями казни, хотя они были подписаны фразой "Те, кто никогда не забудет". 6 марта инспектор Хуан Хосе Брага из полиции Монтевидео проник в дом Кубертини через окно и содрогнулся от отвратительного запаха тления. Кровавый след привёл его в спальню, где он обнаружил сундук, стоящий в большой луже засохшей крови. Он открыл крышку и обнаружил разлагающийся и раздутый труп Цукурса, с двумя отчётливо видимыми пулевыми отверстиями на правой стороне головы[1347]. Это открытие получило широкое освещение в прессе, и, как и следовало ожидать, вскоре в Монтевидео была взорвана синагога[1348]. В Сан-Паулу дом Якоба Роземблата, еврейского радиокомментатора, был измалёван свастикой и надписью "Да здравствует Цукурс"[1349]. В течение нескольких недель личности "тех, кто никогда не забудет" дотошно обсуждались в прессе, хотя семья Цукурса не сомневалась, что "Антон Кюнцле" был человеком, стоящим за его смертью. Фотографии Кюнцле появились в газетах по всему миру, и вдова Цукурса была сфотографирована, указывающей на него пальцем. "Это убийца!" — сказала она репортёрам[1350]. Ни Интерполу, ни журналистам так и не удалось найти Антона Кюнцле. Он и спланированная им операция, сегодня в значительной степени забыты, затменные похищением Адольфа Эйхмана. С другой стороны, Гербертс Цукурс до сих пор является национальным героем в некоторых кругах Латвии, и в мае 2005 года в Лиепае открылась большая выставка под названием "Гербертс Цукурс: Презумпция невиновности". По иронии судьбы, сторонники Цукурса используют способ его внесудебной казни как средство его защиты, что вряд ли является тем результатом, которого мог желать Моссад[1351].

Осенью 1961 года Симон Визенталь вместе со своей женой Килой и 14-летней дочерью Паулинкой переехал из Линца в Вену, где в помещениях Израильской культурной общины основал Центр еврейской документации. Центр преследовал три цели, изложенные в первом информационном бюллетене, опубликованном 2 апреля 1962 года. Эти цели заключались в представлении интересов австрийских евреев в борьбе с антисемитизмом; сотрудничестве с австрийскими и немецкими властями, а также с еврейскими организациями для выявления военных преступников; и проведении исторических исследований[1352]. Первым "делом" Визенталя стало дело доктора Эриха Раяковича, служившего заместителем Адольфа Эйхмана в Чехословакии, Польше и Берлине и участвовавшего в организации депортации евреев из Голландии. Широко распространено мнение, что Раякович погиб на Восточном фронте, но во время суда над Эйхманом проницательный Визенталь услышал, как Эйхман рассказывал о своём разговоре с Раяковичем в 1955 году. В течение последних нескольких месяцев 1961 года Визенталь расследовал послевоенную деятельность Раяковича и обнаружил, что после обычного для нацистов бегства в Южною Америку тот в начале 1950-х годов вернулся в Европу и стал успешным владельцем импортно-экспортного бизнеса в Триесте. Многие клиенты Раяковича находились в странах Восточного блока, и вскоре он разбогател, торгуя с теми, кого во время войны считал бы врагами. К марту 1962 года Визенталь представил венскому прокурору досье о деятельности Раяковича и даже смог указать его адрес: Вилла Анита, Мелиде, недалеко от Лугано[1353].

Визенталь не знал, что с окончанием войны Раякович находился под пристальным вниманием американцев. В январе 1945 года CIC планировал арестовать Раяковича, чтобы "отправить его в свою штаб-квартиру в Вене для дальнейшего использования", что говорит о том, что ранее он уже использовался[1354]. В декабре 1958 года Раякович написал письмо деловому партнеру в Шанхае, которое было перехвачено ЦРУ. В результате Управление сочло, что Раякович может стать подходящим источником развединформации о коммунистическом Китае. Несмотря на то, что Раякович находился в списке разыскиваемых лиц австрийской государственной полиции,[1355] проверка его биографии не выявила ничего предосудительного, и начальнику итальянского отделения ЦРУ было предложено "связаться с ним напрямую"[1356]. В июне 1959 года такая возможность предоставилась в Милане, но, хотя Раякович был готов обсудить свою поездку на Кантонскую ярмарку в 1958 году, он не захотел работать на ЦРУ[1357]. Были составлены неопределенные планы встретиться снова, но из этого ничего не вышло — по крайней мере, на тот момент.

Если Визенталь надеялся, что дело Раяковича заложит основу для продуктивного сотрудничества между его Центром документации и австрийскими властями, то его ждало разочарование. После представления своего дела прокурору он не получил ответа, и в марте 1962 года отправился в Италию и обсудил дело с начальником полиции Милана. Но, поскольку у итальянцев не было оснований для ареста Раяковича, Визенталь вернулся в Вену с пустыми руками. Он снова попал в "тёмные лабиринты австрийской бюрократии", обнаружив, что расследование "все ещё не завершено". "Из этого тупика был только один выход, — заметил Визенталь. — Представить дело на рассмотрение как можно более широкой общественности"[1358].

Днём 8 апреля репортёр миланской газеты Corriere della Sera появился на вилле Анита, где его встретил сын Раяковича. Попросив журналиста подождать, сын вошёл в дом, а через несколько минут вернулся и сказал, что отец будет рад видеть репортёра следующим утром. Естественно, Раякович этого не сделал. На следующий день газета опубликовала на первой полосе статью с его фотографией, а в это время Раякович снял со своего банковского счёта 100 миллионов лир и скрылся на своём красном спортивном автомобиле "Fiat". Пока он скрывался, венское отделение ЦРУ с опаской следило за событиями. Один из его источников был связан с Раяковичем, и как только новость распространилась, Управление дало указание от беглеца "отстраниться". Кроме того, источник (по-видимому, также бизнесмен) вернул 30.000 швейцарских франков, которые Раякович дал ему на "инвестиционные цели". Бизнесмен явно беспокоился о своей репутации, поэтому запросил ЦРУ, следует ли ему отправить Раяковичу письмо с уведомлением о разрыве отношений, если потребуется "документальное подтверждение" новой позиции. Из отделения ЦРУ ему ответили, что спешить не нужно, и что они "подумают об этом"[1359]. 10 апреля появились слухи о том, что Раякович находится в Восточном Берлине, и ЦРУ попыталось использовать это в своих интересах. Несмотря на то, что оно само использовало военного преступника, венское отделение сообщило в штаб-квартиру, что теперь намерено "распространять в газетах редакционные статьи" о связях Раяковича с советским блоком и будет поддерживать "версию, что восточные немцы сознательно используют военных преступников, в то время как Западная Германия действует только через суд, когда имеются доказательства"[1360].

Лицемерная позиция ЦРУ была чистым макиавеллизмом, но, несмотря на попытки повлиять на прессу, именно восточные немцы выиграли пропагандистскую битву против Эриха Раяковича. К тому времени, как Раякович сдался властям в Вене 23 апреля, выяснилось, что во время войны один из его начальников в Голландии, группенфюрер СС Вильгельм Харстер, сейчас является высокопоставленным чиновником в МИД земли Бавария. Харстер привлек к себе внимание по-глупости, публично защищая Раяковича и заявляя, что его бывший подчинённый не имел никакого отношения к депортации евреев из Голландии и отвечал только за управление еврейской собственностью[1361]. Хотя Харстер отсидел короткий срок за свои преступления, немецкая пресса сочла отвратительным, что такой человек занимал довольно высокий пост в новой Германии. Харстер был немедленно уволен, и в 1967 году снова попал под суд признавшим его виновным.

Суд над Раяковичем состоялся в Вене в апреле 1965 года. В зале суда военный преступник вёл себя высокомерно и, казалось, презирал не только своих адвокатов и судью, но и присяжных, заявив им, что зарабатывает в десятки раз больше, чем они[1362]. Признанный виновным в "умышленном создании ситуации, создавшей опасность для жизни людей и приведшей к их смерти", Раякович был приговорен к двум с половиной годам лишения свободы и освобожден в октябре 1965 года с учётом времени, проведенного под стражей до суда[1363]. Осуждение мало повлияло на стремление ЦРУ использовать его в своих интересах, хотя из-за своего антиамериканизма Раякович был завербован под "чужим флагом" и не знал, что конечным потребителем его разведданных является ЦРУ. В марте 1966 года Раякович пообещал предоставить своему куратору полный список имён тех, с кем он вёл дела за "железным занавесом". Кроме того, он пообещал раскрыть "многочисленные имена лиц из этого списка, которые открыто считаются коммунистами, а на самом деле являются прозападными"[1364]. Неудивительно, что ЦРУ так стремилось использовать Раяковича. Для "больших шишек" в мире разведки деятельность Симона Визенталя, должно быть, казалась всего лишь досадной помехой.

Не будет преувеличением сказать, что дело Эриха Раяковича стало первым результатом доказанной и успешной охотой Визенталя на нацистов. Настоящий Визенталь наконец-то начал наверстывать упущенное в публичном плане, и в течение последующих десятилетий у него было ещё несколько успехов, хотя и не 1.100–1.200, которые ему обычно приписывают (без каких-либо подтверждений). Реальное число, вероятно, составляет всего около дюжины. Как мы увидим, часто используемая Визенталем тактика заключалась в том, чтобы разбросать достаточно грязи, и ждать пока хоть что-то к ней прилипнет, что имело пагубные последствия в виде бесполезной траты времени многими правоохранительными органами и правительствами по всему миру, а также разрушения репутации невинных пожилых людей. Что касается достижений Визенталя, то их чаще можно отнести к его роли символа и выдающейся личности, а не успешного сыщика. Возможно, самым большим успехом Визенталя как охотника за нацистами стала его участие в поимке Франца Штангля, но даже эта история остается довольно туманной.

Как и многие другие беглые нацистские преступники, Штангль, естественно, был сильно встревожен процессом над Эйхманом. Его жена, Тереза, вспоминала, как он сидел в кресле и внимательно изучал сообщения о ходе суда в бразильских и немецких газетах. Позже он даже читал книги о судебном процессе, хотя никогда не говорил об этом вслух. "Это было табу", — вспоминала Тереза[1365]. В отличие от Менгеле, Штангль был достаточно упрям, чтобы попытаться сбежать. "Если этот пройдоха Визенталь ищет меня, — говорил он, — ему достаточно обратиться в полицию или в австрийское консульство — он мог бы найти меня сразу же — я не сдвинусь с места"[1366]. Штангль был прав, он и его семья были зарегистрирована в австрийском консульстве в Сан-Паулу с 1954 года, и многие друзья и родственники в Австрии знали их адрес. Хотя Штангль не афишировал своё присутствие, он, в отличие от Йозефа Менгеле или Адольфа Эйхмана, безусловно, никогда не скрывался.

Первая зацепка, касающаяся местонахождения Штангля, появилась у Визенталя 21 февраля 1964 года. Накануне он провёл пресс-конференцию, на которой говорил о программе "эвтаназии" "Aktion T-4" и центрах уничтожения, расположенных, например, в замке Хартхайм. В ходе своего выступления Визенталь упомянул участие Штангля в "Aktion T-4", а на следующий день к нему пришла "взволнованная" австрийка, представившаяся двоюродной сестрой жены Штангля. "Господин Визенталь, я и понятия не имела, что моя кузина Терезия замужем за таким ужасным человеком, — плакала она. — Массовый убийца! Это ужасно. Я не могла спать всю ночь". Визенталь тут же спросил её, где сейчас живёт её кузина. "Ну да — конечно же, в Бразилии", — ответила она, прежде чем замолкнуть, осознав, что сказала слишком много[1367]. На следующий день к Визенталю пришёл подозрительно выглядящий пьянчуга, утверждавший, что был бывшим сотрудником гестапо. Он рассказал охотнику за нацистами, что видел сообщения в газетах о пресс-конференции Визенталя и что готов за 25.000 долларов предоставить информацию о местонахождении Штангля. "С таким же успехом можно попросить два миллиона, — ответил Визенталь. — У меня нет таких денег". В конце концов, цена была снижена до 7.000 долларов — по одному центу за каждую жертву Штангля[1368]. "Я хотел его выгнать, — вспоминал Визенталь, — но решил, что такая цена стоит того, если информация полученная от  этого человека приведёт к аресту одного из самых опасных военных преступников". Визенталь пообещал деньги, но мужчина хотел гарантии. "Никаких гарантий, — сказал Визенталь. — И если вам это не нравится, убирайтесь!" Мужчина попросил Визенталя успокоиться, а затем открыл ему свой секрет: "Штангль работает механиком на заводе "Volkswagen" в Сан-Паулу, Бразилия"[1369].

Когда Визенталь", в конце 1980-х годов, писал свои вторые мемуары, Справедливость, а не месть он опустил историю с кузиной Терезы Штангль. Легко понять почему, поскольку этот эпизод, несомненно, был выдумкой. Мало что в нём звучит правдоподобно, особенно почти наигранный момент из детективного фильма, когда кузина внезапно понимает, что сказала слишком много. Если бы это было так, то зачем бы она вообще пришла к Визенталю? Просто чтобы выговориться? Поскольку личность кузины так и не была установлена, даже семьей Штангль, она, безусловно, является плодом вымысла[1370]. Инцидент с бывшим офицером гестапо, страдающим алкоголизмом, также любопытен, потому что в книге Справедливости, а не мести Визенталь специально подчёркивает, что дал этому человеку письменные гарантии и честное слово. Вполне возможно, что Визенталь впоследствии добавил "гарантии", чтобы показать будущим информаторам, что он человек слова, но если это так, почему он не сделал этого в 1967 году, в книге Убийцы среди нас? Наиболее вероятным кандидатом на роль предателя Штангля является его бывший зять Герберт Гавел, который в феврале 1964 года угрожал обратиться к Визенталю после того, как увидел репортажи о его пресс-конференции[1371]. Тереза Штангль даже вспоминала, как Гавел говорил им, что "послал своего дядю-еврея к Визенталю", и в марте 1964 года вызвав Штангля к себе и сказал, что не сомневается, что его бывший тесть — тот человек, которого разыскивает Визенталь[1372]. Несколько лет спустя Визенталь создал у писательницы Гитты Серени впечатление, что Гавел действительно был информатором, и что об этом сообщали многочисленные газеты. В декабре 1970 года газета Daily Express заявила, что в 1967 году Визенталь выплатил Гавелу вознаграждение, хотя угрозы судебного иска со стороны Гавела вынудили Визенталя вернуться к истории, которую он представил в 1967 году в своей книге Убийцы среди нас[1373].

Тому, кто сообщил Визенталю о местонахождении Штангля, пришлось ждать три года, пока беглец не предстал перед правосудием. В ночь на вторник, 28 февраля 1967 года, Штангль встретился со своей дочерью Изольдой в баре, чтобы выпить пива, а затем они вместе поехали домой ужинать. Как только Штангль остановил автомобиль у дома, его окружили полицейские. Тереза Штангль услышала шум и подбежала к окну, где с ужасом увидела, как её мужа вытащили из автомобиля, надели на него наручники и посадили в полицейскую машину. Изольда в это время кричала, зовя мать, а когда Тереза выбежала из дома, колонна полицейских машин уже умчалась прочь[1374]. Как ни странно, описание ареста, данное Визенталем в книге Справедливость, а не месть двадцать два года спустя, полностью противоречит описаниям, данным многими другими. По словам Визенталя, Штангля вызвали в больницу Сан-Паулу ложным известием о том, что его дочь пострадала в автомобильной аварии. Как только обеспокоенный отец прибыл к больнице, его арестовали[1375]. Кажется невероятным, что Визенталь представил именно такую версию событий, которая служит лишь укреплению его репутации крайне ненадежного рассказчика. В той же книге Визенталь писал, что вскоре после ареста он оказался в Нью-Йорке, где лично убедил не кого иного, как Роберта Кеннеди, позвонить бразильскому послу и сообщить ему, что его страна должна экстрадировать Штангля в Западную Германию[1376]. Независимо от того, было ли это результатом звонка Кеннеди или нет, Штангль был экстрадирован 22 июня.

В книге Справедливость, а не месть Визенталь не объяснил, почему на организацию ареста Штангля потребовалось три года. 4 марта 1967 года, находясь в Амстердаме по пути в Нью-Йорк, Визенталь заявил репортёрам, что ему приходилось действовать с большой осторожностью, поскольку он не хотел, чтобы такие организации, как ODESSA, узнали о его деятельности. "Существовала большая опасность, что Штангль сбежит, как только что-нибудь просочится", — сказал Визенталь. Он также отметил, что если будет подано официальное заявление об экстрадиции, то в этот процесс будут вовлечены около сорока человек, один из которых может предупредить Штангля. Визенталь утверждал, что первоначально обратился к заслуживающему доверия бразильскому чиновнику, который, как он думал, мог ему помочь, но, к сожалению, этот человек был отстранен от должности. Только в декабре 1966 года Визенталь смог связаться с другим бразильским чиновником, который пообещал уладить дело конфиденциально. 12 января 1967 года Визенталю сообщили, что арест может состояться, но для этого бразильцам необходимо официальное заявление. Опасаясь, что австрийский дипломатический корпус кишит нацистами, Визенталь договорился с австрийским министерством юстиции о тайной доставке документов в Бразилию, где они попали на стол австрийского посла утром в понедельник, 27 февраля. В тот же день бразильский чиновник посетил посла и, получив документы, организовал арест[1377].

Арест Штангля вновь вывел тему охоты на нацистов на первые полосы газет, и Визенталь снова извлек из этого немалую выгоду. Всего через четыре недели после ареста были опубликованы первые мемуары Визенталя Убийцы среди нас на английском. Очевидно, что Визенталь знал о предстоящем аресте Штангля, когда готовил книгу, поскольку на её страницах раскрывает, что знает не только место работы Штангля, но и его адрес. "Если этого человека когда-нибудь привлекут к ответственности, — писал он, — я не буду против заплатить 7.000 долларов бывшему члену гестапо"[1378]. Если же Визенталь не знал о предстоящем аресте Штангля, то из осторожность он бы скрыл то, что ему было известно, из опасения привлечь внимание своей жертвы. Возможно, слишком цинично предполагать, что Визенталь связался с бразильцами по поводу Штангля только в декабре 1966 года, чтобы провернуть эффектный рекламный трюк. Как бы то ни было, издатели Визенталя были в восторге и разместили в прессе многочисленные рекламные объявления, активно обыгрывавшие его недавний успех[1379]. В некоторых объявлениях даже утверждалось, что Визенталь уже "выследил" около 800–850 нацистов, что было экстраординарным и безосновательным заявлением[1380]. Некоторые рецензии на книгу были столь же восторженными, как и рекламные объявления. Роберт Кирш из New York Times утверждал, что Визенталь помог добиться осуждения около 900 нацистских преступников, и заявил, что "история поисков Визенталя сравнима с библейской и уникальна в анналах человеческого опыта"[1381]. Возведение Визенталя в статус мессии не было случайностью, поскольку идея о том, что он был оберегаем какой-то высшей силой, пронизывает всю книгу. Для репортёров он был крайне необходимым героем, упорным маленьким человеком, борющимся с большой секретной нацистской машиной. Визенталь был достаточно проницателен, чтобы понимать, что это станет хорошим материалом для газетных статей, и не подвел журналистов. В последующие годы его называли "сыщиком с 6 миллионами клиентов", "личным врагом нацистских злодеев", "человеком, который никогда не забывает" и "экспертом по охоте на нацистов"[1382]. Хотя Визенталя нельзя винить за стремление журналистов представить его в таком свете, этот образ, безусловно, ему подходил.

В то время как Визенталь получал свои лавры, в мае 1970 года Франц Штангль предстал перед судом. 22 декабря суд в Дюссельдорфе признал его виновным и приговорил к пожизненному заключению. "Дело Штангля стало для Западной Германии самым значительным уголовным делом столетия, — прокомментировал Визенталь. — Если бы я ничего больше в жизни не сделал, кроме как поймал этого злодея, моя жизнь не прошла бы напрасно"[1383]. Штангль провел в тюрьме всего полтора года, потому что вскоре после полудня 28 июня 1971 года он умер. Всего за несколько часов до этого он провел последнюю из своих бесед с Гиттой Серени, во время которой наконец-то приблизился к признанию своей ответственности за то, что он сделал в Треблинке. "На самом деле я разделяю вину, — признался он дрожащим голосом. — Потому что это моя вина… моя вина… только сейчас, в этих разговорах… я осознал это теперь, когда впервые обо всём откровенно рассказал…" В конце концов, Штангль сказал Серени, что его вина заключалась в том, что он все ещё жив. "Я должен был умереть, — сказал он. — В этом и есть моя вина". Несмотря на подозрение на самоубийство, вскрытие показало сердечную недостаточность. Ему было всего 63 года. Как впоследствии напишет Серени, смерть Штангля была вызвана "монументальным стремлением достичь того мимолетного момента, когда он стал тем человеком, которым должен был быть"[1384].