Примерно в полночь 5–6 июля 1979 года красный "Renault 5" с номерным знаком 564 AKX 75 взорвался на подземной парковке под многоквартирным домом по адресу Авеню де Версаль, 230, на юго-западе Парижа. Бомба была настолько мощной, что не только превратила автомобиль в изуродованную груду металла, но и уничтожила ещё 20 машин вызвав пожар. Три дня спустя, 9 июля, владельцы автомобиля получили письмо, на конверте которого были наклеены 12 10-сантимовых марок, расположенных в форме свастики. Адресованное Сержу Кларсфельду, машинописное письмо якобы исходило от организации "O.D.E.S.S.A.", взявшей на себя ответственность за взрыв, и указывало на то, что это предупреждение.

ЧЕГО МЫ ЖЕЛАЕМ СЕЙЧАС: чтобы евреи прекратили преследовать наших товарищей. Если это станет необходимым, если того потребуют обстоятельства, мы прибегнем к более радикальному решению. И перспектива мести со стороны МОССАД не остановит нас от решительных действий. Вы должны знать, что мы, фанатики, не боимся смерти и надеемся, что это предупреждение заставит вас задуматься[1509].

Называть взрыв бомбы "предупреждением" было неискренне. На самом деле, устройство было сконструировано таким образом, чтобы взорваться на следующее утро, когда Серж должен был отвозить 5-летнюю дочь Лиду в школу[1510].

Хотя это не было прямо указано, преследование, о котором шла речь в письме, заключалось в присутствии Сержа на предстоящем в октябре в Кёльне судебном процессе над Куртом Лишка, Гербертом Хагеном и заместителем Лишка Эрнстом Хайнрихсоном. 1 сентября самопровозглашённая ODESSA отправила Сержу ещё одно письмо, в котором утверждалось, что члены организации поклялись на крови убить его, если он даст показания в зале суда Кёльна. Письмо завершалось абзацем, объяснявшим, в чём заключалась суть организации ODESSA 1979 года:

Вначале ODESSA была создана для организации бегства нацистов за границу. С тех пор организация взяла на себя ещё одну задачу: вернуть немецкому обществу бывших нацистских лидеров, чтобы они заняли важные руководящие должности. В настоящее время организация всё ещё существует, хотя и бездействует. Руководит ей бывший высокопоставленный нацист. Этот человек предоставил нам право говорить и действовать от имени организации ODESSA. Однако наша связь с ODESSA не является чисто идеологической. Мы — истинные борцы ODESSA. Но между собой мы никогда не используем слово ODESSA, когда говорим об организации. Мы просто говорим "друзья" или "товарищи"[1511].

Вот, пример того, как миф об ODESSA стал реальностью. Организация, ответственная за покушение на убийство, принадлежала к числу многочисленных гнусных неонацистских групп, действовавших в Европе в 1970-х годах, и это соответствовало их самодовольному желанию заявить о своей принадлежности к какой-либо более крупной группировке, какой бы фиктивной она ни была. Но независимо от того, были ли это нацисты как Уолтеры Митти (персонаж рассказ Джеймса Тёрбера Тайная жизнь Уолтера Митти) или нет, такие люди были явно опасны, и Кларсфельдам немедленно предоставили защиту полиции.

Тем не менее, письма продолжали приходить, и позже в том же году настала очередь Беаты Кларсфельд получать угрозы. На этот раз они пришли не от так называемой ODESSA, а от группы, называвшей себя "Groupe Joachim Peiper", в честь высокопоставленного эсэсовца штандартенфюрера Йоахима Пайпера, чья команда в декабре 1944 года совершила бойню в Мальмеди (Бельгии), в результате которой было убито около 90 военнопленных американцев. После отбытия 11-и лет и 7-и месяцев заключения Пайпер в 1957 году получил работу в компании "Porsche" в Штутгарте, хотя ему так и не удалось избавиться от своей противоречивой репутации героя войны и военного преступника. В апреле 1972 года Пайпер поселился в небольшой деревне Травес в департаменте Верхняя Сона на востоке Франции, работал внештатным переводчиком и занимался обработкой небольшого участка земли. Однако 21 июня 1976 года покой 61-летнего Пайпера был нарушен статьей в коммунистической газете L'Humanité, с публикацией фотографий лужайки у дома Пайпера и его почтового ящика у дороги. "Этот преступник, виновнее любого другого преступника, когда-либо гильотинированного во Франции, виновнее любого другого преступника, находящегося в настоящее время в тюрьме, помилован и освобожден", — говорилось в статье[1512]. В течение следующих нескольких дней Пайпер оказался в окружении репортёров и был обвинен в новых военных преступлениях. Он получал угрозы убийства, и, наконец, ранним утром 14 июля его дом был подожжен бензиновой бомбой. На рассвете полиция обнаружила его обугленный труп с отверстием в груди. Рядом с трупом нашли револьвер "Colt.38 Special", а на балконе дома был найден дробовик "Remington", что наводило на мысль, что Пайпер, возможно, оказал сопротивление[1513]. Его смерть — вероятно, от рук коммунистов или участников Сопротивления — быстро закрепил за Пайпером статус символа неонацистского движения. Даже сегодня Пайпер продолжает пользоваться уважением среди неонацистов, всё ещё не признавшимися себе в истинной причине своего восхищения. Через несколько дней после смерти Пайпер "Groupe Joachim Peiper" взяла на себя ответственность за нападение с использованием ручных гранат на еврейский общественный клуб в Марселе и, по всей вероятности, была причастна к закладке бомбы замедленного действия в синагоге в том же городе[1514]. В своём письме Беате Кларсфельд группа обвинила её и LICRA в убийстве Пайпера и потребовала прекратить "преследования" Курта Лишка, который, по их утверждению, имел "право на жизнь". Группа также заявила Беате, что она никогда больше не должна ступать на немецкую землю и должна пожертвовать 300.000 немецких марок (550.000 долларов) семье Пайпер. Если требования группы не будут выполнены, говорилось в письме, она сочтёт её причастной к "акции в Травесе" и "убьет её" в её доме. Зловеще добавлялось, что группа знает места где Беата обычно бывает, хотя это, вероятно, был блеф[1515].

Хотя на жизнь Кларсфельдов покушений больше не предпринималось, другие охотники за нацистами стали жертвами неонацистов. 11 июня 1982 года у входа в здание, где располагался офис Симона Визенталя, была взорвана мощная бомба[1516]. Взрыв причинил значительный ущерб, но, к счастью, не повредил газопровод. Этот террористический акт стал одним из ряда аналогичных, совершенных тем летом против домов евреев в Зальцбурге и Вене, и в результате расследования 5 августа 1982 года был арестован 33-летний западногерманский санитар Эккехард Вайль. В октябре 1983 года он и 8 его соратников-неонацистов предстали перед судом, а в апреле 1984 года Вайль и трое других были приговорены к тюремным заключениям на срок от 20-и месяцев до 5-и лет. Хотя Вайль был признан невиновным в террористическом акте у здания с офисом Визенталя,[1517] Визенталь позже вспоминал, как Вайль публично демонстрировал свою ненависть к охотнику за нацистами: "Его агрессивность в зале суда была настолько безудержной, что он попытался броситься на меня, и полицейскому пришлось его сдерживать"[1518]. Неудивительно, что Визенталь считал, Вайля ответственным за взрыв.

В Боливии Клаус Барбье, после падения диктатуры Гарсиа Месы, пытался наладить спокойную жизнь. Однако приход к власти в октябре 1982 года демократически избранного Эрнана Силеса Суасо представлял угрозу для статуса беглеца в приютившей его стране. Новый президент заявил журналу Newsweek, что полон решимости "решить проблему Барбье", а запрос на экстрадицию, поданный западными немцами в мае предыдущего года, предоставил Силесу Суасо возможность показать миру, что Боливия больше не является убежищем для военных преступников[1519]. Личная жизнь Барбье также была далека от счастливой. В мае 1981 года он стал свидетелем того, как его сын Клаус погиб в результате несчастного случая при полёте на дельтаплане; а в декабре 1982 года его жена Регина умерла от рака. Эти трагедии, похоже, повлияли на здоровье самого Барбье, у него развилась грыжа, а также появились загадочные боли в ногах[1520]. В конце месяца Барбье получил ещё одну плохую новость, хотя поначалу она казалась обманчиво незначительной. 30 декабря заместитель директора управления по контролю финансов Боливии издал приказ, обязывающий Барбье вернуть 10.000 долларов, фактически украденные компанией "Transmarítima Boliviana" у COMIBOL в сентябре 1970 года. И если долг не будет погашен в течение пяти дней, то будет выдан ордер на арест Барбье.

Сначала Барбье ничего не предпринимал, но в конце концов, 25 января 1983 года, явился в управление по контролю финансов, чтобы погасить долг. Полагая, что закон позволяет ему выплатить долг в песо, Барбье начал торговаться с чиновниками по поводу обменного курса. Он настаивал на том, что ему должны разрешить заплатить по курсу чёрного рынка, в то время как чиновники настаивали на применении официального курса. Высокомерная попытка Барбье сэкономить деньги обошлась ему очень дорого, поскольку внезапно появились двое агентов, арестовали его и отвезли в тюрьму Сан-Педро, где ему предъявили обвинение в мошенничестве[1521]. На следующий день после ареста Барбье кабинет министров Боливии единогласно проголосовал за его высылку, но тут возникла одна проблема. Должно ли правительство отправить его во Францию или в Западную Германию? В течение следующих девяти дней дипломаты двух европейских стран консультировались друг с другом в неформальной, но весьма напряжённой обстановке. В отличие от французов, немцы ранее уже сделали запрос на экстрадицию, хотя в Бонне к фактическому принятию Барбье относились с большой неохотой. Немецкие чиновники понимали, что суд может обернуться публичным позором, особенно если за свои преступления Барбье получит сравнительно мягкий приговор. После нескольких дней переговоров ФРГ отказалась принять Барбье. Хотя теперь наиболее вероятным местом высылки оставалась Франция, отсутствие запроса на экстрадицию не гарантировало, что бюрократические механизмы будут работать достаточно быстро, чтобы перехитрить правых боливийских политиков, пытавшихся добиться освобождения бывшего офицера гестапо[1522]. Дополнительным препятствием стал вопрос о том, как и куда именно следует выслать Барбье. Ближайшей французской территорией на континенте была Гвиана, но боливийцы не хотели (из соображений национального престижа) разрешать французскому самолету приземлиться в Ла-Пасе. Высылка, намеченная на 4 февраля, должна была быть осуществлена боливийским самолетом, но в то время боливийские пилоты находились в бессрочной забастовке. "Мы внезапно поняли, что можем упустить Барбье, — сказал один из французских переговорщиков, — потому что ситуация в Боливии внезапно стала очень напряженной"[1523].

Находясь в тюрьме, Барбье настаивал на своей невиновности по всем выдвинутым против него пунктам обвинениям, касающимся его связей с предыдущим режимом. В интервью телекомпании прошедшем в его камере он заявил, что обращение с ним было "варварским". "У меня нет никаких связей, ни физических, ни политических, с военизированными группировками, — солгал он. — За тридцать лет, что я здесь живу, я всегда старался не вмешиваться в боливийскую политику"[1524]. 3 февраля Барбье наконец погасил свой долг перед COMIBOL, договорившись с другом о выплате 10.000 долларов в песо по официальному курсу. После погашения долга Барбье был уверен, что его освободят. Выплаченная сумма составила чуть менее 1.5 миллиона песо, что представляло собой целый чемодан купюр по 50 песо. "Они заставили меня сидеть и пересчитывать деньги, — вспоминал один из соратников Барбье, Альваро де Кастро, — а потом сделать это ещё раз. Наконец, долг был погашен, но потом они сказали, что этого недостаточно, и им нужны ещё и проценты"[1525]. Это было необычно, поскольку обычно проценты по таким долгам выплачивались позже, поэтому стало ясно, что власти пытаются затянуть попытку Барбье освободиться. Позже тем же вечером де Кастро был ещё больше встревожен, когда ему позвонили по телефону и сообщили, что на следующий день съемочная группа телевидения будет сопровождать Барбье в аэропорт. Все больше становилось ясно, что, с долгом или без долгов, Барбье вот-вот вышлют. На следующее утро де Кастро навестил Барбье и застал его спокойно играющим в настольную игру. Несмотря на то, что де Кастро рассказал заключенному о высылке и телекомпании, Барбье остался невозмутим и сказал де Кастро просто выплатить проценты по долгу, и на этом дело будет закрыто[1526]. Де Кастро вернулся в управление по контролю финансов, но не смог найти никого, кто мог бы сказать ему, сколько процентов нужно выплатить. В конце концов он узнал эту сумму только около 16:30 того же дня, но к тому времени, банки уже закрылись. "Я был в отчаянии, — вспоминал де Кастро. — Я даже позвонил одному другу, из банка, и спросил, может ли он открыть банк"[1527]. В итоге, де Кастро с помощью этого друга, смог выплатить проценты, и долг был погашен.

В пятницу днём, 4 февраля 1983 года, Клауса Барбье вывели из тюрьмы, накрыв его одеялом. Барбье в сопровождении заместителя министра внутренних дел Густаво Санчеса, активно добивавшегося его высылки, повезли в автомобиле по длинной извилистой дороге.

"Что вы думаете о смерти?" — спросил Санчес.

"Смерть жестока", — ответил Барбье.

"Она так же жестока по отношению к тем, кого вы убили в Лионе", — сказал Санчес[1528].

Вскоре автомобиль прибыл на военный аэродром Ла-Паса, где Барбье сообщили, что его депортируют в Германию. Он, казалось, этой новости обрадовался. "Он только пожаловался, что ему холодно, потому что ему не разрешили взять с собой личные вещи, — вспоминал один из чиновников. — Я приказал стоявшему рядом полицейскому отдать Барбье свою куртку"[1529]. Барбье, которого вместе со съемочной группой боливийской телекомпании проводили на борт грузового самолета "C130", изо всех сил старался выглядеть бодрым и даже в шутку поинтересовался стоимостью лезвий для бритья в Германии, поскольку ему не разрешили взять с собой какие-либо вещи[1530].

После 7-часового перелёта самолёт прибыл в пункт назначения. Как только он остановился на рулёжной дорожке, пилоты выключили все огни, оставив Барбье и съемочную группу в полной темноте. Затем последовала задержка в несколько минут, в течение которой боливийские пилоты потребовали и получили обещанные им деньги. Наконец люк самолета открылся, и Барбье со съемочной группой осторожно вышли на тёмную взлетную полосу. Были слышны какие-то возгласы, но они определенно были не на немецком, а как оказалось на французском. Самолет приземлился не на родине Барбье, а в Кайенне, столице Французской Гвианы. Барбье отвели в ангар в аэропорту, где судья зачитал ему обвинения. Человек, арестовавший и убивший так много людей, был в шоке; у него даже слезы на глазах появились. Все самоуверенность и высокомерие пропали, он был сломлен и деморализован. Вскоре его посадили на самолёт до Франции, и во время полёта он дал интервью члену съёмочной группы боливийского телевидения, Карлосу Сории.

"Вы считаете, что Франция, Европа и остальной мир должны забыть об этих преступлениях?" — спросил Сория.

"Безусловно, — ответил Барбье. — Поскольку в последнее время было совершено так много преступлений. Со времен Второй мировой случилось более ста войн. Все эти недавние преступления известны широкой общественности".

"Но вы знаете, что европейские страны и, в частности, Франция, ничего не забыли?"

"Ну, я же забыл. А если они не забыли, это уже другой вопрос"[1531].

Вечером в субботу, 5 февраля, самолёт приземлился на военном аэродроме Оранж и далее Барбье в синем тюремном фургоне провезли 125 миль до Лиона. Он был заключен в Форт-Монлюк, ту самую тюрьму, где четыре десятилетия назад пытал и убивал людей[1532]. В тот же вечер в Гросс-Пойнте (штат Мичиган), Эрхард Дабрингхаус сел смотреть субботний выпуск "Ночных новостей" на канале NBC. Днём Дабрингхаус дал интервью телеканалу, рассказав, что в конце 1940-х годов Барбье работал на CIC. Сначала репортёры заподозрили Дабрингхауса в преувеличении, но когда он предъявил им доказательства того, что он сам, действительно служил в CIC, они стали воспринимать его слова всерьёз. В воскресенье утром, после выхода программы в эфир, Дабрингхаус проснувшись увидел у своего дома большую толпу репортёров, и в течение следующих нескольких недель заявления 65-летнего мужчины попадали на первые полосы газет и стали главной новостью в мире. "Они просто не могли поверить тому, что услышали", — заметил Дабрингхаус[1533].

Соединенные Штаты отреагировали быстро, и 11 февраля помощник генерального прокурора Д. Лоуэлл Дженсен поручил Аллану А. Райану, директору Управления специальных расследований (OSI), провести предварительное дознание, чтобы установить, соответствуют ли утверждения Дабрингхауса действительности. Райану пришлось инициировать дознание, поскольку он знал, что этот вопрос нельзя игнорировать, "или ожидать, что он сам собой рассосётся". Райану также пришлось отвечать на бесчисленные вопросы СМИ, многие из которых касались того, что ему известно о прошлом Барбье. "Я ни черта не знал, — вспоминал Райан, — и я так и сказал. OSI три года расследовало деятельность нацистов в Америке, но, если уж на то пошло, нацисты в Боливии или во Франции, были вне нашей юрисдикции"[1534]. Как только он получил инструкции от Дженсена, Райан посетил Пентагон, где ему вручили толстую (7,6 см) красную папку с пометкой "Секретно". Через несколько минут после того, как он её открыл, стало ясно, что обвинения, выдвинутые Дабрингхаусом, правдивы. После почти двух недель предварительного дознания он решил, что необходимо провести полномасштабное расследование. "Если мы не соберем воедино всю историю, это сделают за нас все телеканалы, газеты и самопровозглашенные охотники за нацистами, — позже писал Райан. — И неизвестно, что получится в результате"[1535]. После некоторых колебаний, 14 марта, генеральный прокурор Уильям Френч Смит выдал Райану разрешение на проведение полномасштабного расследования.

Спустя всего четыре с половиной месяца Райан представил Смиту свой доклад. В преамбуле Райан обобщил свои выводы и предложил план действий, который должно предпринять правительство Соединенных Штатов. Отметив, что сотрудники CIC действовали "в рамках своих служебных обязанностей", Райан утверждал, что правительство, следовательно, не может "снимать с себя ответственность за их действия затянувшие правосудие в Лионе":

Поэтому я считаю уместным и рекомендую правительству Соединенных Штатов выразить правительству Франции сожаление по поводу своей ответственности за задержку надлежащего судебного процесса по делу Клауса Барбье. Мы также должны пообещать сотрудничество любым надлежащим образом в дальнейшем расследовании преступлений, за которые Барбье будет судим во Франции. Это вопрос порядочности и честного поведения. Я считаю, что это должно стать заключительной главой участия Соединенных Штатов в этом деле[1536].

 После его публикации 15 августа, "Доклад Райана" в целом был хорошо принят. Как и предполагал Райан, французы получили официальное выражение сожаления, а министр юстиции Франции ответил, что доклад "демонстрирует заботу о выявлении истины, что делает вашей стране честь". New York Times отметила, "как редко гордая и могущественная нация признает своё недостойное поведение", а в Германии Stuttgarter Zeitung написала, что Соединенные Штаты "продемонстрировали достойную и впечатляющую способность к демократическому самоочищению"[1537]. Однако, другие были более циничны. В лондонской газете The Times журналист Том Боуэр прокомментировал, что вина, возложенная докладом на правительств США, недостаточна, особенно учитывая, что он снимает с американской Верховной комиссии в Германии (HICOG) всякую ответственность: "Райан прибегнул к экстраординарным интерпретациям имеющихся доказательств, чтобы возложить вину на лиц, которые тогда несли небольшую общую ответственность и сейчас не имеют значения". Боуэр утверждал, что нежелание Райана возлагать вину на должностных лиц HICOG было вызвано желанием избежать "ожесточённой конфронтации со многими влиятельными политическими деятелями, которые живы и по сей день"[1538]. Даже если Боуэр был прав, к сожалению, ему не хватало доказательств, чтобы подтвердить своё обвинение. Боуэр с подозрением относился к неспособности Райана отыскать документы, которые указывали бы на неправомерные действия HICOG, и предположил, что соответствующие документы были намеренно "утеряны". Однако, поскольку Райан также не смог найти никаких компрометирующих HICOG документов во французских архивах, то возможность какого-либо намеренного сокрытия маловероятна. "Французы действительно были озадачены неосведомлённостью HICOG [о Барбье], — писал Райан, — но ничто в деле не указывало на то, что HICOG действовал недобросовестно"[1539]. До тех пор, пока не появятся альтернативные доказательства, доклад Райана должен оставаться наиболее надёжной и авторитетной интерпретацией связи Соединённых Штатов с Клаусом Барбье. Все остальные теории следует рассматривать как догадки, как бы ни было заманчиво и модно относиться к действиям американских чиновников с глубоким цинизмом.

Для Райана доклад о Барбье стал кульминацией трёх успешных лет работы директором OSI. За это время были предприняты шаги по высылке более двадцати военных преступников, скрывавшихся в Соединенных Штатах, и за ними последовали ещё десятки. Когда Райан в январе 1980 года впервые пришёл в OSI, его спросили, как долго, по его мнению, будет существовать это ведомство. "Может быть, четыре или пять лет", — ответил он[1540]. Но прогноз Райана оказался несколько неточным, поскольку в 2009 году OSI отметило своё 30-летие. За эти три десятилетия ведомство выиграло дела против 107 человек, 86 из которых были лишены гражданства, а 66 высланы из Соединенных Штатов. Кроме того, 178 человек были лишены права въезда в страну. В общей сложности было возбуждено более 1.500 дел, и в 2009 году под следствием находились 53 человека[1541]. Среди обвиняемых были министр юстиции и внутренних дел в правительстве Павелича, Андрия Артукович; начальник охраны СС в Дахау Конрад Шеллонг; Артур Рудольф, который, будучи оперативным директором завода по производству ракет V2 в Дора-Нордхаузене, отвечал за использование рабского труда в нечеловеческих условиях; Якоб Раймер, участвовавший в массовом расстреле евреев под Травниками в Польше; и Отто Альбрехт фон Большвинг, коллега Адольфа Эйхмана, получивший гражданство за заслуги перед американской разведкой[1542]. Поскольку Соединенные Штаты не обладали юрисдикцией в отношении преступлений, совершенных за рубежом, дела против всех таких обвиняемых должны рассматриваться в гражданских судах, и задача OSI состоит в том, чтобы с помощью "ясных, недвусмысленных, убедительных и не оставлявших сомнений доказательств", показать, что депортируемые действительно виновны в военных преступлениях[1543]. Очевидно, что поиск таких доказательств не входит в задачи традиционного детективного расследования, и в OSI работает команда штатных историков, собирающих и анализирующих исторические документы со всего мира.

OSI также действует на опережение, и его агенты активно ищут тех, кого следует лишить гражданства, что вызывает у некоторых деятель неприязнь. Среди самых ярых критиков OSI — консервативный политик и публицист Пэт Бьюкенен, который в середине 1980-х годов выразил негодование по поводу государственных средств, потраченных на "65- и 75-летних иммигрантов из Центральной Европы, которые допускали или совершали зверства в войне, закончившейся сорок лет назад"[1544]. Для Бьюкенена одной из самых серьёзных ошибок OSI, заслуживающей расследования Конгресса, было получение информации из Советского Союза[1545]. Однако, если OSI не будет активно выслеживать тех, кого Райан назвал "тихими соседями", трудно понять, как оно сможет выполнять свои обязанности. Все сообщения, полученные как от охотников за нацистами, так и от широкой общественности, априори считаются либо недостоверными, либо не подлежащими рассмотрению. И только одно заявление, поступившее в OSI, привело к успешному судебному преследованию: бывший заключенный концлагеря Гёрлиц опознал в Бруклине человека, который был жестоким капо — евреем, командовавшим другими заключенными в концлагере[1546]. В OSI каждую неделю поступали письма с "достоверной информацией", и Райан вскоре стал называть их письмами "мой сосед — нацист", в которых наличие короткой стрижки и немецкой овчарки якобы было достаточным основанием для проведения расследования[1547]. Информация, поступавшая от Симона Визенталя, часто оказывалась столь же бесполезной. Хотя публично OSI хвалило Визенталя, в частном порядке его сотрудники были гораздо более осмотрительны. В апреле 1990 года преемник Райана на посту директора OSI, Нил Шер, написал Визенталю письмо, в котором упрекал его за качество его зацепок:

В целом, могу сказать, что по некоторым из ваших заявлений были начаты активные, продолжающиеся расследования. Однако подавляющее большинство из них оказались малополезными: многие "подозреваемые" давно умерли; во многих случаях вы не предоставили основных идентификационных данных, что сделало заявления практически бесполезными; что касается других, то нет никаких записей о въезде в Соединенные Штаты; в некоторых случаях вы указали не того человека; в других случаях вы даже не предоставили того, что можно было бы справедливо назвать "заявлением"; и во многих случаях мы не смогли обнаружить никаких уличающих доказательств. В этой связи важно отметить, что вы не предоставили OSI никаких конкретных доказательств против лиц, упомянутых в ваших письмах. Более того, несколько конкретных запросов к вам с просьбой предоставить такие доказательства остались без ответа. […] В итоге, насколько мне известно, по крайней мере за время моего пребывания на посту директора, ни одно обвинение, исходящее из вашего офиса, не привело со стороны OSI к подаче иска в суд[1548].

Нил Шер был не единственным из OSI, кто резко критиковал Симона Визенталя. Одним из самых яростных критиков охотника за нацистами является не кто иной, как директор OSI Эли М. Розенбаум, в 1993 году опубликовавший отчёт о деле Курта Вальдхайма, в котором он резко осудил роль Визенталя в защите австрийского президента. Вальдхайм, бывший Генеральным секретарем Организации Объединенных Наций с 1972 по 1982 год, баллотировался на пост президента в начале 1986 года, когда выяснилось, что он крайне уклончиво отвечал на вопросы о своей службе в германской армии во время войны. В своей автобиографии 1977 года Вальдхайм утверждал, что прекратил активную военную службу после ранения в декабре 1941 года и провел остаток войны в качестве студента юридического факультета. Однако в марте 1986 года Всемирный еврейский конгресс (World Jewish Congress, WJC) разоблачил ложь Вальдхайма, и, более того, выяснилось, что он был причастен к военным преступлениям. В то время, будучи генеральным юрисконсультом WJC, именно Розенбаум отвечал за сбор большей части доказательств против бывшего Генерального секретаря ООН, и для этой задачи он был хорошо подготовлен. Выпускник Гарвардской юридической школы, Розенбаум работал в OSI с 1980 по 1984 год в качестве адвоката, а после непродолжительной работы корпоративным юристом на Манхэттене присоединился к WJC. Во время работы в OSI Розенбаум совместно с Нилом Шером допрашивал Артура Рудольфа и вынудил бывшего нациста сделать "ряд изобличающих признаний"[1549]. Именно Розенбаум получил ставшую теперь знаменитой фотографию Вальдхайма, сделанную в Югославии в мае 1943 года, где он запечатлён в форме оберлейтенанта Вермахта рядом с группенфюрером Артуром Флепсом из печально известной горнопехотной дивизии СС "Принц Евгений" (Prinz Eugen Division). Вальдхайм, вместо того чтобы изучать право, фактически вернулся на действительную службу в апреле 1942 года и участвовал безжалостных антипартизанских операциях в Боснии, за что получил от усташского режима медаль "Короля Звонимира с дубовыми листьями" "за храбрость в бою". Весной 1943 года Вальдхайм служил оперативным офицером в Салониках, где почти все 54.000 евреев-сефардов были депортированы и уничтожены. В 1944 году разведывательное подразделение группы армий "Е", к которому принадлежал Вальдхайм, стало ответственным за убийство семи британцев, членов Особой лодочной роты (Special Boat Company), захваченных в апреле 1944 года[1550]. Короче говоря, Вальдхайм, далеко не будучи добросовестным студентом, был, по словам одного историка, "эффективным и действенным винтиком в механизме геноцида"[1551]. Когда стало известно о лжи Вальдхайма, многие в Австрии восприняли эту историю как клеветническую кампанию организованную евреями и возмутились очевидной попыткой вмешательства в австрийские выборы. "Мы, австрийцы, выберем тех, кого хотим!" — выражал поддержку Вальдхайму один из распространённых тогда плакатов[1552]. 8 июня 1986 года австрийцы действительно избрали Вальдхайма, хотя в 1987 году новый президент Австрии обнаружил, что  внесён в составленный OSI список лиц, которым в соответствии с поправкой Хольцмана, запрещен въезд на территорию США.

Одним из тех, кто мог бы остановить попытку Вальдхайма стать главой государства, был Симон Визенталь. Вскоре выяснилось, что в 1979 году израильтяне обратились к Визенталю с просьбой изучить прошлое Вальдхайма, поскольку тогдашний Генеральный секретарь ООН проявлял явную предвзятость по отношению к арабским государствам[1553]. Хотя Визенталь рассказал одному из биографов, что просьба была сделана неофициально и никоим образом не являлась шагом израильского правительства, у New York Times  создалось впечатление, что обращение сделано именно от именно правительства Израиля[1554]. Визенталь утверждал, что затем он заручился помощью своего друга для поисков в архивах, показавших, что, хотя Вальдхайм лгал только о годах своего "учёбы", и, на первый взгляд, не был военным преступником[1555]. По мнению Розенбаума, это объясняло, почему Визенталь не хотел порочить Вальдхайма во время его избирательной кампании. Охотник за нацистами не только не желал уменьшать шансы Вальдхайма и тем самым позволить социалистам занять пост президента, но и в 1986 году заявил своим соотечественникам-австрийцам, что он изучил биографию Вальдхайма и не нашёл никаких доказательств его причастности к военным преступлениям, что непоправимо подорвало репутацию Визенталя как великого охотника за нацистами[1556]. Даже сочувствующие биографы предполагают, что Визенталю в 1979 году следовало проявить больше любопытства[1557]. Однако Визенталь остался непреклонен и заявил, что, поскольку группа армий "Е" представляла собой огромную силу, было бы "невозможно расследовать дело каждого из 3.000 её офицеров"[1558]. Однако никто не требовал от Визенталя расследовать дела тысяч; его попросили рассмотреть дело лишь одного. На самом деле, Визенталь видел те же самые отчёты, позже обнаруженные Розенбаумом и Всемирным еврейским конгрессом, и удивительно, что там, где американцы нашли доказательства преступлений, Визенталь не нашёл ничего[1559]. По мнению Розенбаума, охотник на нацистов действовал как политически ангажированный и некомпетентный человек, в то время как сам Визенталь считал последующий отчёт Розенбаума о деле Вальдхайма "продиктованным ненавистью и изобилующим необоснованными предположениями и подозрениями"[1560].

Спустя два десятилетия после дела Вальдхайма Розенбаум сохраняет свою неприязнь к Визенталю и считает охотника за нацистами скорее препятствием на пути к привлечению военных преступников к ответственности, чем помощником. Кроме того, Розенбаум решительно не согласен с методами Визенталя, обвинявшего людей в преступлениях, не проверив, прав ли он. "Защищать нацистского военного преступника, такого как Вальдхайм, ужасно, — сказал Розенбаум. — Совершать нелепые ошибки в деле Менгеле, в деле Эйхмана и в деле Бормана — это плохо. Но обвинять невиновных людей — это непростительно"[1561]. Розенбаум, вернувшийся на службу в OSI в мае 1988 года, приводит пример украинского иммигранта проживавшего в Филадельфии, обвинённого Визенталем в сотрудничестве с нацистами после получения информации от репортёра из Philadelphia Enquirer. Репортёр побывал на Украине, чтобы изучить историю своей семьи; находясь там, он получил список тех, кто служил во время войны в украинской полиции в родном городе его матери. Вернувшись в Соединенные Штаты, репортёр сверил имена с телефонной книгой Филадельфии и нашел совпадение. Как раз в это время в Филадельфии находился Визенталь и репортёр подошел к нему после его выступления и назвал ему имя подозреваемого. Помимо уведомления OSI, Визенталь должным образом указал имя и местонахождение этого человека в своём следующем годовом бюллетене, а также выдвинул обвинение в том, что этот человек был убийцей. Розенбаум по этому поводу вспоминал:

Потребовалось многодневное расследований, но мы почти с уверенностью определили, что это был не тот человек. Но Визенталь продолжал настаивать и даже уговаривал генерального прокурора заняться этим делом. В итоге я поехал переговорить с этим человеком, хотя и считал, что это вряд ли тот самый полицай, но я был обязан это сделать из-за интереса к нему Визенталя. Украинец знал, что Визенталь включил его в свой годовой бюллетень, и был от этого в ужасе. Увидев меня, он не удивился, но выглядел напуганным стариком. Нас убедили его слова, а также все остальные доказательства, что это был не тот человек. Но этого для Визенталя все ещё было недостаточно. Поэтому, когда один из наших штатных историков проводил исследования на Украине, он нашёл записи о трудоустройстве полицейских из этого маленького городка, и ни одно из личных данных, таких как дата рождения и имена родителей, не совпадала с данными человека из Филадельфии. И если этого было недостаточно, записи также показали, что Советы уже его задержали и судили. Они поймали этого мерзавца[1562].

Визенталь всегда гордился тем, что никогда не выдвигал обвинений без доказательств. Во время дела Вальдхайма он оправдывал своё бездействие и заявлял, что не может назвать австрийца военным преступником, поскольку у него нет никаких материалов, подтверждающих обвинение. "За более чем четыре десятилетия работы я никого не обвинял, если у меня не было против него доказательств, — настаивал Визенталь в письме знакомому в США. — Благодаря такому отношению я заслужил свою репутацию не только среди евреев, но и среди историков, судей, прокуроров многих стран и в глазах общественного мнения"[1563]. Визенталь ошибался, если действительно думал, что пользуется таким всеобщим уважением. Единственной в этом списке, высоко ценившей его репутацию, была только общественность. Любой, кто имел профессиональные контакты с Визенталем, понимал, что этот человек был не более чем шоуменом, разыгрывающим роль охотника за нацистами. Как мы видели, немецкие прокуроры, такие как Иоахим Рихтер и Фриц Бауэр, невысоко его ценили, и те, кто находился по другую сторону Атлантики, такие как Нил Шер и Эли Розенбаум, быстро пришли к аналогичному мнению. Тем не менее, репутация Визенталя оставалась безупречной в глазах общественности на протяжении всей его жизни, и если кто-то против него выступал, то рисковал быть обвиненным в антисемитизме или в каком-либо уничижительном отношении к предполагаемой почти священности миссии Визенталя. В результате, самые ярые противники Визенталя в основном происходили в основном из маргинальных кругов, но будет неверным полагать, что неонацисты, ревизионисты, отрицатели Холокоста и прочие фрики обладают монополией на критику Симона Визенталя.

В глазах критиков, таких как Розенбаум, именно "охота" Визенталя за Йозефом Менгеле и его реакция на обнаружение останков "Ангела смерти" лучше всего демонстрируют почти абсурдную неэффективность методов охотника на нацистов. Хотя Визенталя нельзя винить в том, что он не знал о смерти Менгеле на пляже Бертиога в феврале 1979 года, но уверенность, с которой он заявлял о местонахождении Менгеле после его смерти, тем не менее, была необычайной. В апреле 1979 года Визенталь заявил, что знал о каждом шаге Менгеле, когда тот курсировал между Уругваем и Парагваем и "переезжал с одной плантации на другую". "Он не спит две недели подряд в одной постели", — утверждал Визенталь[1564]. К декабрю следующего года Визенталь окончательно установил местонахождение Менгеле в Уругвае и заявил, что беглец "обдумывает самоубийство или решил сдаться посольству Западной Германии"[1565]. В августе 1982 года Визенталь в Ньюпорт-Бич (Калифорния) выступил перед группой лидеров еврейских общин, и сообщил им, что Менгеле теперь странствует между Боливией, Парагваем и Уругваем, и, более того, что за ним "следят двое южноамериканцев", и что он как никогда близок к поимке[1566]. В августе в Бонне он повторил это утверждение и сказал, что увеличенное вознаграждение в 100.000 долларов привело к большему "потоку информации" о Менгеле[1567]. В начале января 1983 года Визенталь получил известие о том, что Менгеле недавно видели в парагвайском городе Филадельфия, и попросил своих знакомых в Южной Америке с связаться с парагвайской полицией. 5 января его два агента Визенталя и парагвайский "полицейский" отправились в Филадельфию, но, к сожалению, прибыли слишком поздно, потому что "Менгеле" уехал оттуда в канун Нового года[1568]. Для опытных наблюдателей за деятельностью Визенталя схема почти состоявшихся встреч и наблюдений была знакомой, но эта тема повторялась и в дальнейшем. В январе 1983 года, всего через несколько дней после того, как он едва не встретил Менгеле в Парагвае, Визенталь сообщил журналу Newsweek, что беглец теперь живёт в "пацифистской христианской общине в Южной Америке"[1569]. В июне 1984 года Визенталь сообщил, что Менгеле видели в Парагвае, а в январе 1985 года заявил, что на 99% уверен, что "Ангел смерти" все ещё там[1570].

Однако Симон Визенталь был не единственным, кто был убеждён, что Менгеле живёт в Парагвае. В июне 1979 года группа из 57 американских конгрессменов направила президенту Альфредо Стресснеру письмо с требованием экстрадировать врача из Освенцима, а сенатор Джесси Хелмс представил резолюцию, призывающую Парагвай принять юридические меры против Менгеле[1571]. В качестве потенциального стимула Палата представителей также предложила Стресснеру экономическую помощь в размере 4-х миллионов долларов, что фактически являлось самой крупной наградой, когда-либо назначенной за Менгеле[1572]. Парагвайцы от неоднократных требований вскоре пришли в ярость и, весьма наивно пытаясь доказать, что Менгеле в их стране не было почти два десятилетия, а его гражданство было аннулировано на том основании, что он находился за границей более двух лет. "Я категорически отрицаю, что Менгеле находится в Парагвае, — заявил чиновник министерства внутренних дел. — Это абсолютная ложь и клевета на нашу страну"[1573]. Хотя чиновник говорил правду, было понятно, почему очень немногие поверили парагвайцам, поскольку они лгали, когда Менгеле был в их стране.

Одной из тех кто отказался поверить им на слово, была Беата Кларсфельд, которая в начале 1984 года отправилась в Асунсьон, чтобы выразить протест против того, что, по её мнению, Парагвай продолжал укрывать Менгеле. Стоя на ступенях Верховного суда, Кларсфельд организовала в Парагвае первую за 17 лет несанкционированную демонстрацию, вывесив транспарант с надписью: "Президент Стресснер, вы лжёте, утверждая, что не знаете, где находится нацист Менгеле". Полиция доставила Кларсфельд обратно в отель и потребовала покинуть страну, потому что она "в лице президента оскорбила весь парагвайский народ". Но её высылка только убедила Кларсфельд в том, что Менгеле скрывается в Парагвае. "Если рассуждать логически, то нигде больше он быть не может", — сказала она[1574]. В ноябре Кларсфельд вернулась в Парагвай, но на этот раз её сопровождала конгрессвумен Элизабет Хольцман; юрист Менахем З. Розенсафт, чья мать была заключенной в Освенциме; и епископ Рене Валеро из Бруклинской архиепархии. В течение трёх дней делегация проводила встречи с различными парагвайскими чиновниками, отрицавшими, что знают о местонахождении Менгеле, но заявившими, что рассмотрят возможность размещения в газете объявления с предложением вознаграждения в 25.000 долларов за информацию, которая приведет к его поимке[1575]. Хольцман сомневалась в искренности такого предложения, не в последнюю очередь потому, что считала Парагвай "очень плохим местом". "Мы встретились к некоторым членам еврейской общины, — вспоминала она, — и они были так напуганы, что это напомнило мне о том, как реагировали на меня люди, когда я посетила Советский Союз. Никто не хотел с нами разговаривать"[1576].

Хотя поездки в Парагвай и не принесли немедленных результатов, Кларсфельд считала, что они достигли большего, чем другие методы охоты на нацистов. "Другого подхода нет, — сказала она. — Мы отличались от Визенталя, просто устраивавшего пресс-конференции вместо того, чтобы ехать туда, где находились преступники"[1577]. Безусловно, различия в методах, принятых Визенталем и Кларсфельдами, привели к тому, что обе стороны стали давать в отношении друг друга все более едкие комментарии. Визенталь обвинил Беату в "охоте за славой" и считал её методы контрпродуктивными. Кларсфельды же считали Визенталя не более чем эгоистом, которому не нравилось, когда кто-то вторгается на "его территорию"[1578]. Во время дела Вальдхайма Кларсфельды утверждали, что "наличие Визенталя в Вене — одна из причин, почему ничего не было сделано в отношении прошлого Вальдхайма, когда он был ещё Генеральным секретарем ООН"[1579]. Резкая критика во стороны Визенталя последовала пять лет спустя, когда он ухватился за статью, опубликованную в Der Spiegel в июле 1991 года, в которой Кларсфельдов обвиняли в том, что они позволили использовать себя "Штази" (Stasi, неофициальное сокращение от Ministerium für Staatssicherheit — Министерство государственной безопасности ГДР). Впрочем это обвинение, так и не было доказано[1580].

К началу 1985 года поиски Йозефа Менгеле достигли критической массы. В конце января в Освенциме над ним состоялся показательный суд, получивший огромную огласку[1581]. Примерно в это же время израильтяне провели акции протеста в родном городе Менгеле, Гюнцбурге, а 6 февраля генеральный прокурор США поручил OSI проверить появившиеся слухи о возможном использовании Менгеле американской армией после войны[1582]. Одновременно Служба маршалов США получила задание непосредственно выследить Менгеле, что вызвало недоумение у OSI, считавшей эту службу несколько неэффективным инструментом для решения сложных задач, связанных с подобной операцией[1583]. К марту к поискам подключились и другие американские ведомства, включая Управление по борьбе с наркотиками, ФБР, Государственный департамент, армию и, по словам помощника генерального прокурора по уголовным делам Стивена С. Тротта, "все разведывательное сообщество". Тротт также защищал использование службы маршалов, которая, по его словам, с 1980 года обнаружила и арестовала на территории США 7.000 беглых нацистов[1584]. Однако было неясно, сколько таких людей маршалы выследили в Латинской Америке, не говоря уже о Парагвае, но становилось очевидным, что впервые за сорок лет охота на Менгеле наконец-то обрела необходимые ресурсы. Кроме того, западные немцы и израильтяне также начали свои собственные расследования, а "частные" охотники за нацистами, такие как Кларсфельды, Тувиа Фридман и Симон Визенталь, продолжали свои усилия. Из вышеперечисленных лиц Кларсфельды провели наиболее динамичные поиски. В начале 1985 года Серж и Беата связались с одной знакомой в Берлине, которая проникла в квартиру Рольфа Менгеле и нашла поддельный паспорт, использованный им для поездки в Бразилию в 1977 году[1585].

В мае 1985 года американцы, западные немцы и израильтяне встретились во Франкфурте для координации своих действий. Во время встречи западные немцы заявили, что находятся в процессе получения ордера на обыск дома Ханса Седльмайера, преданно защищавшего Менгеле с тех пор, как тот бежал из Европы в 1949 году[1586]. Среди тех, кто всегда подозревал, что Седльмайер является ключом к поиску Менгеле, был Симон Визенталь, ещё в 1964 году сообщивший Фрицу Бауэру о связи этих двух с Хансом-Ульрихом Руделем. "Нам известно, что в прошлом Ханс Седльмайер несколько раз встречался с Йозефом Менгеле, — ответил Бауэр. —То, что это произошло шесть недель назад, для нас является новостью. Господина Седльмайера по этому делу допросила прокуратура и возможно, мы можем снова что-нибудь предпринять"[1587]. К сожалению, всякий раз, когда планировалось проведение обыска, Седльмайер всегда получал предупреждение от осведомителя из местной полиции и мог скрыть любые доказательства своих контактов с Менгеле[1588]. Однако 31 мая 1985 года, когда полиция прибыла в его дом по адресу Нордштрассе 3 в Гюнцбурге, Седльмайер был искренне удивлен. Немцы приняли меры предосторожности, задействовав в расследовании полицию не из Гюнцбург, и после тщательного обыска обнаружили адреса, номера телефонов и даже фотокопии писем Менгеле и от Менгеле[1589].

Наиболее перспективными оказались адреса в Сан-Паулу, и уже через несколько часов после начала поисков к бразильцам обратились за помощью. Под личным руководством начальника городской полиции Ромеу Тумы бразильцы следили за домами, принадлежащими семьям Боссерт и Штаммер. Через четыре дня в обоих домах были проведены обыски, и в доме Боссертов по адресу Миссури-стрит, 7, был обнаружен целый арсенал предметов, связанных с Менгеле, включая рукописи, фотографии и даже рождественскую открытку, отправленную Рольфом Менгеле два года назад. Сразу после обнаружения свидетельств двое сотрудников немецкой федеральной уголовной полиции вылетели в Бразилию, чтобы допросить Боссертов. После двух часов допроса Боссерты сломались и признались, что Менгеле похоронен на кладбище в Эмбу, примерно в 15 милях к западу от дома Боссертов. "Я не думал, что нас можно найти так быстро", — сказал Вольфрам Боссерт[1590]. Новости вскоре просочились в прессу, и американцам и израильтянам показалось, что немцы пытаются присвоить всю славу себе. "Немцы сразу же отправились в Бразилию, не сообщив нам об этом", — вспоминал Дэвид Марвелл, член группы OSI по расследованию дела Менгеле. — Мы узнали об этом по CNN"[1591]. Нил Шер был столь же недоволен. "Если бы это мы совершили прорыв, — сказал он, — мы бы поделились этим с другими странами, прежде чем объявить об этом публично"[1592].

6 июня огромная толпа, состоящая из сотен полицейских и репортёров, собралась на небольшом кладбище в Эмбу, чтобы посмотреть, как трое могильщиков раскапывают могилу "Вольфганга Герхарда". Выкопав яму глубиной почти в полтора метра, они добрались до гроба, который им не удалось вытащить. Вместо этого могильщикам было приказано разбить крышку, и вскоре они начали извлекать жуткую кучу костей и обрывков одежды, которые перенесли на большой металлический поднос, позаимствованный из морга в Сан-Паулу. В какой-то момент директор морга, Хосе Антонио де Мелло, взял череп и высоко поднял его для фотографов[1593]. "Мы должны без труда определить расу, рост и цвет кожи", — объявил он[1594].

В течение следующих двух недель мировая общественность ждала и строила предположения. Многие считали, что найденные кости не принадлежат "Ангелу смерти". "Это седьмая смерть Менгеле, — заявил Симон Визенталь. — Только в Парагвае его трижды находили мёртвым, и всегда свидетели подтверждали, что это именно он. В одном из этих случаев мы нашли тело женщины"[1595]. Визенталь настаивал на том, что семья Менгеле пытается провернуть невероятную мистификацию. "Когда будет доказано, что останки не принадлежат доктору Менгеле, — сказал он, — это покажет, что он жив, и это семейный заговор". Визенталь также утверждал, что в 1964 году канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр предложил президенту Стресснеру 16 миллионов марок за экстрадицию Менгеле, но просьба была отклонена. Визенталь сказал, что помнит, как Фриц Бауэр рассказал ему об этом предложении. "Он попросил меня молчать о Менгеле в течение следующих нескольких месяцев", — вспоминал Визенталь[1596]. Западные немцы тут же высмеяли рассказ Визенталя. Мало того, что тогдашний посол Западной Германии в Парагвае отверг его как чистую выдумку, так ещё и чиновники в Бонне быстро указали на то, что, поскольку Аденауэр ушёл в отставку в октябре 1963 года, эта история не может быть правдой. Визенталь смущенно заявил, что ошибся с датой и имел в виду 1963 год[1597]. Однако, поскольку нет никаких доказательств того, что Визенталь обсуждал дело Менгеле с Бауэром в 1963 году, это утверждение, вероятно, является ещё одной выдумкой охотника на нацистов. По крайней мере, его скептицизм не был единственным, поскольку многие не были убеждены, что останки "Вольфганга Герхарда" на самом деле принадлежат Менгеле. Супруги Кларсфельд, израильтяне, OSI, Тувия Фридман — все сомневались в смерти этого человека. Когда Рольф Менгеле 11 июня объявил о смерти своего отца, подозрения не утихли. "Пока останки не будут передана международной группе патологоанатомов, включая западногерманских и американских, — сказал Иссер Харель, — и они не решат, что это Менгеле, эта история не имеет под собой никаких оснований"[1598]. Но семья Менгеле с пренебрежением относилась к скептикам. "Ложные следы были созданы охотниками за нацистами, такими как Визенталь и Кларсфельд", — сказал 34-летний племянник Менгеле, Дитер[1599]. Несмотря на долю правды в этом заявлении, члены семьи Менгеле, десятилетиями лгавшие о местонахождении Йозефа, едва ли могли привлечь к ответственности таких, как Визенталь и Кларсфельд.

21 июня 1985 года группа экспертов-криминалистов из шести американских учёных, сообщила, что "скелет принадлежит Йозефу Менгеле с достаточной научной точностью". Как и Менгеле, человек, найденный в Эмбу, был мужчиной европеоидной расы, примерно того же возраста и роста, имел характерно высокие надбровные дуги и, по всей вероятности, большой промежуток между передними зубами. Дополнительные доказательства были предоставлены доктором Ричардом Хелмером из Кильского университета, который относительно новым методом "электронного супрапозиционного сопоставления", объединил фотографии лица Менгеле с фотографией черепа из Эмбу. Полученные изображения хоть и выглядели  жутковатыми, помогли убедить многих в том, что череп принадлежал врачу из Освенцима[1600]. Однако, несмотря на убедительность доказательств, сомнения все ещё оставались. Дэвид Марвелл из OSI сказал:

Разумная научная достоверность не является юридическим стандартом. На самом деле, это даже не научный стандарт. Что значит "разумная научная достоверность"? В страховом случае это может быть было бы приемлемо, но в этой конкретной ситуации, когда существуют веские причины обмануть следователей, и мы имеем дело со злым гением, разбирающимся в медицине, который мог найти тело, похожее на его собственное, нам нужно больше, чем "разумная научная достоверность"[1601].

Марвелл смог убедить своего начальника, Нила Шера, что необходимо найти больше доказательств, и Шер согласился продолжить расследование. Среди тех, кто также продолжал сомневаться в результатах судебно-медицинской экспертизы, был Эли Розенбаум, ставший в ноябре 1986 года членом Всемирного еврейского конгресса (WJC). Хотя Розенбаум считал весьма вероятным, что Менгеле умер, одним из его первых действий в качестве главного юрисконсульта WJC было убедить руководителей провести частное расследование. Утечка из WJC одного документа породила предположение, что семья Менгеле действительно пыталась обмануть весь мир: "Менгеле, с точки зрения научных, финансовых и логистических ресурсов, был в состоянии осуществить довольно изощренную мистификацию"[1602].

Единственным человеком, который верил в смерть Менгеле, был, по крайней мере, некоторое время, Симон Визенталь, который в своём годовом бюллетене в конце января 1986 года написал: "Таким образом, это дело для нас закрыто"[1603]. Тем временем команда OSI добилась определенных успехов в сборе новых доказательств. В Германии она обнаружила автобиографию Менгеле, подтвердившую большую часть показаний, данных такими людьми, как Штаммеры и Боссерты. Однако настоящий прорыв произошел в марте того же года, когда консул США в Сан-Паулу Стивен Дачи решил провести собственное расследование. По странному совпадению, свойственному литературному жанру "фантастика", Дачи до поступления на дипломатическую службу был стоматологом и патологоанатомом. Заинтригованный подготовленными OSI переводами на английский некоторых автобиографических произведений Менгеле, Дачи заметил, что тот для лечения корневых каналов зубов обращался к "доктору Гаме в Саме". Поначалу полиция не смогла найти доктора Гаму, но Дачи предположил, что город "Сама" это на самом деле пригород Сан-Паулу Санто-Амаро. Вместе со своим заместителем, Фредом Капланом, Дачи просмотрел телефонный справочник и обнаружил в нём "доктора Херси Гонзага Гама Анджело". Дачи посетил доктора и выяснил, что тот не только специализируется на лечении корневых каналов, но в 1978 году лечил некоего "Педро Хохбихлера", указавшего свой адрес как 5555 Алваренга Роуд. Поскольку адрес совпадал с адресом последнего убежища Менгеле, а псевдоним был одним из тех, которые он использовал, не оставалось сомнений в том, кого лечил доктор Гама. Гама рассказал американцам, что направившим пациента к нему дантистом был доктор Касумаса Тутия, и когда Дачи посетил и его, он узнал, что Тутия сохранил рентгеновские снимки. "Когда он выложил эти снимки на стол, это было как выигрыш в лотерею, — сказал Дачи. — За сорок лет никто так и не нашёл ни одного рентгеновского снимка Менгеле. Мы же отыскали человека, у которого их было восемь"[1604]. В ноябре 1986 года группа экспертов-криминалистов опубликовала новый отчёт, в котором теперь с уверенностью заявляла о смерти Менгеле.

Тем не менее, для некоторых мысль о том, что Менгеле избежал правосудия, была невыносима. К началу 1989 года Симон Визенталь снова стал скептиком и выразил "серьёзные сомнения" в том, что Менгеле действительно мёртв[1605]. Даже в апреле 1992 года, когда группа британских ученых во главе с доктором Алеком Джеффрисом успешно сопоставила ДНК, скелета с кладбища Эмбу, с ДНК Рольфа Менгеле, Визенталь продолжал питать сомнения[1606]. Но помимо воображения Визенталя, Менгеле существовал и в мире популярной культуры. Всего через месяц после того, как прокуратура Франкфурта объявила о результатах расследования доктора Джеффриса, Американский еврейский театр на Манхэттене поставил пьесу Чарли Шульмана Ангел смерти — чёрную комедию, в которой Йозеф Менгеле стал певцом в кабаре "Club Führer" в Парагвае. В исполнении Даниэля фон Баргена этот Менгеле исполнял на немецком версии песен Френка Синатры My Way и Элвиса Пресли In the Ghetto. Возможно, это была мрачно-комичная и абсурдная пьеса, но в некотором смысле она была не менее абсурдной, чем реальная история Менгеле.

Когда днём 11 мая 1987 года Клаус Барбье был доставлен в зал Лионского дворца правосудия, он, казалось, улыбался[1607]. Его почти элегантный вид, тёмно-синий костюм, светло-голубая рубашка и темно-синий галстук,  был несколько подпорчен наличием наручников, которые сняли только тогда, когда он сел на стул, специально проверенный на наличие взрывчатых веществ. Более тысячи человек набилось в специально подготовленный зал суда. Когда "Лионский мясник" занял своё место, сотни людей вытянули шеи, чтобы увидеть человека, терроризировавшего их город более четырёх десятилетий назад. После того как Барбье сел, к нему подошел его 62-летний адвокат Жак Вержес, и между ними произошел разговор, который вызвал улыбки у обоих. Из всех адвокатов Франции Вержес был пожалуй единственным, кто мог бы использовать этот процесс как средство продвижения своих политических убеждений. Маоист и анархист, считавшийся близким другом лидера "красных кхмеров" Пол Пота, адвокат таких одиозных фигур, как Карлос Шакал (Ильич Рамирес Санчес), Вержес заслужил свою печально известную репутацию, когда взялся защищать обвиняемых в терроризме членов алжирского Фронта национального освобождения, и использовал предоставленную судом трибуну для обличения того, что он считал лицемерием французского колониализма. В основе подхода Вержеса к организации защиты клиентов лежала его философская позиция, согласно которой преступность и насилие являются законными политическими инструментами. "Преступление способствует развитию общества, — говорил он. — Когда я защищал алжирцев, совершавших теракты на улицах Парижа, их считали убийцами и поджигателями. Но сегодня я не могу не заметить, что когда представители алжирского правительства приезжают во Францию, им оказывают самый радушный приём"[1608]. Для Вержеса зал суда в Лионе представлял собой самую публичную сцену в мире, и он был полон решимости максимально использовать возможность, которую предоставляла такая большая аудитория. Для Вержеса было маловажно, виновен Барбье или нет, поскольку тактика адвоката заключалась не в том, чтобы организовать защиту в традиционном смысле, а скорее в том, чтобы показать миру, что в каждой стране есть свои Клаусы Барбье, что делало лицемерием преследование только одного его. "Я сказал ему: Я не считаю, что вы невиновны, — вспоминал Вержес. — И дело не в том, что вы монстр, каким вас считают. Вы трагическая фигура нашего времени, ничем не лучше и не хуже американского офицеров сжигающего напалмом мирных жителей во Вьетнаме. Вы ничем не отличаетесь от русского офицера в Кабуле или некоторых французских офицеров в Алжире"[1609].

Вержесу противостояла команда из 39 адвокатов, представлявших жертв гестапо. Среди них был Серж Кларсфельд, во время суда предъявивший телеграмму Барбье от апреля 1944 года, свидетельствующую о его личном участии в депортации еврейских детей из Изьё. В какой-то момент, когда Вержес держал в руках хрупкий документ, Кларсфельд потерял самообладание и вскочил со своего места, чтобы сказать судьям, что адвокату Барбье не следует разрешать брать телеграмму в руки из-за опасения, что он может повредить или каким-либо образом её изменить[1610]. Но Вержес просто объявил документ подделкой, так же, как и весь судебный процесс. "Этот суд — огромная афера, — сказал он. — Это огромная ошибка"[1611]. Вержес также возмутил большую часть Франции, заявив, что депортация из Изьё не была результатом нацистской политики. "Как и любой другой француз, живущий во Франции, — заявил он, — мы знаем, что судьба еврейских детей на самом деле интересовала французские политические власти. Потому что, и вы, члены суда, это знаете, предложение о депортации еврейских детей было предложено тогдашним французским правительством". Несмотря на столь презрительное отношение к процессу, Вержес проявил достаточно такта, чтобы позволить свидетелям говорить без перерыва. Одно из самых трогательных показаний прозвучало от Симоны Лагранж, которая подверглась пыткам со стороны Барбье и вместе со своей семьей была отправлена в Освенцим, а позже вынуждена была наблюдать за расстрелом своего отца. С мокрым от слез лицом Лагранж сказала суду: "Барбье не стрелял ему в голову, но именно Барбье отправил нас туда". На предварительном слушании Лагранж фактически встретилась с Барбье лицом к лицу и спросила его, узнает ли он её. "Когда ты провёл в тюрьме семь месяцев, — ответил Барбье, — всегда приятно видеть привлекательную женщину". Лагранж сказала своему бывшему мучителю, что это замечание было оскорбительным, но бессердечность в Барбье глубоко укоренена. "Проблема в том, — ответил он, — что вы не умеете воспринимать шутки"[1613]. В своём заключительном слове Вержес отверг подобные свидетельства как "воскрешение фантомов", а также поставил под сомнение сам Холокост: "Идея о том, что антисемитизм, старый как мир, старый как Римская империя, мог привести к геноциду, смешна". Для Вержса суд был не чем иным, как попыткой "искупить" грехи Запада, и он умолял суд положить конец "этому лицемерному притязанию"[1614].

В последний день суда Барбье спросили, есть ли ему что сказать в свою защиту. Все ещё в том же костюме и галстуке, Барбье встал и объявил, что есть. И снова с почти незаметной улыбкой, он сказал суду, что не несёт ответственности за набег на Изьё. "У меня никогда не было полномочий решать, кого отправлять в лагеря, — сказал он по-французски. — Я боролся с Сопротивлением, которое в общем-то я уважал как противника, это была война, но теперь она давно закончилась. Спасибо". Несмотря на защиту Вержеса, Барбье был приговорен к пожизненному заключению, хотя решение было принято только большинством голосов присяжных. Когда был объявлен приговор, раздались аплодисменты, которые судья попросил прекратить ради "соблюдения достоинства". Для Сержа Кларсфельда этот момент назревал давно. "Было совершено исключительное преступление, и это был исключительный суд, — сказал он журналистам. — И поскольку правосудие связано с памятью, это означает, что дети Изьё не будут забыты"[1615]. Для Жака Вержеса этот приговор стал ещё одним примером эквивалентности французской системы правосудия и нацизма. Отметив, что такие высокопоставленные нацисты, как Дёниц и фон Ширах, получили в Нюрнберге более мягкие приговоры, он заметил, что, приговорив Барбье к пожизненному заключению, французы сумели "превзойти в этой области своих хозяев"[1616]. Под вооруженной охраной Барбье отвезли в тюрьму Лиона, где он провел следующие четыре года до своей смерти от лейкемии в сентябре 1991 года в возрасте 77 лет.

Если во Франции правосудие вершилось довольно оперативно, то в Соединенном Королевстве оно часто приходило слишком поздно. 22 октября 1986 года британский консул в Лос-Анджелесе встретился с раввинами Марвином Хиером и Авраамом Купером из Центра Симона Визенталя. Этот Центр, основанный в ноябре 1977 года, по слухам, платил охотнику за нацистами около 75.000 долларов в год за использование его имени, хотя и действовал в значительной степени независимо от самого Визенталя. Хиер и Купер представили дипломату список из 17-и подозреваемых в нацистских военных преступлениях, эмигрировавших в Великобританию после войны, 11 из которых были латышами, а шесть — литовцами. Все они имели различное происхождение, но всех подозревали в участии в преследовании и убийстве мирного населения. Доказательства в основном поступали из советских источников, хотя некоторые были получены из архивов в Соединенных Штатах, Израиле и даже Великобритании. В дополнение к списку раввины передали консулу письмо, адресованное премьер-министру Великобритании Маргарет Тэтчер, в котором просили британское правительство расследовать обвинения и "при необходимости создать необходимый правовой аппарат для их рассмотрения"[1618].

Через несколько дней после представления списка одно из имен просочилось в прессу. Антанас Гечас, 71-летний отставной горный инженер, проживающий в Эдинбурге, будучи во время войны командиром взвода в литовском полицейском батальоне принимал участие в антипартизанских операциях и массовых убийствах мирных жителей. Хотя сотрудники Центра Симона Визенталя это не подтвердили, источником информации о Гечасе на самом деле было OSI, в 1981 году оповестившее британское правительство о Гечасе и даже добившееся от него частичного признания во время допроса шотландской полицией в 1982 году[1619]. Публично Гечас отрицал своё участие в каких-либо убийствах, ссылаясь на свою строгую католическую веру как на доказательство своей неспособности совершать что-либо подобное[1620]. Гечас утверждал, что эти обвинения на самом деле являются частью "заговора КГБ", хотя программа, показанная по британскому телевидению с участием Эли Розенбаума и Нила Шера в январе и феврале следующего года, подтвердила, что нет никаких сомнений в том, что Гекас — преступник самого гнусного рода. Один свидетель рассказал, как "людей, приговоренных к смерти, раздевали догола, подводили к яму и по приказу Гечаса расстреливали"[1621].

Несмотря на эти разоблачения, британское правительство, похоже, мало что предприняло в ответ на список Центра Визенталя. 24 ноября 1986 года была создана Межпартийная парламентская группа по военным преступлениям с целью оказать давление на правительство и заставить его принять меры. Её возглавил бывший министр внутренних дел Мерлин Рис, а секретарем группы стал член парламента Гревилл Джаннер, который в 1948 году, в звании младшего бомбардира, служил в Британской группе по военным преступлениям. Джаннер, будучи возмущен роспуском этой группы в конце 1940-х годов, увидел возможность заняться "незавершенными делами". "Я всегда считал, что со стороны этих людей это было чудовищно, не только в стремлении избежать судебного преследования, — сказал Джаннер, — но и в том, чтобы приехать и жить в Британии. Их привозили сотнями — возможно, тысячами — для работы в шахтах, и я ничего не мог с этим поделать, пока не был избран в парламент"[1623]. Хотя предположение Джаннера о том, что британские угольные шахты были набиты нацистскими военными преступниками, несколько преувеличено, нет сомнений в том, что по сути это было верно. Тысячи украинцев и прибалтов действительно были привезены в Британию после войны в рамках Программы добровольных рабочих из Европы (European Voluntary Workers Scheme, EVW), которая была призвана восполнить предполагаемую острую нехватку рабочей силы в ключевых отраслях британской экономики, таких как, сельское хозяйство, текстильная промышленность и, конечно же, добыча угля. Поскольку проверка этих иммигрантов была крайне поверхностной, многие военные преступники, такие как те, что были указаны в списке Центра Визенталя, успешно въехали в страну, несмотря на причастность к некоторым из самых зверских преступлений, совершенных во время войны[1624].

Одна из первых встреч парламентской группы состоялась с министром внутренних дел Дугласом Хёрдом. "Он вежливо нас выслушал, но ничего не предпринял, — позже писал Джаннер. — Он лишь пообещал разобраться в проблеме, но ничего не происходило в течение нескольких месяцев, и мы стали подозревать, что государственные служащие замяли этот потенциально взрывоопасный вопрос, который мог бы обнажить позорное прошлое некоторых наших сограждан"[1625]. В марте 1987 года делегация Центра Визенталя во главе с Марвином Хиером также встретилась с Хёрдом и также выяснила, что он не проявляет должной заинтересованности. Одним из участников встречи был Эфраим Зурофф, позже вспоминавшим, как министр внутренних дел сообщил делегации, что британскому правительству требуется больше подтверждающих документов и оно не намерено проводить собственное расследование. Раввин Хиер предположил, что правительство, обладающее огромными ресурсами, гораздо лучше подготовлено для проведения такого расследования, но Хёрд отказался. "Мы оказались в странном положении, когда правительство Её Величества попросило нас выполнить за него свою работу", — заметил Зурофф[1626]. Хёрд изложил позицию правительства на пресс-конференции, в ходе которой он указал, что материалы Центра Визенталя "сомнительны", и, более того, что британские суды не имеют юрисдикции в отношении преступлений, совершенных на иностранных территориях более сорока лет назад[1627]. С юридической точки зрения, Зурофф был неправ, когда заявил, что у правительства есть какое-то обязательство разобраться с людьми из списка, но как внутри, так и за пределами парламента все чаще звучали призывы к тому, чтобы что-то было сделано. Чтобы отстоять свою позицию, Межпартийная парламентская группа по военным преступлениям привлекла историка Дэвида Чезарани для подготовки исторического доклада, который показал бы, насколько легко такие преступники проникали в страну[1628].

В течение следующего года Группа и Центр Визенталя продолжали оказывать давление на правительство, и, наконец, 8 февраля 1988 года Дуглас Хёрд объявил о создании комиссии по расследованию, во главе с сэром Томасом Хетерингтоном и Уильямом Чалмерсом. Хотя эта новость была в целом приветствована в Палате общин, прозвучали и громкие голоса против. Айвор Стэнбрук, консервативный депутат от Орпингтона, предположил, что это "плохое решение", и поинтересовался, не "поддаётся ли Хёрд лоббированию, главными мотивами которого являются ненависть и месть?". Тони Марлоу, консервативный депутат от Северного Нортгемптона, был ещё более язвителен. Задавшись вопросом, не пытается ли правительство принять законы обладающие обратной силой, Марлоу спросил: "Стали бы мы, например, преследовать в судебном порядке израильского солдата, зверски забившего до смерти 15-летнего палестинского мальчика, если бы этот солдат объявился в нашей стране?" Хёрд быстро отверг доводы Марлоу, но именно Гревилл Джаннер резко раскритиковал депутата за его "гнусный вопрос"[1629].

Парламентская группа по военным преступлениям не ожидала многого от доклада Хетерингтона-Чалмерса, и в течение первых нескольких недель противники получили немало аргументов. В конце марта в британских газетах появилась серия статей под заголовком "Военные преступники, требуются доказательства", что, казалось, предвещало столь ожидаемую "охоту на ведьм"[1630]. В апреле выяснилось, что Хетерингтон и Чалмерс все ещё изучали "базовые материалы" о Холокосте, и что в состав комиссии входили только они двое и секретарь[1631]. Однако, к большому удивлению таких людей, как Джаннер, когда доклад был опубликован 24 июля 1989 года, в нём содержалась рекомендация правительству действительно принять новое законодательство. "Совершенные преступления настолько чудовищны, что их нельзя оправдать, — говорилось в докладе. — Бездействие запятнало бы Соединенное Королевство как убежище для военных преступников"[1632]. В докладе также рассматривались 7 из 301 дела, представленных правительству, и в 4-х из них указывалось, что существует "реальная перспектива осуждения за убийство на основании имеющихся доказательств, если юрисдикция британских судов будет расширена". В докладе также указывалось, что ещё 75 дел должны быть дополнительно расследованы[1633]. "До этого момента, — писал Гревилл Джаннер, — мы ворошили прошлое в отдалённой надежде на действия в будущем. С этого момента наша кампания перешла в реальность"[1634].

В ноябре 1989 года лидер Палаты общин Джеффри Хау объявил, что рекомендации изложенные в докладе будут обсуждаться в следующем месяце, сначала в Палате лордов, а затем в Палате общин. В верхней палате большинство пэров выступили против рекомендаций Хетерингтона-Чалмерса. Среди них был лорд Кристофер Мэйхью, который, в конце 1940-х годов будучи заместителем министра иностранных дел, частично сыграл роль в разработке политики, приведшей к прекращению преследования нацистов и судебных процессов над военными преступниками. 6 июля 1948 года Мэйхью направил своему руководителю письмо о репатриации советских граждан, подозреваемых в военных преступлениях. "Я думаю, нам также следует подумать о том, как как можно скорее решить всю эту проблему, — писал Мэйхью. — [И] сообщить русским, что после определенной даты мы прекратим поиски лиц, за экстрадицией которых они обратились, и, если это уместно, опубликуем "краткий список" лиц, в отношении которых мы в дальнейшем будем рассматривать возможность выдачи". Мэйхью выступал за сохранение таких кратких списков и в отношении других стран, но подозревал, что идея "всеобщей амнистии" для военных преступников нецелесообразна, особенно учитывая, что "общественное мнение как в Западной, так и в Восточной Европе" будет против неё. Мэйхью не касался вопроса о том, является ли такая амнистия нежелательной[1635]. Во время дебатов в Палате лордов в декабре 1989 года к Мэйхью присоединились такие влиятельные фигуры, как лорды Квинтил Хейлшем, Александр Хоум и Джеймс Каллахан, выступавшие против любой попытки внести законопроект о военных преступлениях[1636]. По мнению Гревилла Джаннера, противодействие Мэйхью рекомендациям из доклада, возможно, было обусловлено не только защитой его действий, совершенных 40 лет назад. "Кристофер Мэйхью считался еврейской общиной человеком, настроенным против Израиля, — позже утверждал Джаннер. — Он был против создания еврейского государства. Я бы не сказал, что он был откровенным антисемитом, но я считаю, что он явно не был другом еврейского народа"[1637].

В ходе дебатов в Палате общин 12 декабря антисемитизм либо подразумевался, либо на него намекалось. Роберт Макленнан, член парламента от Социал-либерально-демократической партии, спросил, будет ли юрисдикция любого нового закона распространяться на "лидеров современного Израиля, некоторые из которых несут ответственность за хладнокровное истребление британских подданных и теперь с теплым гостеприимством принимаются, когда приезжают в Великобританию"[1638]. Для некоторых тот факт, что такие такие члены парламента, как Макленнан, специально использовали Израиль в качестве примера реабилитации врага, был не чем иным, как завуалированным антисемитизмом. Вряд ли можно сомневаться, что в частном порядке некоторые члены парламента считали, что давление с целью принятия Закона о военных преступлениях было не чем иным, как делом рук некой еврейской клики, организованной такими людьми, как Джаннер и раввин Хиер. Однако новый министр внутренних дел Великобритании Дэвид Уоддингтон решительно поддержал доклад и заявил, что "ужасные истории, раскрытые на его страницах, и представленные доказательства гнусных деяний нельзя игнорировать или откладывать в сторону"[1639]. После трёх часов дебатов было проведено голосование по вопросу о том, следует ли Палате поддержать необходимость принятия законодательства, "разрешающего преследование в этой стране за непредумышленные или умышленное убийства, совершенные в качестве военных преступлений на территории Германии или оккупированной Германией территории во время Второй мировой войны, лиц, которые в настоящее время являются британскими гражданами или проживают здесь"[1640]. Голосование одобрило нововведение большинством голосов, почти три к одному, что было в целом было одобрено прессой. "Выследите и накажите нацистских военных преступников", — призывала газета The Sun, а журнал The Economist заявил, что "Великобритания вот-вот станет менее комфортным убежищем для приспешников Гитлера"[1641].

К 25 апреля 1990 года законопроект о военных преступлениях был принят Палатой общин и получил поддержку аналогичного большинства. Во время дебатов 19 марта 1990 года Гревилл Джаннер отметил, что законопроект не является попыткой "ретроспективного законодательства":

Ретроспективное законодательство предполагает создание новых преступлений. Законопроект фактически предусматривает, что старое преступление, которое всегда подлежало юрисдикции судов и всегда было преступлением против человечности, будет применяться к тем, кто ранее не подлежал преследованию. Даже самые ярые противники законопроекта не утверждали, что были совершены какие-либо другие преступления, кроме гнусных. Никто не предполагал, что мы придумали новое преступление; убийство восходит к добиблейским временам[1642].

Единственным препятствием на пути принятия законопроекта стала Палата лордов, решительно выступавшая против. В том же месяце лорд Хартли Уильям Шоукросс, бывший генеральный прокурор и главный британский прокурор в Нюрнберге, написал министру внутренних дел Джону Паттену, сообщив, что "ни один юрист, заслуживающий всяческого признания, не поддержал нынешние предложения правительства". Он добавил, что "Уинстон Черчилль, должно быть, переворачивается в гробу, глядя на то что происходит"[1643]. Паттен не согласился и ответил Шоукроссу, что "обстоятельства нашего времени сильно отличаются от обстоятельств непосредственных послевоенных лет, и сегодня перед нами стоит обязанность принять решение о дальнейших действиях, которые кажутся наиболее актуальными"[1644]. Когда, позже в том же году, законопроект обсуждался в Палате лордов, против него выступили многие влиятельные деятели. Среди "противников" были один бывший премьер-министр, два бывших лорда-канцлера, один председатель Апелляционного суда, один бывший начальник штаба обороны, два бывших министра иностранных дел, а также историки лорд Роберт Блейк и лорд Хью Дакр. Неудивительно, что голосование против законопроекта прошло с перевесом, аналогичным тому, с которым он был принят в нижней палате[1645]. Поговаривали, что Маргарет Тэтчер была в ярости и, решив не поддаваться давлению Палаты лордов, в марте 1991 года добилась повторного внесения законопроекта в Палату общин, где он снова прошёл[1646]. В апреле он вернулся в Палату лордов, где снова был отклонен. Единственным способом принятия законопроекта стало применение правительством Закона о парламенте 1949 года, позволявшим демократически избранным членам Палаты общин отменять решения, принятые неизбираемыми членами Палаты лордов. 10 мая 1991 года правительство именно это и сделало, когда королева дала законопроекту своё одобрение. "Мы одержали великую, уникальную и трудную победу", — вспоминал Гревилл Джаннер[1647].

Одним из непосредственных результатов нового закона стало создание подразделений по расследованию военных преступлений Королевской прокурорской службой (Crown Prosecution Service, CPS) и столичной полицией. После расследования 376 дел полицейское подразделение представило в CPS 250.000 страниц доказательств, после чего прокуратура решила, что лишь десять дел заслуживают дальнейшего расследования. В 1996 году, почти через 10 лет после того, как Центр Симона Визенталя представил свой первоначальный список, прокуратура в соответствии с новым законом предъявила первое обвинение. Подозреваемым был Шимон (Семён) Стефанович Серафимович, бывший плотник, а ныне 80-летний пенсионер, проживавший в Банстеде (графство Суррей), которого с начала 1980-х годов разыскивало и OSI. В 1982 году американцы обратили внимание на эмигрантское издание, в котором рассказывалось о встрече активистов белорусской общины в Англии, среди которых был и Серафимович, во время войны служивший начальником полиции в Белоруссии. Эли Розенбаум отправил телеграмму британским властям с просьбой проверить, проживает ли Серафимович в Соединенном Королевстве. "Скотланд-Ярд ответил: Нет, никаких следов его здесь нет, — вспоминал Розенбаум. — Но оказалось, что при проверке они неправильно написали его фамилию"[1648]. На предварительных слушаниях в 1995 году выяснилось, что Серафимович принимал участие в истреблении 3.000 евреев в окрестностях Минска и что он лично застрелил по меньшей мере трёх человек[1649]. Серафимович отрицал все обвинения, но ему так и не представилась возможность доказать свою невиновность в суде, поскольку он страдал деменцией, и 7 августа 1997 года скончался. Его семья продолжала настаивать на его невиновности. "Мой дед полностью опроверг эти обвинения", — сказал внук Серафимовича, комик Питер Серафимович, утверждая, что обвинения были изложены в книге его затаившего обиду знакомого. "К сожалению, из-за дегенеративного заболевания ему не дали возможности доказать ложность обвинений, изложив свою точку зрения"[1650].

Полиции и CPS больше повезло в деле 76-летнего Антония (Андрея) Савонюка, арестованного 26 сентября 1997 года. Савонюк, отставной билетный контролёр железнодорожной компании "British Rail", проживавший в Бермондси, на юге Лондона, был обвинен в убийстве трёх еврейских женщин и двух еврейских мужчин во время службы в украинской вспомогательной полиции в 1942 году[1651]. О прошлом Савонюка британская полиция узнала в конце 1980-х годов от Советского Союза, когда тот представил составленный КГБ список подозреваемых в военных преступлениях. Савонюк невольно раскрыл своё местонахождение в Соединенном Королевстве русским, когда в начале 1950-х годов написал своему сводному брату в Польшу. Савонюк не знал, что письмо, как и вся остальная почта с Запада, было проверено КГБ[1652]. Во время судебного процесса, начавшегося в начале 1999 года, один из свидетелей, Александр Баглай, вспоминал, как Савонюк однажды приказал трём еврейкам раздеться перед отрытой могилой:

Одна еврейка не хотела снимать нижнее белье. Ей было 28 или 29 лет. Когда она отказалась, он пригрозил ей дубинкой. Когда она разделась, их выстроили в ряд и расстреляли. Он стрелял им в затылок из пистолета. Он стоял позади каждой из них и, толчком ноги, сбрасывал их в яму[1653].

Другой свидетель, Федор Зан, показал, что Савонюк расстрелял из пулемета 15 женщин, когда они стояли обнаженными у ямы возле Домачево на границе между Польшей и Белоруссией[1654]. В апреле Савонюк был признан виновным и приговорен к двум пожизненным срокам. Апелляция провалилась, и он умер в ноябре 2005 года, находясь в тюрьме Норвича.

После осуждения Савонюка подразделение по расследованию военных преступлений в Скотланд-Ярд было расформировано. С тех пор никаких судебных процессов по Закону 1991 года не проводилось, и для его противников этот закон является не более чем дорогостоящим жестом. Его защитники, такие как Гревилл Джаннер, не отрицают, что это жест, но всё же считают его важным. "Какими бы ни были судебные преследования, по крайней мере, некоторые из этих старых нацистов, которым так несправедливо дали убежище в нашей достойной стране, возможно, не спали спокойно в своих постелях, — писал Джаннер. — По крайней мере, страна, которая когда-то выстояла одна против Гитлера и его союзников, сделала жест намерения, пусть и запоздалый"[1655].

В ночь на 20 сентября 2005 года Симон Визенталь умер во сне у себя дома в возрасте 96 лет. Раввин Марвин Хиер из Центра Симона Визенталя назвал Визенталя "совестью Холокоста", а также высоко оценил его роль "постоянного представителя жертв, решившего привлечь к ответственности виновников величайшего преступления в истории"[1656]. После панихиды на Центральном кладбище тело Визенталя было доставлено в Израиль, и захоронено на кладбище города Герцлия, в 10 милях к северу от Тель-Авива. Похвал и хвалебных речей было много, и в то время было бы неблагоразумно преуменьшать многие положительные аспекты роли, которую сыграл Визенталь. Отчасти благодаря Визенталю Холокост был сохранен в памяти и должным образом задокументирован, и это, пожалуй, и есть его величайшее наследие. Кроме того, ничто не должно умалять того факта, что Визенталь привлек к ответственности некоторых нацистов, хотя и не в таком количестве, как утверждается, и Адольф Эйхман, безусловно, не был среди них. Как уже отмечалось, Визенталь был по натуре шоуменом, и когда после похищения Эйхмана он наконец получил роль "главного охотника за нацистами в мире", он сыграл её блестяще. Не имело значения, что в итоге он переигрывал, потому что зрители продолжали аплодировать и приветствовать его. Как и в случае со многими популярными представлениями, критики не могли сказать публике, что "Великое шоу Визенталя" было не более чем иллюзией. Но это была великая иллюзия, и в конечном итоге она послужила благому делу. Какими бы ни были его недостатки, Визенталь, по крайней мере, был на стороне добра, и независимо от того, что он на самом деле сделал во время войны, он сделал больше для искупления своих прегрешений, чем те, за кем он охотился.

Сегодня его дело профессионально продолжается организацией, носящей его имя. Хотя американское Управление специальных расследований (OSI) следует считать самым эффективным подразделением по розыску нацистов, с 1948 года, Центр Симона Визенталя делает многое для оказания давления на правительства по всему миру с целью привлечения к ответственности оставшихся в живых нацистских военных преступников. Текущая кампания Центра носит называниея "Операция "Последний шанс"", и её возглавляет Эфраим Зурофф, иногда проявляющий те же странности, что и сам Визенталь. В июле 2008 года Зурофф посетил Аргентину и Чили в надежде поймать доктора Ариберта Хайма, врача СС из Маутхаузена, возглавляющего список Центра Визенталя самых разыскиваемых нацистов. Хайм, словно созданный по образу и подобию Менгеле, проводил серию ужасных "экспериментов" над подопытными людьми, чтобы выяснить, сколько боли они могут выдержать. В ходе одной из печально известных "операций" он кастрировал и обезглавил молодого спортсмена, после чего его череп после удаления плоти использовался в качестве экспоната. "В последние несколько дней мы получили информацию из двух разных источников, оба из которых касаются Чили, и мы считаем, что она имеет очень большой потенциал", — сказал Зурофф репортёрам[1657]. Он также сообщил СМИ, что центр "принимает меры, которые могут раскрыть его убежище в течение пары недель"[1658]. Хотя Зурофф сделал то, чего Визенталь никогда не делал — отправился в Южную Америку, — его заявления создавали впечатление, что он был так же близок к тому, чтобы найти этого мерзкого нацистского врача, как и Визенталь к тому, чтобы найти Менгеле. Более того, поиск беглецов требует скрытности и осмотрительности, которых у Зуроффа не было и в помине, когда он объезжал такие города, как Барилоче и Пуэрто-Монт, в сопровождении толпы журналистов. Неудивительно, что Зурофф вернулся из Южной Америки с пустыми руками. Если бы Хайм находился в Патагонии, как считал Зурофф, шумное и триумфальное появление охотника за нацистами у парадной двери дало бы Хайму достаточно времени, чтобы выпрыгнуть из заднего окна. Некоторым (более критически настроенным наблюдателям) вся эта поездка подозрительно напоминала рекламную акцию в поддержку Центра Визенталя, основная деятельность которого — борьба с антисемитизмом и защита Израиля. Охота на нацистов для Центра является второстепенным занятием, но это весьма эффективный "способ продвижения бренда".

Во время поездки Зуроффа Ариберт Хайм на самом деле находился далеко от Южной Америки, поскольку лежал в безымянной могиле в Каире, где был похоронен в 1992 году. Когда в начале февраля 2009 года газета New York Times представила убедительные доказательства смерти Хайма, только Зурофф в этом усомнился. "Мы не можем подтвердить подобную историю на основании какого-то полуправдоподобного объяснения, — сказал он. — Имейте в виду, что у этих людей есть личная заинтересованность в том, чтобы их объявили мёртвыми и это идеально выдуманная история. В этом и проблема, она слишком идеальна". Зурофф также с подозрением отнесся к отсутствию каких-либо доказательств, кроме документов и устных показаний. "Нет ни останков, ни ДНК, ни могилы", — сказал он и далее утверждал, что сообщение о смерти Хайма "вызывает больше вопросов, чем даёт ответов"[1659]. Зурофф не признал — как и Симон Визенталь — что у него тоже была личная заинтересованность в том, чтобы Хайм остался жив. К несчастью для Зуроффа, мёртвых нацистов больше нельзя выслеживать, и без кого-либо, за кем можно охотиться, охотники за нацистами скоро останутся без работы.

Однако нацисты — не единственные военные преступники, заслуживающие преследования, и этот факт был признан американским правительством, когда в декабре 2004 года оно предоставило Управлению специальных расследований (OSI) расширенные полномочия по поиску на территории США лиц совершивших военные преступления во время других вооружённых конфликтов. По иронии судьбы, в тот же день, когда умер Симон Визенталь, Карла дель Понте, главный прокурор Международного уголовного трибунала ООН по бывшей Югославии, обвинила Католическую церковь в укрывании подозреваемого в военных преступлениях хорватского генерала Анте Готовины, которому были предъявлены обвинения в преступлениях против хорватских сербов. "У меня есть информация, что он скрывается во францисканском монастыре, и поэтому Католическая церковь его защищает, — заявила она. — Я обратилась по этому поводу в Ватикан, и Ватикан полностью отказывается с нами сотрудничать"[1660]. Преступления те же — меняются только имена.