Сообщение от неизвестного номера я перечитала три раза.

Потом еще раз.

Алиса даже не пыталась быть тонкой. Фотографии были подобраны идеально: Саша рядом со мной, я улыбаюсь, Матвей слишком близко, потом Артем за моей спиной с рукой на талии.

И подпись:

«Интересная у вас пара. Может, Артему стоит узнать, как его отличница проводит время без него?»

Глупо, дешево и все равно мерзко.

Будто меня взяли за подбородок и повернули лицом к той самой старой версии себя, которая когда-то читала переписку Игоря с другой девушкой и думала: «Наверное, я правда недостаточно красивая. Недостаточно легкая. Недостаточно хороша для него».

Я стояла посреди шумного холла, с телефоном в руке, и чувствовала, как внутри поднимается не страх даже.

Стыд.

Хотя стыдиться было нечего.

Я ничего не сделала.

Саша помогал мне с тезисами. Матвей сам полез. Артем подошел.

Но фотографии делали свое грязное дело: вырезали контекст, оставляли углы, взгляды, чужие намеки. И вдруг ты уже не человек, а картинка, которую можно подписать как угодно.

— Вера?

Голос Артема заставил меня поднять голову. Он шел ко мне через холл, быстро, почти резко. Лицо напряженное. Взгляд сразу упал на телефон в моей руке.

Лера рядом тихо сказала:

— Я бы сейчас очень хотела быть стеной. Чтобы не мешать, но слышать все.

— Лера, — прошептала я.

— Поняла. Исчезаю. Но если что, я рядом и у меня в сумке есть пилочка. Острая.

Она ушла, Артем остановился передо мной.

— Что случилось?

— Ничего.

— Вера.

Я развернула телефон экраном к нему, он прочитал.

Лицо стало злым, а глаза холодными.

— Кто прислал?

— Не знаю.

Его взгляд скользнул через зал к Алисе. Она стояла у колонны, разговаривала с Матвеем и делала вид, что не наблюдает за нами.

— Я разберусь, — сказал Артем.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Что нет?

— Ты не пойдешь к ней.

— Пойду.

— Нет.

— Вера, она…

— Именно этого она и хочет.

Я сжала телефон сильнее.

— Чтобы ты пошел, устроил сцену и все увидели, как ты бесишься. А потом бы появилась новая версия: я флиртую со всеми подряд, ты ревнуешь, Алиса страдает красиво в стороне, а весь кампус наблюдает за этим с попкорном.

Его челюсть напряглась.

— Мне плевать, что они наблюдают.

— А мне нет.

Это прозвучало резче, чем я хотела, Артем замер. Я сразу пожалела, но было поздно. Во мне уже кипело слишком много: усталость, унижение, страх, его ревность, мои собственные чувства, которые стали для меня самой сюрпризом.

— Мне не плевать, — повторила я тише. — Потому что обсуждают не только тебя. Обсуждают меня тоже. И я не хочу снова быть чьей-то смешной историей.

Он посмотрел на меня.

— Ты не смешная история.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что для меня нет.

— Не надо, — сказала я.

— Что?

— Говорить так. Сейчас. Когда я на взводе и все вокруг смотрят.

— Я говорю правду.

— А я не знаю, что с ней делать!

Он молчал, а я вдруг поняла, что почти кричу и достаточно громко, чтобы несколько человек рядом начали коситься.

Я понизила голос.

— У нас все началось с игры, Артем. С пиара. С дурацкого спора. И теперь я вообще не понимаю, где правда.

— А если я понимаю?

— Правда?

— Да.

— Тогда скажи.

Он открыл рот, но так и не сказал. Я увидела, как он остановился.

— Вот видишь, — сказала я. — Ты тоже не понимаешь.

— Вера…

— Мне нужно домой.

— Я провожу.

— Не надо.

— Я провожу.

— Артем, я сказала — не надо.

Он остановился, пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся следом.

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине его взгляд и впервые мне не хотелось, чтобы он смотрел.

* * *

Следующие два дня мы жили просто как соседи.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Кофе будешь?

— Нет, спасибо.

— Плечо как?

— Нормально.

— Врешь?

— Терпимо.

— Я ненавижу это слово.

— Помню.

И все.

Никаких рук на талии или взглядов, от которых у меня пересыхало во рту.

Артем не давил, не шутил.

Он стал таким аккуратным, что мне хотелось врезать ему за это, потому что я скучала по его наглости, шуму и дурацким запискам на йогуртах.

Но сама я тоже молчала. Грдость — мерзкая штука.

* * *

На третий день был важный матч, полуфинал университетской лиги. Марина Павловна написала мне дважды, но я не ответила.

Лера позвонила вечером.

— Ты идешь?

— Куда?

— Не делай вид, что ты тупая.

— На матч? Нет.

— Вера.

— Что?

— Он будет ждать тебя.

Я закрыла ноутбук.

— Не будет.

— Будет.

— У него матч, ему есть чем заняться.

— Девочка, этот мужик может одновременно забивать шайбы и искать тебя на трибунах. Не недооценивай спортивную многозадачность.

— Лера.

— Ты не обязана идти, если не хочешь. Но если хочешь и не идешь только потому, что гордая, то ты дура.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Я сбросила вызов, потом десять минут смотрела на закрытый ноутбук.

И все же встала, переоделась, накрасила ресницы.

Стерла. Накрасила снова.

Психанула, надела обычный свитер и джинсы, взяла куртку и вышла.

Я шла на матч не из-за Артема.

Конечно. Сколько я себя ни пыталась убедить, что я иду туда просто так, поддержать команду, все равно получалось в итоге, что я дура.

Лера была права.

Трибуны почти полные, музыка, крики, флаги, барабаны. Я проскользнула на свое место сбоку, подальше от самых громких.

Команды уже разминались, Артем был на льду.

Черная форма. Номер семь.

Шлем. Клюшка.

Движения резкие, быстрые, красивые, я увидела, как он развернулся, сделал круг, отдал пас Дэну, потом поднял голову.

И нашел меня.

Сразу.

Не знаю как, но нашел.

На расстоянии, сквозь шум, людей, лед, свет.

Наши взгляды встретились.

Он замер всего на секунду.

Потом очень медленно поднял клюшку в приветствии.

И у меня горло сжалось, но я не помахала и не улыбнулась.

Только кивнула.

Матч был жестким с первых минут.

Соперники играли грубо, быстро, с постоянным давлением. Артема толкали к борту дважды. Один раз так, что я вскочила с места раньше, чем поняла, что делаю.

— Да вставай же, — прошептала я.

Он встал, медленно, повел плечом.

Я сжала пальцы до боли, Дэн подъехал к нему, что-то сказал. Артем отмахнулся.

Разумеется.

Идиот.

Во втором периоде счет был равный. Трибуны гудели. Я уже не делала вид, что просто наблюдаю. Я следила за Артемом каждую секунду.

Он стал осторожнее с правым плечом. Потом был момент, после которого я едва не спустилась вниз сама.

Соперник ударил его у борта плечом в плечо, Артем резко согнулся. Он выпрямился, челюсть сжата, глаза злые и продолжил играть.

— Придурок, — выдохнула я.

Женщина рядом посмотрела на меня.

— Это вы про нашего капитана?

— Да.

За три минуты до конца Артем забил.

Не просто забил. Вырвал шайбу, ушел от защитника, обошел второго, резко бросил и сетка дернулась.

Арена взорвалась, я тоже вскочила, на этот раз не скрываясь.

Кричали все.

Дэн налетел на него, команда обступила, кто-то ударил клюшкой по льду, тренер Климов на скамейке впервые, кажется, улыбнулся.

Артем среди этого хаоса поднял голову и снова посмотрел на меня.

Я стояла, сердце колотилось.

Он улыбнулся. Усталой, кривой, настоящей улыбкой.

* * *

После матча я не собиралась спускаться к раздевалкам, а хотела быстрее уйти.

Написать ему короткое «поздравляю» и вернуться в блок, пока эмоции не успели превратиться в необратимые решения.

Но ноги опять оказались предателями.

Я спустилась.

Коридоры под трибунами были полутемные, бетонные, пахли льдом, резиной, потом, влажной формой и мужским адреналином. Где-то хлопали двери. Смеялись игроки. Кричал Дэн. Ребята включили музыку в раздевалке.

Я остановилась у поворота, не зная, куда идти и тут услышала голос Алисы.

— Ты же понимаешь, что она тебе не подходит?

Замерла. Голос доносился из прохода за колонной.

Там было пространство под трибунами, почти пустое, с серыми стенами и металлическими лестницами наверх.

— Алиса, уйди, — сказал Артем.

Голос у него был усталый.

— Я серьезно. Ты сейчас просто увлекся. Она удобная для твоего нового образа. Отличница, хорошая девочка, все поверят, что ты стал взрослым.

— Еще слово про нее и мы закончим разговор окончательно.

— А он разве начинался? — усмехнулась Алиса. — Ты же даже себе не признаешься, что используешь ее назло мне.

Тишина.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Нет.

Нет, Вера.

Не слушай.

Уходи.

Но я стояла.

— Ты правда думаешь, что все вокруг не видят? — продолжила Алиса. — Она же смотрит на тебя как голодная первокурсница. А ты наслаждаешься. Всегда любил, когда тебя обожают.

— Замолчи.

— Или что? Скажешь, что влюбился? В нее?

Молчание, слишком длинное и болезненное.

Я закрыла глаза.

Вот и все.

Я развернулась, чтобы уйти и ударилась плечом о металлическую стойку.

Звук вышел негромкий, но в пустом коридоре его услышали.

— Кто там? — резко спросила Алиса.

Я выдохнула и вышла из-за поворота. Артем стоял напротив нее, еще в нижней части формы, без шлема, с мокрыми волосами, красной отметиной на скуле.

— Вера... — начал он.

Алиса медленно улыбнулась.

— О. Как удачно.

Я посмотрела на нее, потом на Артема.

— Поздравляю с победой, — сказала я.

— Вера, подожди.

— Не надо.

— Ты не так поняла.

Вот эта фраза. Классика, самая ненавистная фраза в мире.

Я даже улыбнулась.

— Интересно, почему мужчины всегда говорят это в моменты, когда все как раз слишком понятно.

Артем сделал шаг ко мне.

— Я не использую тебя.

— Ты молчал.

— Потому что она сказала чушь.

— Тогда почему не ответил?

— Потому что я не собираюсь признаваться ей в том, что касается нас.

Алиса закатила глаза.

— Боже, Артем, не драматизируй. Она же сама понимает, что это временно.

— Выйди, — сказал он.

Она замерла.

— Что?

Он даже не посмотрел на нее.

— Выйди, Алиса.

— Ты серьезно?

— Да.

Алиса зло усмехнулась.

— С удовольствием. Наслаждайтесь своей драмой.

Она прошла мимо меня, задев плечом специально, я не пошевелилась. Когда ее шаги стихли, в коридоре стало слишком тихо.

Артем стоял в нескольких шагах, влажный после матча, уставший и с больным плечом.

Зато с очередной победой за спиной.

— Вера, — сказал он.

— Не надо.

— Надо.

— Что именно? Объяснять, что Алиса все переврала? Что ты не используешь меня? Что я не удобная часть твоего нового образа?

Он стиснул челюсть.

— Ты не удобная.

Я усмехнулась.

— Нет. Слушай.

Он подошел ближе, я отступила.

— Я не молчал потому, что она права. Я молчал потому, что она посторонний человек, зачем ей говорить о нас?

— Что?

— Тебя. Меня. То, что происходит.

— А что происходит?

Вопрос вырвался резко, Артем провел рукой по мокрым волосам.

— Я не знаю, как это назвать.

— Удобно.

— Да, черт, неудобно! — Он впервые повысил голос, не сильно, но достаточно, чтобы я вздрогнула. Тут же выдохнул и уже тише добавил: — Прости. Не хотел.

— Вот видишь. Ты не знаешь. Я не знаю. Зато все вокруг знают за нас.

— Мне плевать на всех вокруг.

— А мне нет! — Я шагнула к нему сама. — Мне не плевать, потому что меня уже однажды убедили, что я просто удобная. Понятная. Спокойная. Та, с которой можно быть, пока не появится кто-то ярче. И я не хочу снова стоять рядом и думать, настоящая я или временная декорация.

— Ты не декорация.

— Тогда кто я?

Он промолчал.

— Вот именно.

Я развернулась, он схватил меня за руку.

— Вера.

— Отпусти.

Он сразу отпустил.

— Прости, — сказал он хрипло. — Просто не уходи так.

— Как?

— Думая, что ты для меня временная.

— А что мне думать?

Он сделал шаг ближе.

— Думай, что я идиот, который боится сказать не то.

— Ты всегда говоришь не то.

— Знаю.

— И делаешь не то.

— Тоже знаю.

— И целуешь меня перед всеми, а потом уходишь.

— Потому что хотел тебя...

Я замолчала, воздух в коридоре стал плотным.

Артем подошел еще ближе.

— Я ушел, потому что если бы остался, то забыл бы, что вокруг люди. Сегодня, когда увидел тебя на трибуне, чуть не пропустил шайбу. Когда тот экономист стоял рядом с тобой, мне хотелось его ударить. Когда Саша улыбается тебе, я понимаю, что он лучше меня во всем, кроме одного.

— В чем?

Он смотрел на меня, глаза темные, голос низкий.

— Он не сходит от тебя с ума.

Сердце остановилось, потом ударило снова.

— Артем…

— Я не знаю, как правильно, Вера. Я умею играть. Умею терпеть боль. Умею делать вид, что мне все легко. Но с тобой не получается. Ты смотришь и я забываю, что хотел сказать. Ты злишься и мне хочется смеяться и целовать тебя одновременно. Ты уходишь и мне плохо физически.

У меня задрожали губы.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что он говорил именно то, что я больше всего боялась услышать.

Потому что теперь придется верить или бежать.

— Это признание? — спросила я еле слышно.

Он усмехнулся.

— Если да, я проиграл спор.

— Тебя это волнует?

— Сейчас? Нет.

Он протянул руку, но остановил пальцы у моего лица.

— Можно?

Я закрыла глаза и кивнула.

Его ладонь легла на мою щеку. Горячая. Дрожащая.

Я открыла глаза и увидела, что он правда еле держится, будто боится сделать лишнее движение.

Слезы обожгли глаза. Я толкнула его ладонью в грудь.

— Ты ужасно говоришь красивые вещи.

— Я хоккеист. У меня словарный запас травмирован.

Я почти рассмеялась, а потом он поцеловал меня.

Он целовал меня так, будто последние дни были натянутой струной, которая наконец лопнула. Горячо, жадно, неровно. Его здоровая рука легла мне на талию, притянула ближе, но тут же ослабла, будто он боялся меня напугать излишним напором.

Я сама шагнула к нему, сама вцепилась в его плечи и прижалась ближе, потому что больше не могла стоять на расстоянии.

Он выдохнул мне в губы что-то невнятное, почти рычащее.

— Вера…

— Молчи.

Я ответила поцелуем, его рука на моей талии дрогнула, а дыхание сорвалось.

Мы отступили в тень под трибунами, туда, где бетонная стена закрывала нас от коридора. Музыка и крики команды доносились глухо, будто из другого мира.

Его губы были на моих, потом на щеке, у виска.

На шее, я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его футболку. Сердце билось так бешено, что я не понимала, где его удары, а где мои.

Я чувствовала его всем телом: горячего после матча, напряженного, живого. Его рука скользнула по моей спине, остановилась, вернулась на талию.

— Ты дрожишь, — прошептала я.

Он закрыл глаза.

— Потому что хочу тебя так, что у меня мозг не работает.

Внутри меня все вспыхнуло.

— И это не из-за спора? — спросила я.

Он открыл глаза.

— Вера, к черту спор.

И снова поцеловал. Я не знаю, сколько мы стояли там, под трибунами.

Минуту.

Десять.

Вечность.

Его руки были осторожными, но уже не отстраненными. Мои — смелее, чем я ожидала от себя. Я касалась его шеи, волос, здорового плеча, чувствовала горячую кожу у края воротника и каждый раз поражалась тому, как он реагирует на меня.

На меня.

На Веру Ланскую, которая краснеет, злится, слишком много думает и носит с собой аптечку.

Он хотел меня. Так сильно, что сдерживался почти болезненно. И именно это делало меня красивой.

Его желание, дрожащие пальцы и голос у моего уха:

— Я сейчас не смогу остановиться...

Я резко вдохнула, реальность вернулась не сразу.

Коридор, арена, люди.

Мой разум, который наконец догнал тело и заорал: не здесь. Я положила ладонь ему на грудь.

— Не здесь.

Он остановился мгновенно. Даже отступил на полшага, хотя по лицу было видно, чего ему это стоит.

— Да. Конечно. Прости.

— Не извиняйся.

— Я просто…

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга, у него губы были припухшие от моих поцелуев.

— Домой? — спросил он.

Голос низкий, хриплый, я могла сказать нет.

Могла сказать, что нам надо остыть и включить взрослую женщину, которая всегда знает, как правильно, но взрослой женщины снова не было дома.

Была только я, которая сказала:

— Домой.

* * *

Дорога до общежития была пыткой. Мы прошли через холл, в лифте стояли вдвоем.

Я смотрела на цифры этажей.

Четвертый казался катастрофически далеко, Артем стоял рядом.

Не касался, но его дыхание было неровным.

Я слышала.

На третьем этаже лифт дернулся.

Я вздрогнула.

Он тут же посмотрел на меня.

— Все хорошо?

Я улыбнулась.

— Да.

Лифт открылся на нашем этаже, он вышел первым, я следом.

В блоке было темно, тихо. Наше маленькое пространство, в котором все началось с пельменей и угроз биохимией.

Артем закрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал слишком громко. Я сняла куртку, он снял свою.

Мы стояли в прихожей и смотрели друг на друга и вдруг стало неловко.

После трибун. Очень по-настоящему неловко.

— Чай? — спросила я.

Господи.

Чай?

Серьезно?

Артем медленно моргнул.

Потом уголок его губ дернулся.

— Чай?

— Я нервничаю.

Он сразу перестал улыбаться.

— Вера.

— Что?

— Мы можем просто выпить чай.

У меня внутри все сжалось. Я подошла к нему сама. Медленно.

— Я не хочу чай.

Он смотрел на меня.

— А что ты хочешь?

— Тебя, — сказала я. — Но я не знаю, как быть… такой.

Его лицо изменилось, он подошел ближе, но остановился в шаге.

— Какой?

— Не знаю. Смелой. Красивой. Желанной. Нормальной в этом.

Он поднял руку и коснулся моей щеки.

— Ты должна оставаться собой. Всегда.

— Это звучит слишком просто.

— Потому что правда.

— Я могу испугаться.

— Тогда остановимся.

— Я могу начать думать слишком много.

— Я умею отвлекать.

— И плечо у тебя болит.

— Плевать.

Я строго посмотрела на него.

— Мне нет.

Он усмехнулся.

— Хорошо. Будешь сверху командовать?

Я покраснела так резко, что он тут же закатил глаза и тихо засмеялся.

— Прости. Не удержался.

— Воронцов.

— Все. Молчу.

В следующую секунду я сама поднялась на носки и поцеловала его.

Сначала осторожно, почти робко, он не двинулся сразу. Я обвила его шею руками, прижалась ближе, почувствовала, как он мгновенно напрягся всем телом.

— Вера, — выдохнул он мне в губы.

— М?

— Если ты целуешь меня так, чай точно отменяется.

Он тихо рассмеялся и наконец обнял меня.

Мы целовались в прихожей.

Потом у стены.

Потом как-то оказались в моей комнате. Его ладонь легла на мою талию, другая скользнула по спине, прижимая меня к себе.

Я чувствовала, как он сдерживается. Как будто внутри него было слишком много силы, желания, голода, и он боялся выпустить это резко. Я отстранилась.

— Ты опять думаешь.

— Да.

— О чем?

Он почти улыбнулся.

— Тебе лучше не знать.

Дальше все стало медленным и неровным. Он снял свитер медленно, будто каждое движение имело значение. Под ним была обычная майка.

Я тут же захотела скрестить руки, он поймал это движение.

— Не прячься.

— Я не…

— Вера.

Я опустила руки, он смотрел на меня так, что комната снова поплыла.

— Красивая, — сказал он тихо.

Он подошел ближе и коснулся губами моего плеча.

Легко, сквозь тонкую ткань майки.

— Я повторю столько раз, сколько нужно.

Мы двигались к кровати неловко, прерываясь на поцелуи. Я задела коленом коробку с книгами, он поймал меня. На кровать мы сели сначала рядом.

После всего огня просто сидели, как два подростка, которые не знают, кто должен первым сделать шаг.

Потом Артем взял мою руку и поцеловал пальцы, один за другим.

Не торопясь.

Он целовал меня так, будто собирал заново: губы, щека, висок, шея, плечо. Я коснулась его живота под футболкой.

Кожа горячая, мышцы напряглись под моей ладонью.

Он поймал мое запястье.

— Вер…

— Что?

— Я очень стараюсь быть терпеливым.

— Я вижу.

— Не помогай мне проиграть быстрее.

Он запутался в рукаве футболки из-за плеча, я нервно засмеялась и помогла ему. Он целовал меня и одновременно пытался не задеть синяк.

Дальше мир стал очень маленьким.

Только его дыхание.

Горячее, неровное, прямо у моих губ.

И мои пальцы на его спине. Сначала осторожно, почти невесомо, а потом всё крепче, потому что его кожа была такой горячей, что от неё будто плавились мои ладони. Под пальцами перекатывались мышцы, напряжённые, сильные, и я чувствовала, как он сдерживается.

Я не заметила, как осталась без белья.

Всё случилось между поцелуями, между моим сбившимся вдохом и его ладонью, скользнувшей по бедру. Он снял его так быстро и уверенно, будто давно представлял этот момент.

Сам он разделся почти мгновенно.

И когда его обнажённая кожа коснулась моей, я не смогла сдержать вздох. Контраст был почти болезненно приятным: я прохладная, дрожащая, ещё немного растерянная, он горячий, тяжёлый, весь напряжённый надо мной. Его грудь прижалась к моей, и я почувствовала, как часто бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Так же безумно, как моё.

Он поцеловал меня медленно.

Не торопясь.

Губами раздвинул мои губы, глубже, горячее, и я невольно выгнулась под ним, потому что его бедро оказалось между моих ног, а его ладонь на моей талии. Большая, тяжёлая, собственническая, но всё ещё осторожная. Он будто проверял каждое движение: можно ли так, не слишком ли, хочу ли я ещё.

А я хотела.

Господи, как я хотела.

Тело уже отвечало раньше меня. Кожа покрывалась мурашками там, где он проводил пальцами. Живот втягивался от каждого его поцелуя. Бёдра сами раскрывались чуть шире, хотя от этого становилось стыдно настолько, что я отворачивалась к подушке и кусала губы.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Не прячься, — выдохнул он мне в шею.

И поцеловал туда, где кожа была особенно чувствительной.

Я вздрогнула всем телом.

Его губы спустились ниже по ключице, по груди. Медленно. Слишком медленно. Он не просто целовал — изучал меня ртом, языком, дыханием. Обводил нежную кожу, задерживался, слушал, как я вдыхаю резче, как сжимаю пальцы на его плечах, как пытаюсь не застонать слишком громко.

Когда его язык коснулся соска, я едва не выгнулась дугой.

— Тише… — прошептала я, сама не зная, его прошу или себя.

Он поднял взгляд.

Тёмный. Горячий. Слишком внимательный.

— Ты первая начни, — хрипло сказал он.

И снова накрыл мою грудь губами.

Я зажала рот ладонью, потому что звук вырвался бы слишком громкий. Слишком неприличный. А он будто нарочно усилил ласку: одна его рука скользнула под мою спину, приподнимая меня к себе, вторая сжала бедро. Не больно. Но так уверенно, что внутри всё обрушилось вниз горячей волной.

Он чувствовал, где я сдаюсь.

Чувствовал каждую дрожь.

Каждый короткий вдох.

Каждое движение моих бёдер.

Я попыталась сдвинуть ноги, но он мягко удержал меня.

— Нет, — шепнул он у моей кожи. — Не закрывайся.

От этих слов стало ещё жарче.

Я лежала под ним совершенно обнажённая, открытая, растерянная от собственной реакции, а он смотрел так, будто не мог насытиться. Его ладони шли по мне медленно: от груди к рёбрам, ниже, по животу, к бедрам. Большие пальцы слегка нажимали на кожу, оставляя после себя горячие дорожки. Я чувствовала его везде, его вес, его запах, его дыхание, его твёрдое напряжённое тело, прижатое ко мне.

Он снова поцеловал меня в губы, и в этом поцелуе уже не было прежней выдержки. Его рука скользнула между нами, и я резко вдохнула, вцепившись ногтями в его спину. Я прижалась затылком к подушке, выгнулась, чувствуя, как влажнеет кожа, как слабеют колени, как внутри собирается тугой, сладкий жар.

Он смотрел на меня.

Не отрываясь.

Будто хотел видеть всё: как я краснею, как кусаю губы, как дрожу, как перестаю притворяться спокойной.

— Вот так? — спросил он низко.

Я смогла только кивнуть.

Он продолжил.

Медленно. Невыносимо точно. То мягче, то настойчивее, заставляя меня то задыхаться, то тянуться к нему всем телом. Я больше не могла лежать спокойно. Бёдра двигались сами, навстречу его руке, навстречу его телу, и от этого мне становилось так стыдно, что я закрыла глаза.

Он поцеловал меня в щёку.

Потом в уголок губ.

— Посмотри на меня.

— Не могу…

— Можешь.

И я посмотрела.

Он был совсем близко. Раскрасневшийся, с потемневшими глазами, с влажными губами, с дыханием, которое уже не слушалось его самого. На его шее выступила жилка. Плечи напряглись. Он тоже был на пределе. Я чувствовала это животом, бедрами, всей кожей.

Я провела ладонями вниз по его спине, к пояснице, чувствуя, как он вздрагивает под моими пальцами. Потом притянула его ближе.

Он выдохнул почти болезненно.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Да, — прошептала я.

И раздвинула бёдра чуть шире.

На секунду между нами повисла тишина.

Такая густая, что слышно было только наши дыхания.

Потом он поцеловал меня, сильно, глубоко, почти отчаянно и прижался ко мне всем телом. Его живот скользнул по моему, грудь снова придавила грудь, кожа к коже, жар к жару. Я почувствовала его между ног и задрожала ещё сильнее.

Он не торопился.

Сначала только тёрся о меня медленно, мучительно близко, заставляя меня терять голову от каждого движения. Я сжала его плечи, попыталась сделать вдох, но он застрял где-то в груди.

Он шумно выдохнул.

И вошёл медленно. Моё тело напряглось, потом приняло его, горячего, тяжёлого, настоящего. Я вцепилась в него, уткнулась лицом в его плечо и всё-таки издала звук тихий, сорванный, слишком откровенный.

Его ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, губы коснулись виска.

Он начал двигаться медленно.

Сначала почти осторожно, коротко, будто боялся сделать слишком резко. Но с каждым моим выдохом, с каждым движением моих бёдер навстречу ему, в нём становилось меньше контроля. Его дыхание рвалось у моего уха. Плечи напрягались под моими ладонями. Его кожа стала влажной.

А я больше не могла молчать.

Пыталась — но не могла.

Каждое его движение отдавалось во мне глубоко, сладко, почти невыносимо. Я чувствовала его всем телом. Простыня сбилась под нами. Мои ноги обхватили его бёдра сами собой.

Я прижалась к нему сильнее, провела ногтями по его спине, чувствуя, как он вздрагивает и отвечает движением резче. Глубже. Уже не так осторожно, но всё ещё внимательно, он ловил каждый мой звук, каждое напряжение, каждую дрожь.

Его движения стали глубже, увереннее, и я закрыла рот ладонью, потому что иначе меня услышали бы точно. Но он снова убрал её, переплёл наши пальцы и прижал мою руку к подушке рядом с головой.

Я почувствовала, как внутри всё собирается в тугой горячий узел.

Я попыталась отвернуться, но он поцеловал меня, не давая спрятаться. Его губы были жадными, влажными, настойчивыми. Его тело двигалось уже рвано, тяжело, почти на пределе.

— Смотри на меня, — прошептал он.

Я посмотрела.

И в этот момент меня разорвало удовольствием.

Волной. Горячей, глубокой, лишающей воздуха. Я выгнулась под ним, вцепилась в его спину так сильно, что, наверное, оставила следы. Он застонал сквозь зубы, прижался ко мне крепче и несколько раз двинулся почти отчаянно, уже теряя ритм.

Потом замер.

Тяжёлый. Горячий. Дрожащий.

Его лоб опустился к моему плечу. Я чувствовала, как он дышит — рвано, тяжело. Его сердце билось у моей груди. Мы лежали, не размыкая объятий.

Мои пальцы всё ещё были на его спине, только теперь гладили медленно, почти нежно. Там, где секунду назад цеплялись до боли.

Он повернул голову и поцеловал меня в плечо.

Потом мы долго молчали. Я лежала на боку, укутанная в одеяло, лицом к нему. Артем лежал рядом, осторожно, чтобы не давить на плечо. Его пальцы лениво скользили по моей ладони.

В комнате было тихо, только за окном шумел ветер. На столе горела маленькая лампа, потому что выключить свет мы забыли.

Я чувствовала себя странно.

— Ты молчишь, — сказал Артем.

— Думаю.

Он повернул голову.

— О чем?

Я не сразу ответила, потом сказала честно:

— Что я не пожалела.

Его лицо смягчилось.

— Хорошо.

— А ты?

Он нахмурился.

— Что я?

— Пожалел?

Он придвинулся ближе и поцеловал мои пальцы.

— Вера, я сейчас пытаюсь не выглядеть так, будто готов поставить памятник этому вечеру.

Я фыркнула.

— Памятник?

— Скромный. Метров пять.

— Артем!

Он рассмеялся и тут же поморщился.

— Плечо?

— Немного.

Я сразу приподнялась.

— Покажи.

— Вера.

— Покажи.

— Я голый.

— Я заметила.

Он замер, потом медленно улыбнулся, я покраснела, но не отступила.

— Плечо, Воронцов.

— Да, доктор.

Я проверила бинт, который, конечно, съехал. Синяк выглядел не хуже, но и не лучше. Я осторожно поправила фиксацию, стараясь не думать о том, насколько абсурдно это выглядит: я в одеяле, он рядом, а я снова занимаюсь его плечом.

— Тебе надо к врачу, — сказала я.

— Мы уже были.

— Еще раз.

— После сегодняшнего я, кажется, готов соглашаться на все, что ты скажешь.

Я закончила с бинтом и легла обратно, он сразу притянул меня ближе.

— Можно? — спросил уже после того, как почти обнял.

— Поздно спрашиваешь.

— Отпущу, если скажешь.

— Не отпускай.

— Вера?

— М?

— Я знаю, что мы не будем сейчас говорить больших слов.

Я уткнулась лбом ему в грудь.

— Не будем.

— И я знаю, что ты, скорее всего, завтра начнешь паниковать.

— Возможно.

— И, может быть, наденешь свой ужасный коричневый халат как броню.

— Обязательно.

— Но я все равно буду помнить, как ты смотрела на меня сегодня.

Я закрыла глаза.

Мы лежали так, и я понимала, что между нами что-то изменилось окончательно.

— Ты проиграл спор, — прошептала я.

Он усмехнулся мне в волосы.

— Ты тоже.

— Нет. Я не призналась.

— Я тоже.

— Но мы оба знаем.

— Да.

Я подняла голову.

— И что теперь?

Артем посмотрел на меня.

— Теперь я попробую сделать так, чтобы ты не пожалела не только сегодня.