После того поцелуя у меня было два варианта.

Первый — вести себя как взрослая женщина: спокойно обсудить произошедшее, обозначить границы, признать, что ситуация вышла из-под контроля, и вернуть наши фальшивые отношения в безопасное русло.

Второй — сбежать в туалет, закрыться в кабинке и пять минут смотреть на себя в зеркало с лицом человека, которого только что переехала хоккейная команда в полном составе.

Я выбрала второй.

Потому что взрослая женщина во мне умерла примерно на моменте, когда Артем Воронцов коснулся моей щеки и сказал:

— Оттолкнешь, если не хочешь.

Я не оттолкнула, наоборот. Вцепилась в его пиджак так, будто он был последним поручнем в падающем лифте.

И вот теперь стояла в туалете перед зеркалом, смотрела на свои распухшие губы и пыталась убедить себя, что это был просто спектакль.

Фальшивый поцелуй для всех, кроме меня.

Очень смешно.

Потому что мое тело, кажется, не получило уведомление о фальши.

Оно до сих пор жило в том моменте. В том коротком тяжелом вдохе, который он сделал, когда я не отстранилась.

Я коснулась пальцами губ.

Память тут же подкинула ощущение его рта. Горячего. Настойчивого. Настолько настоящего, что у меня снова подкосились колени.

— Нет, — сказала я отражению. — Нет-нет-нет. Даже не думай.

Дверь туалета распахнулась, и внутрь влетела Лера.

— Я знала! — выдохнула она. — Я знала, что ты здесь!

— Уйди.

— Нет.

— Лера.

— Я видела.

— Все видели.

— Нет, Вера. Я видела.

Она схватила меня за плечи, развернула к себе и посмотрела на мое лицо с таким восторгом, будто перед ней был не человек, а свежая серия любимого сериала с рейтингом восемнадцать плюс.

— Он тебя так поцеловал, что у меня рядом две первокурсницы забыли моргать.

— Это был пиар.

— Ага. А я ректор в перьях.

— Лера.

— Для пиара целуют вот так.

Она чмокнула воздух.

— А он тебя целовал так, будто хотел доказать права собственности всем присутствующим и заодно самому себе.

— Не говори «права собственности».

— Хорошо. Территориальная демонстрация.

Я отвернулась к зеркалу и начала поправлять волосы, хотя поправлять было нечего. Просто нужно было занять руки, чтобы они не дрожали.

— Он ушел, — сказала я.

Лера присвистнула.

— А ты хотела, чтобы он остался и продолжил прямо у колонны?

— Нет!

— Голос неуверенный.

— Я хотела, чтобы он… — Я замолчала.

— Вера, он спросил разрешения перед поцелуем?

Я подняла глаза.

— Да.

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Этот мужчина может быть наглым, самоуверенным павлином с прессом, но он не мудак.

Я молчала.

Потому что если бы Артем был мудаком, его можно было просто ненавидеть, уверенно, без внутренних споров.

Но, с Артемом все время что-то мешало.

То он бесил, то смешил. То защищал, то отпускал.

И в итоге поцеловал меня так, что я забыла, как меня зовут.

— Я не хочу в него влюбляться, — сказала я тихо.

Лера посмотрела на меня без улыбки.

— А чтобы влюбиться, надо обязательно этого хотеть? Всегда же получается случайно.

* * *

Домой я вернулась раньше Артема.

После туалетной паузы я еще двадцать минут изображала социально активного человека, улыбалась каким-то людям, отвечала Марине Павловне, что «да, все прошло прекрасно», и делала вид, что мое сердце не находится в состоянии чрезвычайной ситуации.

Артем в зале больше не появился, я проверяла.

Когда я открыла дверь нашего блока, внутри было темно и тихо. Настолько тихо, что я впервые за несколько дней почувствовала, как сильно устала.

Я сняла туфли прямо в прихожей, платье вдруг стало слишком тесным. Прошла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

Ну все.

Вечер закончился.

Сейчас я сниму платье, умоюсь, надену страшный коричневый халат, превращусь обратно в нормальную Веру Ланскую и забуду, как рука Артема лежала на моей талии.

План был отличный, почти научно безупречный. Он провалился через три минуты, когда я попыталась расстегнуть молнию на платье.

Молния заела на спине.

Я дернула раз. Второй. Третий. Молния не сдвинулась.

— Серьезно? — прошипела я.

Попробовала изогнуться перед зеркалом, ухватить бегунок пальцами, потянуть вниз. Ничего. Только чуть не вывихнула плечо.

Взяла телефон и написала Лере.

Я:

Ты еще на вечеринке?

Ответ пришел почти сразу.

Лера:

Да. Смотрю, как Алиса изображает достоинство после публичного уничтожения. Что?

Я:

Молния заела. Я не могу снять платье.

Лера:

АХАХАХАХАХАХАХА

Я:

Я тебя ненавижу.

Лера:

Позови Воронцова.

Я уставилась на экран.

Я:

Ты ненормальная?

Лера:

Детка, жизнь сама пишет тебе эротическую комедию. Не сопротивляйся.

Я:

Я лучше умру в платье.

Лера:

Тогда красиво ляг на кровать и жди. Твой принц тебя спасет.

Бросила телефон на кровать.

Нет.

Ни за что.

Я не позову Артема расстегивать мне платье после того, как он поцеловал меня так, что у меня до сих пор в голове белый шум.

Это не просто плохая идея, пожарная тревога, облитая бензином.

Решила снова попробовать, повернулась к зеркалу, завела руку назад, дернула молнию и вдруг услышала, как входная дверь открылась.

Я застыла.

Шаги в прихожей тяжелые, медленные.

Потом глухой удар, будто сумку бросили на пол.

И тихое:

— Черт.

Голос Артема, не веселый. Больной.

Я нахмурилась и совершенно забыла про молнию.

Открыла дверь, выглянула.

Артем стоял в прихожей, опираясь одной рукой о тумбу. Пиджака на нем уже не было, рубашка расстегнута у воротника, один рукав наполовину стянут. Лицо бледное, челюсть сжата.

Правое плечо он держал так, будто оно принадлежало кому-то другому и доставляло ему огромные неудобства.

— Что случилось? — спросила я.

Он поднял глаза и, кажется, только сейчас понял, что я стою в дверях.

— Ничего, — сказал он.

Я медленно вышла из комнаты.

— Воронцов. Что с плечом?

— Все нормально.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток.

— Почти романтично. Лед, каток…

— Не шути.

Он попытался снять рубашку со второго плеча и резко поморщился.

— Сядь, — сказала я.

— Не надо.

— Сядь.

— Вера…

— Артем, если ты сейчас еще раз скажешь «ничего», я позвоню тренеру и скажу, что ты после вечеринки пришел с травмой.

Он посмотрел на меня.

— Ты бы не посмела.

Я достала телефон, он выдохнул.

— Ладно.

Он прошел на кухню и сел на стул. Плечо снова дернулось, и он стиснул зубы.

Я включила свет.

— Покажи.

— Что?

— Плечо.

— Ты не врач.

— Не умничай.

Подошла ближе и попыталась помочь ему снять рубашку, пальцы коснулись ткани у воротника.

Артем замер.

— Сам сможешь? — спросила я, стараясь говорить ровно.

— Левой да.

— Тогда снимай.

— Отвернешься?

Я подняла брови.

— Ты серьезно?

— После твоего списка правил — да.

— Это медицинский осмотр.

— Удобная формулировка.

— Воронцов.

— Ладно.

Он начал расстегивать рубашку одной рукой, очень медленно, ему правда было больно.

Пуговица за пуговицей, белая ткань расходилась, открывая грудь, ключицы, темные следы от формы на коже, несколько старых синяков. Я пыталась перевести взгляд на чайник, стол, ручку шкафчика, но это не помогло отвлечься от его прекрасного телосложения.

Когда рубашка окончательно сползла с левого плеча, он попытался стянуть ее с правого и резко выдохнул.

— Стоп, — сказала я. — Не дергай.

Я подошла ближе, пальцами взялась за ткань у его поврежденного плеча.

— Медленно.

Он кивнул.

Я осторожно потянула рубашку вниз, освобождая руку. Ткань скользнула по коже. Мои пальцы случайно коснулись его плеча.

Артем вдохнул чуть глубже, рубашка упала на стул и он остался передо мной полуголым

Опять.

На правом плече расползался темный синяк. Ниже ключицы кожа была красная, местами почти фиолетовая. Мышца у основания шеи напряжена.

— Господи, — выдохнула я. — Что ты сделал?

— Ничего особенного.

— У тебя плечо цвета баклажана.

— Спасибо. Пытался попасть в твой любимый цвет.

— Артем.

Он посмотрел на меня снизу вверх и в этот момент мне стало не до шуток.

Потому что уставший, бледный, без привычной бравады, он вдруг выглядел не капитаном, не красавчиком, не человеком, который целовал меня перед всем залом.

А просто парнем, которому больно.

— Это старая травма? — спросила я тише.

Он отвел взгляд.

— Почему ты молчал?

— А кому я должен был говорить?

— Тренеру.

— Знает.

— Врачу.

— Знает.

— И все равно ты играешь?

— Я хоккеист, Вера.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Я сжала губы.

— Ты можешь добить плечо.

— Могу.

— И ты так спокойно это говоришь?

— Если начну паниковать, станет лучше?

— Если начнешь думать — возможно.

Он усмехнулся.

Открыла шкафчик с аптечкой, хорошо, что я все всегда привозила с собой: охлаждающий гель, эластичный бинт, пластыри, антисептик, обезболивающая мазь, маленькие ножницы.

Артем наблюдал молча.

— У тебя аптечка как у медпункта, — сказал он.

— У меня тревожность как у медпункта.

Я поставила все на стол.

— Мне нужно посмотреть, насколько ты можешь поднять руку.

— Не могу.

— Совсем?

— Могу, но будет неприятно.

— Неприятно — это когда чай без сахара дают человеку с зависимостью от сладкого. А у тебя лицо такое, будто ты сейчас начнешь видеть предков.

Он хмыкнул.

— Сиди ровно.

— Я стараюсь.

Взяла охлаждающий гель.

— Будет холодно.

Он ничего не ответил. Я выдавила гель на пальцы и только потом поняла, что сейчас буду касаться его голой кожи.

Артем резко втянул воздух.

— Больно? — спросила я.

— Холодно.

— Врешь?

— Нет.

Я начала распределять гель по синяку осторожными круговыми движениями. Кожа под пальцами была горячая, плотная. Мышцы напрягались при каждом моем касании, хотя он пытался сидеть спокойно.

Пыталась себя убедить, что это только медицинская манипуляция и пациент должен быть для меня не интересен как мужчина, но моя рука все равно дрогнула, когда я провела пальцами чуть ниже, к верхней части груди, где покраснение уходило под ключицу.

Артем тихо выдохнул.

— Больно? — повторила я, уже тише.

— Нет.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня с таким голодом, что у меня в животе все скрутилось.

— Тогда почему ты так дышишь? — спросила я.

Вопрос вырвался сам, Артем опустил взгляд на мои пальцы, лежащие на его коже, потом снова посмотрел мне в глаза.

— А ты правда хочешь ответ?

— Я обрабатываю травму.

— Знаю.

— Тогда сиди спокойно.

— Пытаюсь.

Я снова опустила взгляд на плечо и продолжила втирать гель, но каждое движение почему-то становилось интимнее предыдущего.

Мои пальцы скользили по его коже, по горячей линии мышцы, обходили синяк, задерживались там, где нужно было распределить средство ровнее. Я чувствовала, как он напрягается под рукой. Как сдерживается. Как у него сбивается дыхание каждый раз, когда мое запястье случайно касается его груди.

Я тоже уже не дышала нормально.

На кухне было тихо, только холодильник тихо гудел и где-то за окном шумел ветер.

— Вер…

От этого сокращенного имени у меня мурашки прошли по рукам.

Я замерла.

— Что?

Голос стал ниже.

— Либо заканчивай… либо перестань так меня трогать.

Пальцы застыли на его коже.

От его хриплого голоса у меня тело вспыхнуло, как спичка.

— Оу… — начала я и замолчала.

Я отдернула руку.

— Прости.

— Вера.

— Нет, все нормально. Я просто… сейчас бинт.

Я отвернулась к столу слишком резко, схватила эластичный бинт и начала разворачивать его дрожащими пальцами.

Дура.

Какая же дура.

— Посмотри на меня, — сказал он.

— Не надо.

— Вера.

— Я сказала не надо.

Он замолчал. Вернулась к нему с бинтом.

— Руку чуть вперед.

Он послушался.

Я начала фиксировать плечо.

Теперь касаний должно было стать меньше.

Теоретически.

На практике мне пришлось наклониться ближе, провести бинт за его спиной, потом через грудь, потом снова вокруг плеча. Каждый виток — как новая пытка.

Я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань бинта.

Его дыхание у виска. То, как он старается не двигаться. То, как я стараюсь не замечать, что стою почти между его коленями.

— Ты ушел, — сказала я вдруг.

Руки продолжали работать сами, Артем молчал секунду.

— С вечеринки?

— Да.

— Ушел.

— Почему?

— Надо было.

— После такого люди обычно что-то говорят.

— Что именно?

— Не знаю. «Это было для вида». «Не принимай близко к сердцу». «Прости, если переборщил». Что-нибудь.

— А ты хотела это услышать?

Я затянула бинт чуть сильнее.

Он дернулся.

— Больно?

— Терпимо.

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Тогда не задавай вопросы, на которые сама не хочешь знать ответ.

— Ты ушел, — повторила я тише. — И я стояла там как идиотка.

Лицо Артема изменилось, он выдохнул.

— Черт.

— Что?

— Я не хотел, чтобы ты так почувствовала.

— А как я должна была почувствовать? Ты поцеловал меня перед всеми. Потом сказал «еще вопросы» и ушел.

Он провел левой рукой по лицу.

— Потому что если бы я остался, я бы поцеловал тебя снова.

Я перестала бинтовать, в груди стало пусто.

— Что?

Он посмотрел прямо на меня, уставший, бледный, без футболки, с перевязанным плечом.

— Я бы поцеловал тебя снова, Вера. Не для Кирилла или пиара. А ты бы потом возненавидела меня.

Сердце билось так громко, что я почти не слышала холодильник.

— Поэтому я ушел, — сказал он. — Не красиво поступил, не правильно, но это уже случилось.

Я опустила глаза на бинт.

— Сам решил за меня?

— Решил за себя.

Я закрепила бинт, стараясь не смотреть на него.

— Готово.

— Спасибо.

— Завтра покажешь врачу.

— Вера…

— Не обсуждается.

— Командуешь.

— Ты травмированный идиот.

— Заботишься обо мне.

Отвернулась и начала собирать аптечку, чтобы занять чем-то руки.

— Это не забота, просто профилактика человеческой тупости.

— Конечно.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

— Я слышу.

Он тихо хмыкнул, я закрыла аптечку и только теперь вспомнила о своей главной проблеме.

Молния на чертовом платье.

Собиралась быстро уйти, но когда повернулась, ткань на спине натянулась, заевшая молния неприятно впилась между лопаток. Я поморщилась.

Артем заметил.

— Что?

— Ничего.

— Вера.

— У меня сегодня все «ничего», давай поддержим традицию.

Он медленно оглядел меня.

— Платье?

— Нет.

— Молния заела?

— Откуда ты…

— Ты уже час в нем дома. И двигаешься скованно.

Он встал, я тут же подняла руку.

— Нет.

— Я еще ничего не предложил.

— Но собираешься.

— Могу помочь.

— Не можешь.

— Почему?

— Потому что у нас сегодня и так перебор.

— Помогу тебе с молнией и все.

Я медленно повернулась к нему спиной.

— Только молнию.

Артем не подошел сразу, я слышала, как он сделал вдох.

Потом шаг. Еще один. Он остановился за моей спиной, расстояние было маленьким. Я чувствовала его тепло лопатками.

— Где заела? — спросил он.

Голос низкий, сдержанный.

— Между лопатками.

Его пальцы осторожно коснулись ткани на моей спине, я мгновенно задержала дыхание.

— Дыши, Ланская, — сказал он тихо.

— Не командуй.

Он едва слышно усмехнулся, пальцы нашли бегунок, тронули и потянули вниз. Молния не поддалась.

— Сильно заела, — сказал он.

— Я знаю.

— Нужно придержать ткань.

— Держи.

Его пальцы легли чуть выше молнии, придерживая платье. Костяшки едва коснулись моей кожи у позвоночника.

Я закрыла глаза.

Он медленно потянул бегунок, молния дернулась и сдвинулась на сантиметр.

Потом еще.

Ткань начала расходиться, прохладный воздух коснулся спины.

Я сжала пальцы в кулаки. Артем остановился.

— Нормально?

— Да.

— Уверена?

— Если ты еще раз спросишь, я начну сомневаться.

— Ладно.

Молния пошла ниже. Каждый сантиметр открывал кожу, и я чувствовала не столько воздух, сколько его внимание.

Когда молния дошла почти до поясницы, он остановился.

— Готово.

Я должна была сразу уйти. Придержать платье на груди, сказать «спасибо», закрыться в комнате и переодеться в халат, который убивал романтику на расстоянии трех метров.

Но я стояла спиной к нему, с открытой кожей.

— Спасибо, — сказала я.

— Вера.

Я закрыла глаза.

— Не надо.

— Я ничего не сделал.

— Вот именно.

Секунда тишины, потом он сказал:

— Могу выйти.

Я вдруг разозлилась. Не на него, а скорее на себя, на свою трусость, на то, что после Игоря я так долго убеждала себя: если не хочешь быть смешной в глазах мужчины — не желай ничего вообще. Не будь той глупой девушкой, которая верит красивому мужчине, когда он говорит, что ему не все равно. Я медленно повернулась.

Платье пришлось придержать рукой на груди. Спина оставалась открытой. Волосы падали на плечи. Артем стоял близко, но не двигался. Его взгляд сразу опустился к моему лицу.

— Почему ты не пользуешься ситуацией? — спросила я.

Он слегка нахмурился.

— Что?

— Ты же весь такой самоуверенный, наглый, невыносимый. У тебя перед носом девушка с расстегнутым платьем, а ты ведешь себя прилично. Почему?

Артем смотрел на меня долго, потом тихо сказал:

— Потому что это ты.

— И что?

— И я не хочу быть мужчиной, о котором ты потом пожалеешь.

Мне вдруг захотелось то ли заплакать, то ли шагнуть к нему, то ли ударить его за то, что он сказал такую простую вещь и разрушил половину моей защиты.

— Я не такая хрупкая, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда не обращайся со мной как с хрустальной.

Его глаза потемнели.

— А как с тобой обращаться?

Вопрос повис между нами.

Опасный.

Горячий.

Почти неприличный.

Я могла бы отшутиться, но вместо этого сказала правду.

— Как будто я могу сама решить.

Артем не двигался, только смотрел, потом сделал шаг ближе.

Медленно, так, чтобы я успела отступить.

Я не отступила. Он поднял левую руку и остановился у моего лица.

— Можно?

Я кивнула, он коснулся моей щеки. Большой палец лег у скулы, так же, как на вечеринке.

— Я сейчас очень стараюсь, — сказал он хрипло.

— Не проиграть спор?

Его губы дрогнули.

— Нет.

— А что?

— Не поцеловать тебя так, чтобы ты потом не смогла сказать, что это было для вида.

Я перестала дышать, он смотрел на мои губы и я знала: если скажу хоть слово, все случится.

Если сделаю шаг — тоже. Если просто поднимусь на носки… Я почти сделала это.

Но в этот момент мой телефон в комнате зазвонил.

Как ведро холодной воды на пожар. Я вздрогнула. Артем закрыл глаза и тихо выругался.

— Твой телефон, — сказал он.

— Да.

— Убей его.

— Думаю.

Телефон продолжал звонить, я отступила первой, придерживая платье.

Артем сразу убрал руку. Я все-таки развернулась и пошла к комнате.

На экране высветилось: Лера.

— Что?

— Ну? — шепотом спросила она.

— Что «ну»?

— Ты жива? Платье сняла? Воронцов помог? Было напряжение? Сколько по шкале от одного до «рожай детей»?

Я медленно закрыла глаза.

— Я тебя завтра убью.

— Значит, помог.

— Лера.

— Все, поняла, не мешаю. Только защити честь нашей кафедры, если что.

— Спокойной ночи.

Я сбросила, потом несколько секунд стояла в комнате, глядя на телефон.

Вернуться? Не вернуться?

Платье все еще держалось на мне только благодаря моей руке и остаткам самообладания. Кухня была в двух шагах.

Артем там, без футболки.

Если я сейчас вернусь, мы оба проиграем и я пока не была уверена, что это плохо.

Именно поэтому я быстро закрыла дверь, переоделась в пижаму и страшный коричневый халат поверх нее.

Потом посмотрела на себя в зеркало.

— Защитная экипировка, — прошептала я.

Но теперь даже халат не казался надежной броней. Когда я снова вышла на кухню, Артем уже убрал аптечку на полку и натянул футболку. Осторожно, одной рукой.

Он посмотрел на мой халат.

— Серьезно?

— Да.

— Он вернулся.

— И намерен победить.

— Сегодня он опоздал.

Я покраснела.

— Не начинай.

Он прислонился к столешнице.

— Вера.

— Что?

— Спасибо за плечо.

— Завтра к врачу.

— Да.

Я моргнула.

— Что?

— Схожу.

— Ты согласился?

— Не хочу, чтобы ты звонила тренеру.

— А если серьезно?

Он посмотрел на меня.

— Если серьезно, мне понравилось, что ты заботишься.

— Это была профилактика тупости.

— Конечно.

— И не думай, что это что-то значит.

— Уже думаю.

— Артем.

— Поздно.

Мы стояли друг напротив друга, я первой опустила взгляд.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Вера.

Я дошла до двери комнаты, уже почти скрылась внутри, когда он сказал:

— И, Ланская?

Я обернулась.

— Что?

Он улыбнулся.

— Сегодня ты почти сдалась.

Я прищурилась.

— Это ты тяжело дышал.

— Потому что ты плохо себя вела.

— Я обрабатывала травму.

— Угу.

— Медицинская помощь не считается флиртом.

— Тогда почему мне хочется получить еще одну травму?

Я схватилась за дверную ручку.

— Спи, Воронцов.

— Попробую.

Закрыла дверь и только потом позволила себе улыбнуться.