До арены я добралась за четырнадцать минут, не знаю как. Кажется, таксист нарушил три правила.

Телефон лежал у меня в руке. На экране висел чат с Дэном.

Дэн:

Он в медблоке. Скорая приехала. Не паникуй. Хотя я сам паникую, но ты не паникуй.

Я:

Он говорит?

Дэн:

Матерится.

Когда такси остановилось у ледового дворца, я вылетела наружу, едва не забыв оплатить. Внутри арены все еще было шумно: матч, кажется, продолжался или уже закончился, но люди не расходились. В холле стояли студенты, кто-то смотрел в телефоны, кто-то шептался.

Меня узнали, я почувствовала это сразу.

Взгляды. Но сейчас мне было плевать.

Я почти бегом спустилась к служебному коридору, где стоял охранник.

— Туда нельзя, — сказал он автоматически.

— Мне нужно к Артему Воронцову.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы кто?

— Я Вера, — сказала я.

Получилось глупо, просто имя, но охранник вдруг кивнул, будто этого было достаточно.

— Проходите. Прямо и налево.

Я побежала, коридор под трибунами был знакомым.

Серый бетон, запах льда, резины, пота и адреналина. Тот самый коридор, где он сказал: «Я не знаю, как хотеть тебя меньше».

У медблока толпились люди: тренер Климов, Дэн, врач команды, двое игроков. Когда Дэн увидел меня, сразу пошел навстречу.

— Вера.

— Где он?

— Внутри.

— Он в сознании?

— Да. Но его сейчас повезут в больницу. Плечо, похоже, серьезно. Врач говорит, надо делать снимки, возможно операция.

— Как это произошло?

Дэн провел рукой по лицу, он выглядел непривычно растерянным.

— Его жестко впечатали в борт. Он уже был на нервах. Играл зло и грубо. Я видел, что плечо держит плохо, сказал ему смениться, а он…

— Не послушал, — закончила я.

Дэн посмотрел на меня.

— Да.

Конечно.

Разумеется.

Артем Воронцов, человек, который мог не попросить помощи даже если бы у него отвалилась рука.

Дверь медблока открылась и я увидела его.

Он сидел на кушетке, в расстегнутой форме, с бледным лицом и перевязанным плечом. Волосы мокрые, губы сжаты, на скуле свежая ссадина. Рядом врач что-то говорил фельдшеру.

Артем поднял глаза и увидел меня.

Его лицо изменилось, появилось облегчение, такое быстрое, почти детское, что у меня сердце сделало кульбит в груди.

— Ты приехала, — сказал он.

Голос хриплый, я подошла ближе.

— Дэн сказал, ты зовешь.

Он посмотрел на Дэна, тот поднял руки.

— Я сказал правду. Почти. Ты сказал: «Не звоните Вере». Это, в переводе с Воронцовского, значит «позвоните Вере немедленно».

Артем хотел что-то ответить, но поморщился.

Я сразу забыла обо всем.

— Больно?

Он усмехнулся.

— Терпимо.

— Не говори это слово.

Я присела перед ним на корточки, чтобы смотреть в лицо, врач команды сказал:

— Мы везем его в травматологию. Нужно МРТ или КТ, там уже решат. Плечевой сустав нестабилен, возможно повреждение связок. Он, конечно, геройствовал до последнего.

— Он идиотствовал, — сказала я.

— Это медицински точнее, — кивнул врач.

Артем тихо выдохнул:

— Прекрасно. Консилиум против меня.

— Молчи, пациент, — сказала я.

Сейчас я сидела перед ним, держала себя в руках из последних сил и понимала: никакая обида не отменяет страха потерять человека.

— Вера, — сказал он тихо.

— Что?

— Ты в моей футболке.

Я опустила взгляд и только теперь вспомнила.

Да.

Я выбежала в его старой футболке. Даже не переоделась. Сверху куртка, внизу джинсы, а под ней — его темная футболка, чуть большая, мягкая, пахнущая уже мной и им одновременно. Я почувствовала, как глаза снова защипало.

— Это не значит, что я тебя простила.

Он едва улыбнулся.

— Понял.

— И не значит, что мы не поссорились.

— Понял.

— И ты все равно идиот.

— Это тоже понял.

Я выдохнула.

— Но я поеду с тобой.

Он перестал улыбаться.

— Не надо.

— Надо.

— Вера, это может затянуться.

— Значит, затянется.

— У тебя учеба.

— У тебя рука.

— Плечо.

— Сейчас не время уточнять анатомию, Воронцов.

Дэн тихо сказал:

— Боже, как я скучал по этому семейному аду.

Я даже не повернулась.

— Дэн.

— Все, молчу.

Фельдшеры помогли Артему встать. Он резко побледнел, но не издал ни звука.

— Если тебе больно, можно сказать, — сказала я.

Он кивнул.

И я поехала с ним.

* * *

Больница пахла антисептиком, в приемном отделении время растягивается как жвачка.

Сначала документы, потом снимки, врач, еще один врач.

Потом фраза, от которой у меня похолодели руки:

— Нужна операция.

Повреждение связочного аппарата плеча, нестабильность, старое воспаление, усугубленное травмой. Нужно было восстанавливать, а потом долгие месяцы реабилитации.

Я сидела на пластиковом стуле у стены и слушала врача, а в голове был один глухой звук.

Сезон закончился для него.

Артем молчал, смотрел на врача и кивал.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня ночью или утром, если операционная будет свободна. Лучше не тянуть.

— Делайте сегодня.

— Артем, — сказал тренер Климов, который приехал следом, — можно взять паузу, позвонить…

— Нет. Делайте сегодня.

Врач кивнул.

— Подготовим.

Когда врач ушел, в коридоре стало тихо, Климов положил руку Артему на здоровое плечо.

— Парень, это не конец.

Артем усмехнулся.

— Звучит так, будто конец.

— Звучит так, будто ты пару месяцев наконец послушаешь врачей.

— Плохая перспектива.

Климов посмотрел на меня.

— Вы с ним?

Я кивнула.

— Да.

Артем повернул голову.

— Вера, ты не обязана.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на него.

В больничном свете он выглядел бледнее.

— Потому что хочу, — сказала я.

Он замолчал, Климов кашлянул.

— Хорошо. Я сообщу команде. Дэн тут где-то сносит автомат с кофе, но я его уведу.

— Пусть не устраивает цирк, — сказал Артем.

— Поздно, — ответил тренер. — Но постараюсь ограничить масштаб.

Они ушли, мы остались вдвоем в коридоре, сидя на пластиковых стульях.

Артем сидел рядом, в больничной рубашке поверх спортивных штанов. Рука зафиксирована. Лицо усталое.

Я хотела взять его за руку, но не знала, можно ли, имею ли я право после вчерашнего.

Потом подумала: к черту, и взяла, его пальцы сначала были неподвижны, потом медленно сжались вокруг моих.

— Я испугалась, — сказала я.

Он посмотрел на наши руки.

— Прости.

— Не извиняйся за травму.

— Я не за травму.

— А за что?

— За то, что ты все равно приехала.

У меня горло сжалось.

— Это не то, за что извиняются.

— Для меня да.

— Почему?

— Потому что я не уверен, что заслужил.

Я повернулась к нему всем корпусом.

— Артем.

— Что?

— Ты сказал ужасные вещи на том старом видео. Да. Ты молчал про контракт. Да. Ты вчера был грубый.

Он скривился.

— Отличное начало.

— Молчи. Я не закончила.

— Слушаюсь.

— Но ты не обязан заслуживать помощь, когда тебе плохо. Даже если мы не знаем, кто мы друг другу.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— А мы не знаем?

Я выдохнула.

— Я думала, что не знаем.

— А сейчас?

— Сейчас я знаю, что не могу уйти.

Он закрыл глаза, пальцы сжали мои сильнее.

— Это уже много, — сказал он.

— Да.

— Но я все равно боюсь.

— Я тоже.

Он открыл глаза и впервые за все время улыбнулся.

— Мы отличная пара.

Слово «пара» зависло между нами, он держал мою руку, пока за ним не пришла медсестра.

* * *

Операция длилась два часа сорок минут. Я знаю точно, потому что смотрела на часы каждые три минуты.

Сначала была подготовка, Артема увезли, и он успел напоследок сказать:

— Не пугай врачей.

— Это зависит от врачей.

— Вера.

— Что?

Он уже лежал на каталке, бледный, в больничной рубашке, с этой своей невозможной попыткой улыбнуться.

— Я вернусь.

— Я буду здесь, — ответила я.

Он смотрел на меня до тех пор, пока двери не закрылись.

Потом началось ожидание, самая жестокая вещь на свете когда ты ничего не можешь сделать.

Можно только сидеть на твердом стуле, пить отвратительный кофе из автомата, отвечать Лере короткими сообщениями и не плакать.

Лера приехала через час.

С пакетом еды и термосом.

— Ела?

— Нет.

— Будешь.

— Не хочу.

— Не спорь.

Она села рядом и положила мне на колени контейнер, я открыла.

Сырники.

— Ты где взяла сырники ночью?

— У меня есть связи.

Я почти улыбнулась, потом уткнулась лбом ей в плечо. Лера сразу перестала шутить и обняла меня.

— Он восстановится быстро, — сказала она тихо.

— Я знаю... Мы вчера расстались.

— Вы вчера просто поругались.

— Я сказала, что нам надо остановиться.

— А сегодня приехала в его футболке.

Я закрыла глаза.

— Не начинай.

— Уже закончила. Сырник ешь.

Я ела. Не чувствовала вкуса, но ела.

Потом приехал Дэн, принес три кофе, две шоколадки и игрушечного медведя в хоккейной форме из киоска.

— Это ему, — сказал он.

Лера посмотрела на медведя.

— Ему двадцать четыре.

— Тем более. Взрослые мужики после операции особенно нуждаются в унизительных талисманах.

— Он тебя прибьет, — сказала я.

— Это будет признаком выздоровления.

Мы сидели втроем в коридоре.

Один раз написал Саша:

«Вера, узнал про Артема. Если нужна помощь с учебой или кафедрой, скажи.»

Я ответила:

«Спасибо.»

И впервые за долгое время это не вызвало внутри ничего, только благодарность.

Без сравнений и мыслей «а вот с ним было бы спокойнее». Я не выбирала Артема потому, что с ним легко. С ним было трудно, страстно, живо, ярко, и, кажется, именно это я так долго путала с опасностью.

Через два часа сорок минут вышел врач, я вскочила первая.

— Все прошло нормально, — сказал он.

Мир вернулся сразу, воздух, свет, голоса, тело. Все снова стало существовать.

— Он будет играть? — спросил Дэн.

Врач посмотрел на него.

— Не скоро.

Дэн побледнел.

— Но будет?

— При правильной реабилитации шансы хорошие. Но сезон для него закончен.

— Когда можно к нему? — спросила я.

— Как переведут в палату и он окончательно придет в себя. Минут через сорок.

Эти сорок минут были длиннее операции.

* * *

В палату меня пустили одну, Артем лежал на кровати у окна.

Белая простыня, капельница. Плечо зафиксировано специальной повязкой.

Лицо бледное, губы сухие, волосы растрепаны. Он выглядел так непривычно слабым, что у меня внутри все сжалось.

Не жалостью, а страхом и нежностью одновременно. Он открыл глаза не сразу. Я подошла к кровати и села на стул рядом, медсестра сказала, что он еще сонный после наркоза, может путаться, говорить странное.

Я была готова. Артем медленно повернул голову.

Увидел меня, моргнул.

— Вера?

Голос тихий, сонный, почти детский.

— Да.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто проверял, настоящая ли я.

— Ты осталась.

Я взяла его здоровую руку.

— Я сказала, что буду здесь.

Он чуть нахмурился.

— Ты часто уходишь.

— Сегодня нет.

— Хорошо.

Он закрыл глаза, я думала, он снова уснул, но через минуту он пробормотал:

— Не отдавайте ей мою футболку.

Я замерла.

— Что?

Он нахмурился сильнее, все еще с закрытыми глазами.

— Она в ней красивая.

Господи. Я закрыла лицо рукой, смеяться было нельзя.

— Ты после наркоза, Воронцов.

— Я всегда умный после наркоза.

— Конечно.

Я наклонилась ближе.

— Тогда молчи.

Он открыл глаза, с трудом сфокусировался на мне.

— Не уходи.

Я сжала его пальцы.

— Не уйду.

— Даже если Канада?

— Сейчас не про Канаду.

— Все про Канаду, — пробормотал он. — Плечо. Контракт. Ты. Все в одну кучу. Ненавижу кучу.

Я невольно улыбнулась сквозь слезы.

— Я тоже.

Он попытался повернуться, но тут же поморщился.

— Не двигайся.

Артем снова задремал, я сидела рядом и держала его за руку.

Долго. За окном светало.

* * *

По-настоящему он проснулся ближе к полудню, сначала открыл глаза.

Потом нахмурился и посмотрел на капельницу.

— Я жив?

— Еще как. Ты после наркоза пытался защитить от меня свою футболку.

Он закрыл глаза.

— Боже. Что еще я говорил?

— Что ты всегда умный после наркоза.

Он открыл глаза, теперь взгляд стал яснее..

— И?

— Что я красивая в твоей футболке.

— Это я и без наркоза скажу.

— Доктор сказал, что тебе нельзя нервничать.

— Тогда не стой рядом такая.

— Какая?

— Любимая.

Слово упало тихо и мы оба замерли, он первым отвел взгляд.

— Прости. Это… не хотел давить.

Я смотрела на него, на его бледное прекрасное лицо. На руку, которую он не мог нормально поднять.

— Не извиняйся, — сказала я.

* * *

К вечеру ему разрешили переодеться в нормальную одежду, точнее, попытаться.

Медсестра принесла рекомендации, обезболивающее и сказала:

— Лучше, чтобы кто-то помог. Руку не поднимать, плечо не напрягать, повязку не снимать.

Артем посмотрел на пакет с вещами так, будто там лежал не спортивный костюм, а личное оскорбление.

— Я сам.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Вера.

— Ты после операции.

— Я могу надеть штаны.

— Возможно. Но футболку нет.

— Значит, останусь в больничной рубашке.

— Очень сексуально.

Он замер.

Я тоже.

Слово вылетело случайно.

Но, видимо, мой мозг решил, что после суток больницы, операции и слез можно немного добить меня стыдом.

Артем медленно улыбнулся.

— Серьезно?

— Это был сарказм.

— Нет, это был комплимент.

— Не радуйся, пациент.

— Поздно.

— Я помогу тебе переодеться.

Я закрыла дверь палаты на защелку и задернула шторку у окна, хотя на улице уже темнело.

Потом достала из пакета мягкие спортивные штаны и худи на молнии.

— Хорошо, что не футболка, — сказала я.

— Я не самоубийца.

— Спорно.

— После операции решил временно поумнеть.

— Запишем в историю болезни.

Он попытался сесть ровнее и поморщился. Я сразу подошла, помогла подложить подушку за спину.

Я замерла на секунду, потом сделала вид, что поправляю подушку. Отвернулась за штанами.

— Начнем с простого.

Штаны он правда смог надеть почти сам.

Почти, потому что наклоняться было больно, и мне пришлось помочь ему с нижней частью, придержать ткань, подать тапки, поправить одеяло.

Потом дошло до больничной рубашки.

Рубашка была завязана сбоку и на плече, а под ней — повязка, бинты, кожа с желтоватой больничной бледностью, следы операции и синяки.

Я подошла ближе.

— Скажи, если больно.

Начала развязывать тесемки, пальцы почему-то дрожали.

Рубашка раскрылась на груди, я осторожно сняла ее со здорового плеча, потом придержала ткань у больного.

Артем зажмурился, когда пришлось чуть наклониться.

— Больно?

— Да.

Я остановилась мгновенно.

— Что сделать?

— Ничего. Просто дай секунду.

Я ждала.

Он дышал медленно, сосредоточенно.

— Все, — сказал он. — Дальше.

Я сняла рубашку окончательно, он остался передо мной обнаженным по пояс. Теперь я видела не пресс, плечи и тело, которое когда-то свело меня с ума на кухне. Я видела шрамы, бинты, синяки, усталость и человека, которого люблю.

Я достала худи.

— Здоровую руку сначала.

Он послушно продел руку в рукав.

Потом я обошла кровать, осторожно раскрыла вторую сторону кофты и начала надевать ее на больную руку так, как показывала медсестра: медленно, не поднимая плечо, не дергая.

— Почти, — прошептала я. — Еще чуть-чуть.

— Угу.

— Все. Все, получилось.

Я застегнула молнию на худи до середины, пальцы задержались у замка.

— Спасибо, — сказал он. — Вера?

Я медленно поправила ворот худи у его шеи, просто чтобы еще секунду коснуться.

— Ты напугал меня, — сказала я.

— Знаю.

— Нет. Не знаешь.

— Тогда скажи.

Я посмотрела на него и все слова, которые раньше застревали из-за гордости, страха, старых обид, вдруг стали слишком тяжелыми, чтобы держать их внутри.

— Когда Дэн позвонил, я поняла, что все наши ссоры не имеют никакого смысла, если тебя может не быть рядом. Я ехала и думала только о том, что не сказала тебе… ничего важного. Только злость. Только страх. Только «нельзя» и «надо остановиться».

Его лицо изменилось.

— Вера…

— Нет, дай договорить. Я не умею красиво, когда нужно сказать что-то настоящее, я становлюсь идиоткой.

— Ты не идиотка.

— Сейчас спорно.

Я села на край кровати рядом с ним.

— Я не знаю, что будет с Канадой и что будет с твоим плечом. Не знаю, что будет с нами через месяц и мне все еще страшно.

Он закрыл глаза, пальцы здоровой руки нашли мои.

— И еще, — протянула я.

Он открыл глаза.

Вот сейчас. Скажи. Просто скажи ему.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Артем смотрел на меня сначала так, будто не понял. У него дрогнули губы, он попытался что-то сказать, но не получилось.

Я испугалась.

— Только не волнуйся, тебе нельзя…

Он резко притянул мою руку к губам и поцеловал пальцы.

— Я тоже, — сказал он хрипло. — Господи, Вера, я тоже тебя люблю.

Слезы все-таки сорвались с моих глаз. Он потянулся ко мне, но тут же поморщился.

— Не двигайся! — испугалась я.

— Тогда иди сюда сама.

Я наклонилась к нему очень осторожно. Он коснулся губами моего лба, потом щеки, губ.

Поцелуй был совсем другой, осторожный, соленый от моих слез и, кажется, самый настоящий.

Он не мог крепко обнять меня, поэтому просто держал мою руку.

— Я должен был сказать раньше, — прошептал он.

— Да.

— Я испугался.

— Знаю.

— Контракта. Тебя. Себя. Что если скажу, а потом уеду, это будет нечестно. Что если не уеду, однажды обвиню тебя, хотя ты вообще ни при чем. Что если уеду и потеряю тебя. Что если останусь и потеряю себя.

— Я знаю.

— Нет, я должен…

— Артем.

Он замолчал, я положила ладонь ему на щеку.

— Мы не обязаны решить всю жизнь сегодня. Ты после операции. Я после нервного срыва. Давай хотя бы один вечер не будем выбирать.

Он закрыл глаза и прижался щекой к моей ладони.

— Можно я выберу поспать и держать тебя за руку?

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Отличный выбор.

— Редкий случай, когда я разумный.

— Запишем.

Он открыл глаза.

— Ты останешься?

— Да.

— Медсестра выгонит.

— Я договорюсь.

* * *

Медсестра действительно пыталась выгнать меня через час, но я договорилась.

Мне разрешили остаться до позднего вечера, потом обещали найти раскладное кресло «ненадолго», потому что, кажется, даже больничный персонал понял: если меня сейчас выставить, я буду сидеть под дверью.

Артем задремал, я сидела рядом, держала его за руку.

Иногда он просыпался, проверял, здесь ли я, и снова закрывал глаза, один раз пробормотал:

— Не отдавай медведя Дэну.

— Какого медведя?

— Он мерзкий.

Я посмотрела на тумбочку, там сидел игрушечный медведь в хоккейной форме. Я тихо рассмеялась.

— Конечно. Он твой.

— Назовем его доцент.

— Почему?

— Чтобы ты любила его тоже.

— Ты после наркоза все еще бредишь.

— Угу.

Он снова уснул, я смотрела на него и думала, что любовь оказалась совсем не такой, как я боялась.

* * *

Поздно вечером Артем проснулся окончательно.

За окном было темно. В палате горела маленькая лампа. Коридор стих. Дэн и Лера давно ушли, оставив еду, воду, зарядку и медведя доцента.

— Ты все еще здесь, — сказал Артем.

— Наблюдательность возвращается. Хороший признак.

— Я люблю тебя.

Я замерла, он сказал это просто.

Сонно, устало, будто не мог держать внутри.

— Ты уже говорил.

— Мало.

Я закрыла лицо рукой.

— Вера.

— Что?

— Если контракт останется… я не приму решение один.

— Это твоя карьера.

— Да. Но ты — моя жизнь.

— Артем.

— Я не прошу тебя ничего обещать. Не прошу ждать, ехать, жертвовать, подстраиваться. Просто… я больше не хочу решать так, будто тебя нет.

Я кивнула.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда и я обещаю не решать за нас обоих, что ты меня бросишь.

Он улыбнулся.

— Это звучит как серьезный прогресс.

— Не наглей, пациент.

— Я раненый. Мне можно.

— Нет.

— Строгая.

Я поправила одеяло, проверила, удобно ли лежит рука, убрала волосы с его лба.

— Ты сейчас опять слишком хорошая, — пробормотал он.

— Привыкай.

— С удовольствием.

Через несколько минут он снова уснул, а я сидела рядом и слушала его дыхание.