Через три месяца после операции Артем Воронцов впервые вышел на лед. Правда, это была простая тренировка.

Врач сказал:

— Десять минут. Легкая разминка. Без бросков.

Реабилитация Артема оказалась отдельным видом ада, не только для него, но и для всех вокруг. Потому что травмированный Воронцов без возможности нормально тренироваться — это не только злой мужчина, это еще и стихийное бедствие в спортивных штанах.

Он бесился, злился, потом пытался делать больше упражнений, чем разрешил врач, и я ловила его в гостиной с эспандером в руке.

— Артем.

— Что?

— Положи.

— Я ничего не делаю.

— Ты жмёшь эспандер.

— Я просто держу.

— В руках?

— Да.

— С напряженной мышцей?

— Она сама напряглась.

— Сейчас я напрягусь и вызову врача с тренером.

Мы учились быть вместе, контракт в Канаде завис, агент звонил, врачи говорили: «посмотрим по восстановлению», тренер говорил: «не торопиться».

Артем иногда сидел ночью на кухне, смотрел в одну точку и молчал.

Хотя комнаты постепенно перестали быть строго «моей» и «его», сначала он оставил у меня худи, потом зарядку, книгу, которую якобы читал, но на самом деле использовал как повод прийти и лечь рядом, а в итоге я однажды проснулась в его комнате в его футболке, и поняла, что спорить с реальностью уже бессмысленно.

Мы жили вместе по-настоящему, ссорились тоже по-настоящему.

— Ты не из-за кофе злишься, — сказал он тогда.

— Из-за кофе!

— Вера.

Он подошел ближе.

— Скажи, — попросил он.

Я стояла на кухне в его худи, с пустой пачкой кофе в руке и вдруг выдала:

— Я боюсь, что ты восстановишься, уедешь, а я останусь здесь с твоими вещами и идиотской привычкой покупать шоколад с фундуком.

Он молчал.

Потом забрал у меня пустую пачку, положил на стол и сказал:

— Тогда давай договоримся: я не оставляю тебя в неизвестности. Что знаю — говорю и всё решаем вместе.

— А если решение будет против твоих желаний?

— Тогда будем орать, плакать, мириться и искать вариант.

Я училась не убегать при первом страхе. Оказалось, любовь — когда оба остаются достаточно близко, чтобы лечить друг друга.

Через три месяца врач разрешил Артему выйти на лед. Через четыре — легкие броски. Через пять — часть тренировок с командой. Через шесть — первый официальный матч после операции.

Финал университетского кубка перенесли из-за серии организационных проблем, и судьба, видимо, решила устроить драматургию лучше Марии Павловны: Артем успел восстановиться как раз к решающей игре.

— Я не буду играть весь матч, — сказал он утром.

Мы стояли на кухне. Он был уже в спортивном костюме команды, волосы влажные после душа, лицо собранное.

Я мазала ему тост арахисовой пастой.

— Ты не будешь играть весь матч, — повторила я.

— Да... Вера.

— Что?

— Я люблю тебя.

Я замолчала, он смотрел серьезно, а потом улыбнулся.

— Это лучший способ остановить мой инструктаж.

Я ткнула в его сторону ножом для масла.

— Используешь любовь как тактический прием?

— Только в критических ситуациях.

— Негодяй.

— Твой.

Я протянула ему тост.

— Ешь.

Он взял тост, но вместо того чтобы откусить, наклонился и поцеловал меня.

— Придешь? — спросил он.

Я подняла бровь.

— Ты правда спрашиваешь?

— Нет. Просто хочу услышать.

— Приду.

— В моем худи?

— Это уже мое худи.

Он ушел на матч, а я осталась на кухне одна и вдруг вспомнила наш первый день.

Пельмени, его голая грудь и мой справочник по биохимии.

Его наглая улыбка.

«Ты кто?»

«Почему ты голый?»

Если бы тогда кто-то сказал мне, что через несколько месяцев я буду стоять на этой же кухне, мазать ему тосты перед финалом и бояться за него так, будто он часть меня, я бы, наверное, вызвала санитаров или администратора.

Хотя администратор уже однажды разрушил мою жизнь и, как ни странно, сделал мне самый лучший подарок.

* * *

Арена была забита.

Я пришла с Лерой за сорок минут до начала, но половина трибун уже ревела, гудела, махала флагами и снимала все на телефоны.

Лера несла два стакана кофе и пакет попкорна.

— Я морально готова страдать, — объявила она. — Если он забьет, я могу заплакать.

— Ты плачешь даже над рекламой корма для котят.

— Там котенок нашел дом!

— Конечно.

Мы сели на привычное место сбоку. То самое, где я когда-то пыталась делать вид, что пришла наблюдать за хоккеем как социальным феноменом.

Смешно.

Теперь я сидела в темно-синем худи Артема с его фамилией на спине и понимала, что никакой социальной теорией это не прикрыть.

Я пришла к нему.

Перед выходом команды я получила сообщение.

Артем:

Ты здесь?

Я улыбнулась.

Я:

Нет. Это галлюцинация в твоем худи.

И убрала телефон. На лед вышли команды.

Шум ударил сразу.

Свет.

Музыка.

Крики.

Фамилии игроков объявляли по громкой связи. Когда назвали Артема, арена взорвалась.

— Номер семь, капитан команды, Артем Воронцов!

Он выехал на лед и я снова на секунду забыла, что умею дышать.

Черная форма, шлем под мышкой, влажные от разминки волосы. Чуть напряженное плечо, но движения уже почти прежние — собранные, быстрые, сильные.

Он поднял голову, нашел меня.

Как всегда.

Сквозь шум, людей, свет, расстояние.

Первый период был осторожным. Каждый его поворот, каждое столкновение, каждое резкое движение плечом били по моим нервам..

Артем играл умно, не лез туда, куда раньше полез бы головой вперед.

Отдавал пасы, считывал игру.

Я уже хотела гордо признать, что мой пациент вырос, когда в середине второго периода соперник жестко пошел в корпус.

Артем увернулся, но на секунду позднее Плечо дернулось, он поморщился. Я вскочила.

— Сядь, — сказала Лера.

— Нет.

— Вера.

На льду Дэн подъехал к Артему, что-то сказал. Артем отмахнулся. Я сжала стакан кофе так, что крышка хрустнула.

— Если он сейчас…

Но он поехал на смену, сел на скамейку. Тренер Климов наклонился к нему, что-то коротко сказал. Артем кивнул.

Я медленно села.

Лера посмотрела на меня.

— Это и есть любовь?

— Что?

— Когда мужчина ради тебя перестает быть идиотом хотя бы на тридцать процентов.

Я выдохнула.

— Да. Наверное.

В третьем периоде счет был равный.

Два-два.

Арена гудела так, до конца оставалось меньше минуты. Я уже почти смирилась с овертаймом, когда Артем снова вышел на лед.

— Нет, — прошептала я.

Команда закрутила атаку. Дэн ушел вправо, отвлек защитника. Шайба отскочила к Артему.

Он мог бросить сам, но увидел открытого партнера.

И отдал пас. Партнер забил. Сирена взорвала арену.

Трибуны поднялись.

Крики, хлопки, музыка, команда на льду, Дэн прыгает на Артема. Он снял шлем, провел рукой по мокрым волосам и вдруг рассмеялся.

* * *

После матча меня пыталась перехватить Марина Павловна.

— Вера! Пара фото! Очень эмоционально, красиво…

— Потом, — сказала я.

— Но сейчас пик момента!

— Именно поэтому потом.

Лера за моей спиной театрально встала как охрана.

— Женщина идет к своему мужчине после финала. Пресса подождет.

Марина Павловна посмотрела на нее и отступила. Я почти бегом спустилась в коридоры под трибунами. Все было как раньше.

Бетон.

Холод.

Запах льда.

Шум раздевалки.

Только теперь я не пряталась и не боялась встретить Алису, старое видео, чужие слова, собственные страхи.

Я шла к нему.

Дэн вылетел первым, увидел меня и распахнул руки.

— Наша научная муза!

— Дэн, где он?

— Еще в раздевалке.

Следом вышел Артем, форма частично расстегнута, щеки раскрасневшиеся, глаза безумно яркие. На плече защитная фиксация под формой.

Он остановился в шаге и рассмеялся.

— Я выиграл финал.

— Ты отдал пас.

— Победный. А ты говорила, мозг в хоккее не тренируют.

— Видимо, дома натренировала.

— Пойдем.

— Куда?

— На две минуты.

— Артем…

Он уже тянул меня за собой по коридору. Дэн за спиной свистнул.

— Не сломай Артёма!

— Дэн! — крикнули мы оба.

Он заржал.

Артем довел меня до маленькой запасной раздевалки у дальнего конца коридора. Пустой. Полутемной. Там пахло деревом, мылом, мокрой формой и льдом. На лавках лежали забытые полотенца, где-то капала вода, лампа под потолком мерцала.

Он закрыл дверь.

И только тогда я поняла, как быстро у меня бьется сердце.

— Ты меня затаскиваешь в раздевалку после матча? — спросила я, пытаясь вернуть голосу сарказм.

— Да.

— Очень в твоем стиле.

— Я сдерживался весь матч.

— От чего?

Он повернулся ко мне, мокрый, взъерошенный, на адреналине и с таким взглядом, что у меня сразу пересохло во рту.

— От того, чтобы не смотреть на тебя каждые пять секунд.

— Получалось плохо.

— Знаю.

Он сделал шаг ближе и вдруг взял мое лицо в ладони.

Осторожно, тепло. И в этом движении было столько нетерпения и нежности одновременно, что я замолчала.

— Скажи еще раз, — сказал он.

Голос был низкий.

— Что?

— Что ты меня любишь.

Артем Воронцов, капитан команды, красавчик, от которого когда-то пищала половина кампуса. Мужчина, который умел быть невыносимым, ревнивым, упрямым, и до невозможности нежным.

Стоит передо мной в пустой раздевалке после победы и просит от меня признания.

— Я люблю тебя.

Он закрыл глаза.

— Еще.

Я улыбнулась.

— Обнаглел.

— Да.

— Я люблю тебя, Артем Воронцов.

Он выдохнул и прижался лбом к моему лбу.

— Я тоже люблю тебя. Так сильно, что иногда мне хочется попросить у тренера замену просто потому, что ты на трибуне.

— Это не спортивно.

— Вообще.

— И опасно для результата.

— Сегодня помогло.

— Ты отдал пас.

— Потому что услышал твой голос в голове.

— Что я сказала?

Он улыбнулся.

— «Идиот».

Я рассмеялась, осторожно обвила его здоровое плечо, второй рукой уперлась ему в грудь. Дверь раздевалки вдруг дернули снаружи.

— Занято! — рявкнул Артем, не отрываясь от меня.

За дверью раздался голос Дэна:

— Я просто проверяю, живы ли вы и не требуется ли медицинский надзор!

Я прижалась лбом к груди Артема и застонала:

— Побей его.

— После пресс-конференции.

— У вас пресс-конференция?

— У нас фотосессия, интервью, тренер, врач и Дэн с медведем.

— Насыщенно.

— А потом ты едешь со мной домой.

Я подняла голову.

— Домой?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Да. На нашу кухню. Где ты снова заставишь меня мазать плечо, ругаться с врачом и есть нормальный ужин. А потом, если захочешь, я буду целовать тебя на диване и мешать писать тезисы.

— Ты всегда мешаешь писать тезисы.

— Это часть моего обаяния.

— Это часть твоего вредительства.

— Привыкай.

Я улыбнулась.

— Уже.

Он коснулся губами моего лба.

— Я тоже.

* * *

Фотографии после финала вышли ужасно красивыми.

Марина Павловна была в восторге.

На одной Артем стоял с кубком, команда орала вокруг.

На другой я поправляла ему ворот худи, потому что он, конечно, накинул его криво, а он смотрел вниз на мои руки.

На третьей мы смеялись.

Подпись Марина Павловна сделала неожиданно нормальную, не желтушную:

«Победа — это не только счет на табло. Иногда это те, кто ждет тебя у борта».

После интервью, поздравлений, тренера, врача и Дэна, который все-таки вручил Артему медведя с самодельной медалью из фольги, мы вернулись в общежитие почти ночью.

На нашей кухне было темно.

Тихо.

Артем включил маленькую подсветку под шкафчиками.

Я сняла его худи и повесила на стул. Мы стояли на кухне, и мне вдруг стало смешно.

— Чего улыбаешься? — спросил он.

— Помнишь первый день?

— Пельмени?

— И я с биохимией.

— Ты была страшная.

— А ты был без футболки.

— Тебя это потрясло.

— Меня это возмутило.

— Тебя это потрясло и возмутило.

Он подошел ближе, положил руки мне на талию.

— А потом ты съела семь пельменей.

— В научных целях. И ты сразу начал меня ненавидеть.

— Нет, — сказал он тихо.

Я подняла глаза.

— Что нет?

— Я тогда еще не понял. Но, кажется, именно в тот день я впервые захотел, чтобы кто-то остался со мной рядом.

Горло сжалось.

— Ты предложил мне пельмени.

— Мой максимум романтики на тот момент.

Я улыбнулась.

— А я тогда подумала, что ты самое большое бедствие в моей жизни.

— И?

— Не ошиблась.

Он рассмеялся, но тут же притянул меня ближе.

— Повтори, — попросил он.

— Нет.

— Вера.

— Ты сегодня уже получил два признания в раздевалке.

— Мне мало.

Мы приготовили поздний ужин, то есть я готовила, а Артем сидел на стуле и пытался «помогать морально».

— Помощь морально не засчитывается, — сказала я.

— Я создаю атмосферу.

— Ты крадешь сыр.

— Это часть атмосферы.

— И мешаешь.

— Тоже часть.

Он притянул мою руку к губам и поцеловал пальцы.

— Я поеду в Канаду, если контракт останется, — сказал он вдруг.

— Знаю, ты об этом мечтаешь, — сказала я.

Он смотрел на меня внимательно.

— Хочу попробовать. При условии, что врачи разрешат и предложение не снимут после операции. Если все сложится.

— Ты должен попробовать.

— Я не хочу терять тебя.

— А я не хочу, чтобы ты потерял свою мечту.

Он молчал, потом сказал:

— Тогда будем искать способ.

Я кивнула.

— Будем.

* * *

Через месяц я защитила тезисы на конференции, Артем сидел в первом ряду, в рубашке с серьезным лицом и пытался делать вид, что понимает доклад про белковые маркеры.

После моего выступления он хлопал громче всех, профессор Беляев сказал:

— Ваш молодой человек очень эмоционально реагирует на фармакологию.

— Он просто боится меня, — ответила я.

Артем, услышав, улыбнулся:

— И горжусь.

Еще через два месяца агент подтвердил: контракт не сняли, но не основной состав сразу.

Реабилитационная программа, просмотр, шанс. Артем пришел домой с документами.

Я посмотрела на бумаги, потом на него.

— Когда?

— Через шесть недель.

Я кивнула.

— Значит, у нас шесть недель, чтобы научить тебя готовить что-то кроме омлета и пельменей.

Он моргнул.

— Ты не…

— Не что?

— Не плачешь.

— Позже.

— Вера.

Я подошла к нему и взяла за руку.

— Я буду плакать. И злиться, скучать, возможно, покупать слишком много шоколада с фундуком. Но я не буду просить тебя отказаться от мечты только потому, что мне хочется быть рядом с тобой.

Он закрыл глаза.

— А я не буду просить тебя ждать.

— Хорошо.

— Но я буду надеяться.

— И я.

Он обнял меня. Плечо уже почти восстановилось, но привычка беречь его осталась у меня навсегда.

— Мы справимся? — спросил он.

— Мы же пережили фиктивные отношения, Алису, твою операцию и мой коричневый халат.

— Халат был самым страшным.

— Справимся.

В день его отъезда я приехала в аэропорт в том самом худи, он посмотрел на меня и сразу улыбнулся.

— Не вернула.

— Даже не мечтай.

— Хорошо.

Он взял мое лицо в ладони.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я.

— Скажи еще раз.

Я рассмеялась сквозь слезы.

— Ты зависим.

— Да.

— Я люблю тебя, Артем Воронцов.

Он поцеловал меня не как прощание, а как обещание, потом прошел на контроль, обернулся.

Я подняла руку, он приложил ладонь к груди, туда, где сердце.

И я поняла: да, будет трудно. Будут расстояния, созвоны, разница во времени, его тренировки, моя учеба, ссоры по видеосвязи, примирения голосовыми, встречи, которых ждешь так сильно, что дни становятся длиннее.

Но это больше не было историей про девушку, которую выбирают на время и не про спортсмена, который боится остаться без льда.

Это была история про нас.

Про заучку, которая научилась не прятаться и красавчика, который впервые захотел, чтобы его любили не за победы, а просто так, даже когда он бесит.

Через несколько минут телефон завибрировал.

Сообщение от Артема.

Артем:

Спорим, ты соскучишься первой?

Я посмотрела на экран и улыбнулась сквозь слезы.

Я:

Ты уже проиграл.

Артем:

Почему?

Я:

Потому что я уже скучаю.

Ответ пришел почти сразу.

Артем:

Тогда я тоже сдаюсь.

Я прижала телефон к груди и впервые слово «сдаюсь» не звучало как поражение, оно звучало как любовь.