Если годами внушать человеку, что он монстр,

не стоит удивляться, обнаружив однажды у него клыки.

Лена

Иду за Русланом в спальню.

Точнее, меня ЧТО-ТО тащит за ним, как на невидимом аркане. Мои ноги словно двигаются сами по себе по усыпанному осколками полу.

Туман ярости в голове потихоньку рассеивается, пульс замедляется, и я внезапно ужасаюсь тому, что только что наговорила мужу.

Господи… Я же никогда… Никогда раньше так себя не вела!

Никому зла не желала даже в мыслях, была тихой, сглаживала углы, а тут изо рта всякая чушь сыплется с такой ледяной уверенностью, будто я имею право ломать чужие судьбы.

Когда я стала такая… злая и холодная?

Или это закономерно получилось: если человеку всё время лгать, говорить, что он неадекватный, сумасшедший, то он постепенно таким и становится?

Отращивает шипы, чтобы защититься. Когти, чтобы царапаться. Жало, чтобы возвращать обидчиком боль…

Останавливаюсь в дверях спальни, зябко прижимаю к груди переплетенные руки.

Холодно… Мне снова невыносимо, до ломоты в костях холодно, хотя на улице стоит жара. Этот холод идет изнутри.

Смотрю на Руслана, сидящего на краю кровати, и понимаю: произошло что-то ужасное. Верещагин в принципе умеет держать удар. Он жесткий, пробивной мужик, которого ничем не проймешь, а тут…

Он побледнел так, что губы слились с кожей, руки трясутся, дышит тяжело и уставился в пол невидящим, стеклянным взглядом.

Осторожно спрашиваю, что случилось, и волоски на теле мгновенно встают дыбом от новостей.

На даче был пожар. Свекровь сгорела. Свекор в реанимации с тяжелыми ожогами.

В ушах начинает звенеть. Комната перед глазами кренится вбок.

С ужасом вспоминаю, как вчера, забирая Алёнку, в сердцах пожелала Александре Сергеевне сгореть вместе с дачей, клубникой и нравоучениями.

А потом перед глазами яркой вспышкой встает наша поездка в машине. И то, как я, вцепившись мужу в волосы, прокляла любовницу Руслана, пообещала лишить ее красоты, сделать уродиной.

По факту так все и вышло! На Эльвиру теперь смотреть страшно: сломанный нос, выбитые зубы, обезображенное лицо.

И вот теперь — пожар…

Получается, все, что я говорю, сбывается?! Ужас какой…

Меня начинает трясти, мозг снова погружается в какой-то кисельный морок.

Руслан смотрит затравленным взглядом и в лоб спрашивает, не я ли подожгла дом, когда забирала Алёнку.

И он прав. Господи, он абсолютно прав! Я устроила этот пожар, только не руками, не спичками, а своими словами и черными мыслями.

Проклятием, вылетевшим на пике эмоций…

Значит, я убийца?! Я убила мать своего мужа?

Отступаю на шаг. Меня душит паника.

Признаюсь в содеянном, вываливая на него этот мистический ужас, надеясь, что Верещагин поймет и мы вместе решим, что с этим делать.

Но муж только кривит губы. Мое признание не пугает его. Наоборот — бесит.

— Чушь собачья! — рявкает, резко вскакивая с кровати. Горе в глазах мгновенно сменяется привычной агрессией. — Совсем кукухой двинулась! Там наверняка проводку замкнуло. Батя говорил, что рядом со счётчиком провод искрит, а мне все некогда было посмотреть.

Он суетливо натягивает рубашку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.

— Ладно, я поехал к следователю в отдел, — бросает приказ, не глядя на меня. — А ты разбери вещи. И, Лена, я не шучу. Ещё раз взбрыкнешь, устроишь мне тут концерт с чемоданами — выкину тебя из квартиры. Поняла? Будешь по улицам шляться и ссать по подъездам, как твоя полоумная мать!

Боже… Верещагин бьет в самую больную точку. Жестоко, наотмашь.

Проходит мимо, задевая меня плечом, и через минуту хлопает входная дверь.

Я сползаю по косяку на пол, обхватываю колени.

Аленка закрылась у себя в комнате и наверняка надела наушники, как всегда делает, лишь бы не слышать нашу ругань.

Немного посидев в звенящей тишине, заставляю себя подняться. Иду на кухню. Опускаюсь на колени прямо в лужу остывшего кофе и начинаю собирать осколки тарелок.

Реву. Слезы застилают глаза, катятся по щекам, капают на битый фарфор.

Режу пальцы в кровь об острые края разбитой сахарницы, но даже не чувствую боли. Кусаю губы так, что во рту появляется солоноватый металлический привкус, лишь бы Аленка не слышала моих рыданий.

Лихорадочно думаю, что делать дальше.

Верещагин не уйдет, он ясно дал это понять. И развода не даст.

Для него я удобная прислуга, бесплатная няня и ширма идеальной семьи.

И он действительно может выгнать меня из дома, потому что наглее, жестче и банально сильнее физически.

А что могу я?

Только плакать, собирая осколки с пола и закатывать жалкие истерики, уже точно зная, что муж мне изменяет? Жить с ним под одной крышей, зная, что он спит с другой?

И бояться собственных мыслей, потому что стоит мне разозлиться на человека — и с ним происходит несчастье?

В этот момент перед глазами яркой вспышкой встаёт лицо Ирины. Полумрак ее квартиры, спина удаляющегося изнуренного старика.

И я четко, словно наяву, слышу в голове ее хриплый голос:

— Приедешь еще не раз…

Роняю окровавленный осколок на пол и нахожу единственный вариант: решаюсь отпроситься с работы и снова поехать к гадалке… за советом.

Я должна защитить себя и свою дочь…

Механически собираю дочку, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы она не увидела моего страха.

Малышка молчит. Она становится тихой и безучастной после наших ссор с Верещагиным. На мои попытки выбраться из этой «норки», только качает головой.

Господи, как же я хочу развода! Чтобы жить спокойно, только я и дочка. Не рыдать ночами в подушку и не прятать опухшие глаза от нее по утрам. Она маленькая, но все понимает…

Отвожу Аленку в детский сад, выхожу за ворота, прислоняюсь к холодному металлическому забору и достаю телефон. Звоню на работу, говорю главбуху, что приболела и прошу отгул. Обещаю выйти в субботу, у нас так можно.

Мария Федоровна без проблем отпускает, зная, что я потом отработаю с лихвой. И за себя, и за нее, и за того парня.

Лена — исполнительная лошадка, на ней все ездят. Как говорит Наташка: «Кто везет, на том и пашут». Это про меня. Стопроцентное, обидное попадание.

Так уж получилось, что с детства мама мне внушала: блага в этой жизни просто так никому не даются. Их нужно заработать, заслужить, быть хорошей, послушной девочкой, не отсвечивать и не требовать лишнего.

Вот я и научилась… работать. Много и без отдыха. Тянуть на себе быт, мужа, ребенка, отчеты.

И терпеть. Замечания, несправедливые обвинения, ложь, претензии… Стискивать зубы, глотать подступающие слезы и молчать.

Домолчалась.

А теперь вся, накопленная годами агрессия, словно прорвавшаяся плотина, вырывается пожеланиями увечий, несчастий, смерти…

Как это случилось? Неужели мой мозг и правда поражен наследственным заболеванием?!

Эта мысль бьет под дых, заставляя задыхаться. Бабушка, потом мама, теперь я… Дурная кровь.

Вдруг я просто не осознаю, что больна, хотя муж давно говорит мне об этом?

А сцена в машине, сломанный нос любовницы и пожар на даче… Может, это всё галлюцинации, бред воспаленного разума, и мне нужно не к гадалке бежать, а сдаваться психиатру?!

Все эти мысли роем жужжат в голове, пока еду в дребезжащем автобусе. Окончательно уверившись, что с миром все окей, а вот я не в порядке, со всей силы щиплю себя за руку. Прямо над запястьем.

Дергаюсь от резкой боли, на коже моментально проступает красный след.

С шумом выдыхаю и успокаиваюсь: реальность такая, какой я ее вижу. А фантазия — мой недуг, в котором меня убеждает Верещагин…

* * *

Дом Ирины в частном секторе нахожу безошибочно, будто меня снова кто-то ведёт на веревочке. Ноги в балетках легко ступают по деревянным мосткам, я будто земли под собой не чувствую.

Снова в глаза бросается выжженное под окном место. Черное, мертвое пятно посреди зеленой травы. Но я быстро отворачиваюсь: страшно смотреть в ту сторону. От этой аномалии веет могильным холодом.

И страшно открыть дверь в квартиру, где со мной что-то сделали.

А ведь я снова пришла…

Верещагин прав — я тупая дура, раз пытаюсь решить жизненные проблемы с помощью магии. Но другого выхода пока не вижу.

Захожу в подъезд, нажимаю на звонок. Внутри квартиры тихо, шагов не слышно.

Позвонить второй раз духу не хватает. Палец замирает в миллиметре от кнопки. Мне словно дают шанс передумать, развернуться и убраться отсюда подобру-поздорову.

Но когда я уже опускаю руку, готова сдаться и сбежать, щелкает замок. Дверь открывается, и на пороге появляется гадалка.

Ирина в фиолетовом шелковом халате с золотыми павлинами, с мокрыми, зачесанными назад волосами и с тканевой косметической маской на лице.

Эта белая влажная тряпка с прорезями для глаз выглядит совершенно абсурдно на ней, диссонируя с мрачной аурой дома, и заставляет меня приоткрыть рот от удивления.

Женщина осматривает меня тяжелым взглядом сквозь прорези маски и приглашает внутрь:

— Проходи давай, что застыла на пороге. Говорила же, что вернешься.

— Я только спросить… — блею тоненьким, дрожащим голосом, как овца, подготовленная на заклание.

— Все вы «только спросить». А потом аппетиты вырастают, — грубо одергивает меня Ирина и тяжелыми шагами идет по коридору в свою комнату, совершенно не сомневаясь, что я семеню за ней.

В комнате сумрачно, пахнет жженым воском и какими-то сладкими травами. На столе опять колода карт, раскинутая на черном платке с вышитыми серебром пентаграммами.

От ужаса во рту мгновенно становится сухо, язык прилипает к нёбу. Сердце готово просто сбежать из груди, пробив ребра, и передать управление кровоснабжением моему поврежденному глупостью мозгу.

Гадалка невозмутимо снимает маску, комкает ее и бросает в мусорное ведро. Размазывает по лицу остатки липкого косметического состава. Затем берет с кресла полотенце, промакивает волосы и закручивает их на макушке в небрежный пучок.

Я стою посреди комнаты и не знаю, куда себя деть. Внутри пульсирует стойкое, животное желание уйти, но ноги словно намертво приросли к полу.

— Садись давай, чего встала? Я сейчас вернусь, — бросает мне грубо и, шаркая тапочками, выходит из комнаты.

Самый подходящий момент, чтобы сбежать. В животе скручивается тугой узел паники.

Я уже спинным мозгом чувствую, что этот визит обойдется мне дорого, и далеко не в плане денег. Но так хочется все исправить…

Вернуть себе — себя. Ту обычную, безопасную Лену, от слов которой люди не горят заживо и не ломают кости.

В комнату заглядывает мужчина, которого мы видели в первый визит. Мне кажется, он еще больше постарел, глаза впали, кожа стала желтого воскового цвета.

Отшатываюсь, как от прокаженного.

— Ззздравствуйте, — заикаясь, произношу.

Он не отвечает. Исчезает так же незаметно и бесшумно, как и появился.

У меня по спине ручьем течет холодный пот.

Господи, да что тут происходит?!

Ирина возвращается с колодой карт Таро. Они старые, с потрепанными, затертыми краями, и веет от них каким-то глухим, могильным холодом, от которого по рукам бегут мурашки.

Осторожно, стараясь не скрипеть ножками, усаживаюсь на деревянный стул.

— Ну, чего спросить-то хотела? — не спускает с меня жутких, разноцветных глаз гадалка, тасуя колоду.

Громко сглатываю комок в горле.

— Что вы со мной сделали? — голос дрожит, но усилием воли заставляю себя смотреть ей в лицо. — Теперь, что бы я ни сказала, оно сбывается.

Женщина криво усмехается, обнажая желтоватые зубы.

— А ты чем-то недовольна? Обычно за такое благодарят.

Я молчу. Что-то нет желания рассыпаться в благодарностях за то, что ты стала оружием массового поражения.

Гадалка вздыхает, опускает глаза на колоду:

— Ну, во-первых, я дала тебе инструменты. Правду о муже, за которой пришла, ты узнала? Узнала. Во-вторых, как ты пользуешься этими инструментами — твое личное дело. И, в-третьих, все, что люди говорят, испытывая сильные эмоции, всегда сбывается. У кого-то раньше, у кого-то позже, но эти слова имеют невероятный заряд и летят точно в цель как стрелы.

У меня волосы на голове встают дыбом от новой информации.

— Но я не хотела никого проклинать! — вскрикиваю, отчаянно вцепляясь пальцами в край стола. — Это само как-то вышло!

Конечно, я оправдываюсь скорее перед собой, чем перед ней, пытаясь откреститься от чувства вины за смерть свекрови.

Ирина перестает тасовать карты. Руки замирают, гадалка смотрит на меня с легкой, почти материнской снисходительностью.

— Инструменты, сила — они так и работают, девочка. Достают со дна твоей души все, что ты там похоронить пыталась. На что годами закрывала глаза, прятала от себя, боясь показаться плохой. Твоя ярость просто нашла выход.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю в отчаянии, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Муж грозится выкинуть из квартиры, не хочет давать развод. Может забрать у меня дочку…

Перечисляю все свои страхи, надеясь, что она даст мне отворотное зелье. Заберет свои «инструменты» обратно. Сделает так, чтобы я снова стала безопасной.

— Ну, ты ведь уже научилась ставить людей на место, возвращать им их зло? — Ирина наклоняется ко мне над столом. — Что мешает проклясть мужа? Заставь его страдать так же, как он заставлял тебя.

От ее слов веет такой первобытной жутью, что я отшатываюсь.

— Нет! — вырывается у меня категорично.

— Почему нет? — спокойно продолжает гадалка. — Ты теперь можешь легко его извести. Только знай: ЧТО ты ему пожелаешь, ТО и на дочку твою перейдет. Кровь-то у них одна, вот и покатится проклятье по роду. Потомкам разгребать придется.

Меня словно окатывает ледяной водой.

— Нет, нет, я больше не буду никому желать зла! — с испугом отмахиваюсь, физически отталкивая даже саму мысль причинить вред своему единственному ребенку, обрушив несчастья на голову ее отца.

Пусть Руслан и сволочь, и заслужил гореть в аду, но не вместе с дочкой.

Ирина скептично выгибает нарисованную карандашом бровь:

— Ой ли, девонька! Не зарекайся. Человек слаб, а месть сладка. И за словами своими отныне следи строго. Иногда они быстрее пули убивают, а доказать ничего нельзя…

Дрожащими руками открываю сумку, достаю кошелек, кладу наличку на стол. У меня была отложена небольшая заначка на новое осеннее пальто, но теперь придется походить в старом.

Ирина снова принимаясь тасовать колоду, погрузившись в свои мрачные мысли.

Поднимаюсь со стула, но в дверях останавливаюсь.

— Извините… а что с вашим отцом? Он болеет? — задаю вопрос, который крутится на языке с самой первой минуты, как переступила порог этого дома.

Гадалка, будто очнувшись от транса, резко вскидывает голову. Ее губы сжимаются в тонкую, злую линию.

— Не отец это, — надменно чеканит. — Муж мой. А что с ним — не твоего ума дело. Впрочем, ты и сама скоро узнаешь, что «инструменты» надо кормить. Не свое же здоровье им отдавать! Вот, пока мужем питаются, а там посмотрим.

Я немею. Холодок пробегает по позвоночнику.

Этот иссохший, желтый старик, похожий на мумию… ее муж? Она скармливает его здоровье своей магии?!

— До свидания, — быстро, почти панически прощаюсь и спешу на выход, едва не споткнувшись о порог.

Вылетаю на улицу, жадно глотая свежий воздух. Голова снова кружится, но не так сильно, как в первый раз. В этот раз туман в мыслях быстро рассеивается.

Иду к остановке, сажусь в полупустой автобус. Глядя в окно на мелькающие деревья, непрерывно кручу в голове слово «инструменты».

Что она имела в виду? Какую-то способность? Потусторонние силы? Черную магию?

Я ведь не просила ничего! Только правду узнать хотела…

А получается, что я стала теперь какая-то… могущественная, что ли?

При этой безумной мысли глубоко внутри, под слоями страха и вины, вдруг чувствую горячий, обжигающий прилив сил. И жгучее, ядовитое желание наказать мужа за всё, что он сделал. За годы вранья. За унижения. За жестокие слова о моей матери.

Я могу заставить его корчиться от боли одним лишь словом.

Мои губы растягиваются в жесткой, непривычной усмешке.

Но образ Аленки, ее светлые косички и доверчивые глаза быстро перечеркивают дурные планы.

Нет. Я должна держать себя в руках. Дочке я зла не желаю.

Надо найти другой способ вышвырнуть Верещагина из своей жизни. Способ, который не покалечит моего ребенка.

Но теперь знаю одно: я больше не жертва. И плакать в подушку придется Верещагину, а не мне…