Те, кто был нам дорог, иногда возвращаются к нам в наших детях…

Лена

Олег встречает меня на перроне. Вижу его высокую фигуру в темном пальто еще из тамбура, и у меня перехватывает дыхание. Едва двери вагона с шипением разъезжаются, вылетаю наружу, бросаю чемодан прямо на заснеженный асфальт и с разбегу бросаюсь к мужу на шею.

Вцепляюсь в него мертвой хваткой и реву белугой. Прямо здесь, на виду у десятков спешащих пассажиров.

Меня трясет крупной дрожью. Невыносимо больно, дико страшно и до одури стыдно, что не послушалась мужа. Поперлась одна спасать душу, а в итоге, кажется, окончательно лишилась рассудка. Сделала себе только хуже.

Резников ничего не спрашивает. Крепко обнимает, прячет мое лицо на своей груди, гладит по дрожащей спине, словно маленького, перепуганного ребенка.

Затем мягко отстраняет, подхватывает чемодан, ведет к машине и бережно помогает сесть, включая печку на максимум.

Дома, сидя на кухне с кружкой горячего чая, рассказываю все мельчайших подробностях. Как проходила отчитка. Какой липкий ужас царил в том тесном храме. Как дергалась голова у студента в красной куртке, и как мои мышцы начали повторять этот ритм.

И про голоса в голове...

— Я читала интервью, Олег, — шепчу, глядя в чашку. — И я слышала их — голос журналистки и голос Якубовича. Прямо внутри своего черепа, понимаешь? Это не бесы, Олег. Это шизофрения.

Жду, что муж отшатнется. Посмотрит на меня как на сумасшедшую. Но Резников лишь накрывает мои дрожащие пальцы своими ладонями и уверенно произносит:

— Ничего, Лен. Мы найдем хорошего психиатра. Сейчас все лечится.

Его спокойствие немного заземляет, но настоящая встряска ждет впереди.

Утром, едва я открываю глаза и пытаюсь поднять голову от подушки, как меня резко скручивает приступ тошноты. Но она какая-то другая…

На ватных ногах плетусь на кухню. Готовлю завтрак, впихиваю в себя пару мягких кусочков омлета — и, на удивление, становится чуть легче. Желудок успокаивается. Ровно до того момента, пока Олег не открывает упаковку сыра с плесенью.

Острый, специфический запах бьет по рецепторам, как химическое оружие. Желудок делает кульбит, я судорожно зажимаю рот рукой и пулей лечу в туалет. Увы, омлет не задерживается…

Умываюсь ледяной водой, опираюсь дрожащими руками о раковину. В дверях появляется встревоженный муж.

— Лен, я постараюсь сегодня найти врача, — твердо обещает. — Так больше продолжаться не может.

Из-за его спины выглядывает Аленка. Она смотрит на меня огромными, полными тревоги глазами. Моя девочка так выросла, уже учится в школе, но из-за моих болезней она тоже постоянно находится в стрессе. Постоянно беспокоится обо мне.

От чувства вины хочется выть. Я сама не живу толком, и жизнь своих близких превратила в ад…

На работе не могу сосредоточиться. Смотрю в монитор, а цифры плывут перед глазами. Механически выдвигаю ящик стола, достаю маленький календарик женских дней и начинаю считать.

Сердце пропускает удар, в лицо бросается волна жара: у меня задержка. Почти десять дней…

Паника накрывает с головой. Посоветоваться не с кем — Наташка сейчас в декретном отпуске, ее карапузу уже три месяца. Я осталась один на один со своими страхами.

В обеденный перерыв накидываю пальто и почти бегом иду в ближайшую аптеку. Покупаю самый дорогой тест. Возвращаюсь в офис, закрываюсь в кабинке туалета.

Три минуты тянутся как три года.

Смотрю на пластиковый тест, и мир вокруг перестает существовать. Две яркие, четкие линии. Две полоски, которые повергают меня в парализующий шок.

Беременна…

Господи, мне тридцать пять лет! Мой организм истощен до предела. Я питаюсь святым духом и таблетками. Как я выношу эту беременность в таком состоянии, когда и есть-то толком не могу?..

Я же просто голодом заморю ребенка! А если я правда схожу с ума? Какие таблетки мне пропишет психиатр, и что они сделают с малышом?!

Слезы отчаяния катятся по щекам. Но сквозь эту истерику пробивается другая, кристально ясная мысль: у Резникова нет детей. Он так много делает для нас с Аленкой, так любит меня...

Будет преступлением, непростительным грехом отказаться от этого малыша. Это единственный шанс Резникова стать отцом.

И, возможно, мой последний шанс спастись…

Вечером, когда ложимся в постель, собираю всю свою смелость в кулак и рассказываю Олегу о своей беременности.

Он замирает. Секунду смотрит на меня так, будто боится поверить, а потом его лицо озаряется такой ослепительной, чистой радостью, что у меня перехватывает дыхание.

Олег предсказуемо счастлив. Крепко, но осторожно обнимает меня, покрывает лицо поцелуями.

— Леночка… Девочка моя, — шепчет, зарываясь лицом в длинные волосы. — Спасибо! Я буду заботиться о вас. Мы справимся, ты ни в чем не будешь нуждаться. Я вас никому не отдам.

Засыпаю в кольце его сильных рук. А ночью мне снится сон. Яркий, как кино на большом экране.

Снится свекор. У нас с ним всегда были очень хорошие, теплые отношения. Владимир Анатольевич, по сути, заменил мне отца, стал близким и родным человеком.

И с этим связана моя самая страшная, кровоточащая рана — ведь я считаю, что я его... убила. Моя вина перед ним безмерна.

Но во сне он стоит передо мной и улыбается. Выглядит моложе, спокойнее. На нем светло-голубая рубашка. Смотрит с невероятной нежностью — так тепло, что лед в моей груди начинает таять.

— Лена, — мягко обращается ко мне. — Назови сына моим именем.

Смотрю на него, глотая слезы облегчения.

Он не злится… Он прощает меня…

Свекор вдруг лукаво щурится, подмигивает и добавляет с усмешкой:

— И грибами не корми. Не люблю я их...

Просыпаюсь с мокрыми щеками. Рука инстинктивно ложится на плоский живот.

Страх отступил. На его место пришла уверенность: у нас будет сын. Володя.

И всё будет хорошо…