Иногда, чтобы спасти себя, нужно отправиться в путь ради спасения другого.

Лена

Всю беременность я хожу в храм. Переступаю через боль, страх, нежелание приближаться к святой обители, которое накатывает вялостью, усталостью, внезапной тяжестью в ногах. Читаю молитвы, исповедуюсь, причащаюсь — и мне становится легче. Болячки отступают на какое-то время.

На время предполагаемых родов муж берет отпуск. Олег все время рядом, наготове, пристально вглядывается в меня — не пора ли ехать в роддом.

Вечером готовлю ужин и чувствую, как что-то течет по ногам. Опускаю взгляд — и подо мной стремительно образуется лужа. Запах околоплодных вод ни с чем не перепутать.

Поддерживая рукой опустившийся живот, ковыляю в кабинет Резникова, где он сидит за ноутбуком.

— Олежа, пора. Воды отошли.

Он вскакивает со стула, подхватывает меня на руки и несет в душ. У Резникова все расписано до мелочей, что нужно делать, когда начнутся роды.

Помогает раздеться, я быстро принимаю душ, Олег уже ждет со сменой белья.

— Я позвонил врачу, нас ждут. Сумку отнес в машину.

Мы спускаемся на лифте. Чувствую схватки, морщусь от боли, Резников обнимает, целует в висок:

— Потерпи, малыш. Скоро все закончится.

Он не будет присутствовать на родах. Не хочу, чтобы видел, как мне тяжело.

Эпидуральная анестезия творит чудеса. Роды проходят почти без боли. Когда все заканчивается, приглашают папу. Акушерка передает сына в подрагивающие руки Резникова. Олег вглядывается в красное сморщенное личико, затаив дыхание.

— Мой. Сын, — хрипит от волнения.

Подходит ко мне и целует в лоб:

— Спасибо, родная! Я вас очень люблю.

С утра до вечера муж со мной в палате, а когда нас выписывают домой, все так же не отходит от своего сокровища.

Аленка улыбается, глядя на брата:

— Мам, я такая же красная была с глазами-щелочками.

— Нет, ты сразу была красавица, — глажу ее по волосам.

— Девочки, что это за странные разговоры? Наш Вовка крепыш и здоровяк, а красота — она мужчине не особо и нужна. Были бы мозги и мышцы, — одергивает нас счастливый папаша.

У меня в груди трепыхается слабая надежда, что после родов стану чувствовать себя лучше. Но пара бессонных ночей — спазмы накатывают с новой силой.

Головные боли, шея, живот, диафрагма. Будто мне дали небольшую передышку, а потом с новой силой принялись мучить.

Когда Олег выходит на работу, с малышом помогает Аленка. Дочка после школы сначала бежит в детскую. Не представляю, как бы я справлялась без нее.

Наша жизнь возвращается в прежнее русло, только теперь в ней больше забот и радости.

Еще несколько лет я страдаю от непонятных болячек. Голосов в голове больше не слышу, но тело… Оно продолжает выдавать странные реакции на стресс, физическую усталость, недосыпание и сильные эмоции.

Меняет все поездка в Дивеево…

У Наташи родился здоровый мальчик, но проблемы появились позже. Вите пять лет, а он не говорит. Врачи никакой патологии не находят, но ребенок молчит. Они с мужем немало помотались по известным педиатрам, неврологам, психологам, только результата нет.

Кто-то посоветовал Наташе свозить ребенка в Дивеево, к батюшке Серафиму Саровскому. Пусть не близкий: до Арзамаса на поезде, а там автобусом или такси. Наташа позвала меня с собой, и я согласилась.

В конце марта приезжаем утром в Дивеево и сразу идем на территорию женского монастыря. Первое, что бросается в глаза — очень много птичьих гнезд на деревьях. Вдоль ограды растут тополя, и на них гнездятся грачи и другие пернатые.

Солнышко пригревает сильнее, чем в Череповце. Территория очень ухоженная, много цветов, кустарников. Туи, словно новорожденные в пеленках, завернуты от мороза в спанбонд. Собачья будка приподнята над землей, чтобы вода не затекала. Перед входом мосточки из двух досок, а на них наброшен коврик. Из будки торчит сено. На деревьях много скворечников и монастырский сад наполнен птичьими трелями.

Все пространство утопает в незримой благодати. Ее нельзя увидеть, можно только почувствовать.

От умиления слезы текут по щекам. Мы с Наташей словно в раю: так красиво вокруг, душевно, мило, наполнено безмерной любовью и женским вниманием.

Проходим по канавке Богородицы, читая молитву Деве Марии. Затем садимся на скамейку, расстегиваем куртки. Витя играет с котенком, что развалился под кустом.

Солнышко уже высоко, становится жарко, и вдруг я вижу, как белоснежный храм словно оторвался от земли и парит в воздухе.

Задерживаю дыхание и боюсь моргнуть. Трогаю Наташу локтем.

— Наташ, ты это видишь? — шепчу едва слышно.

— Ага… Чудо?

— Чудо…

Еще пара секунд и видение исчезает.

Нас переполняет такая любовь и благодарность, что невозможно высказать эти высокие чувства. Мы только и вытираем слезы, глядя друг на друга. Слова не нужны. Они даже лишние в этом святом месте…

Возвращаемся назад, заселяемся в небольшую гостиницу. По плану поездка к святому источнику Батюшки Серафима. Достаем белые длинные рубашки себе и Вите. Голыми купаться нельзя, не принято. Едем в автобусе с другими паломниками.

Просторные купальни, а вода… ледяная. Витю просто обливаем водой, зачерпнув в ведро. А вот нам нужно спуститься по ступенькам и три раза окунуться с головой перекрестившись.

Наташа забегает, не раздумывая, набирает в грудь воздуха:

— Во имя Отца! — окунается с головой.

— И Сына! — второе погружение.

— И Святаго Духа! — крестится и еще раз ее макушка скрывается под прозрачной водой.

Быстро выскакивает, стягивает рубашку и начинает растираться полотенцем. Кожа красная, от нее даже пар слегка идет.

— Давай, Ленка! Не трусь!

— Легко тебе говорить. Знаешь, какая я мерзлячка?

Набираюсь смелости, и после пожилой женщины, спускаюсь по деревянной лесенке.

Едва нога касается воды, как на меня нападает неконтролируемый страх. В голове плывет, сердце работает на разрыв, тело сковывает судорога, ноги не двигаются. Я быстро разворачиваюсь назад, но Наташа и еще какая-то девушка не дают мне вернуться.

— Лена, окунись! Тебе нужно! — настаивает подруга.

Зубы стучат от паники, сила вопит: «Беги отсюда, дура! Сдохнешь!»

— Наташ, я не могу! У меня ребенок маленький! Если сердце остановится, он сиротой останется.

— Ничего с тобой не будет! — уже руками толкает меня Наташа.

Я вспоминаю, как мне становилось легче в церкви после причастия, когда была беременная, и снова пытаюсь спуститься.

Вода кажется ледяной. Не чувствую ног. Тело протестует. Арктический холод сковывает мышцы.

— Во имя Отца! — неподъемная рука расчерчивает крестное знамение.

Я приседаю, согнувшись вперед и опустив голову в воду. Легкие разрываются, дыхание останавливается. С трудом выныриваю.

— И Сына! — хриплю. Второе погружение дается немного легче.

— И Святого Духа! — еще одно усилие, и по телу разливается жидкий огонь. Он проникает в каждую клетку. Гонит прочь темноту и холод. Наполняет светом и благодатью.

Выползаю из купели, хватаясь руками за ступени.

— Молодец, Ленка! Ты это сделала! — хлопает меня по спине подруга.

Помогает стянуть мокрую рубашку и растереться сухим полотенцем.

Тело горит как в лихорадке. Будто меня бросили в костер. Но в то же время в голове невероятная легкость. Я кажусь себе легкой, как перышко. Подуй ветерок — и взлечу.

В гостиницу возвращаемся довольные. Витя засыпает, положив голову маме на колени. Наташа на руках несет его в номер, и даже не поднимает на ужин — ребенок спит беспробудным сном.

Мы с подругой постимся. Достаем мандарины, яблоки, хлеб, фасоль в банке, свежие огурцы и помидоры. Делаем салат.

— Лен, у меня ощущение, будто я заново родилась, — делится Наташка, поглядывая на спящего Витю.

— У меня тоже, — соглашаюсь.

— Думаешь, нам поможет? — переводит взгляд на меня, и в глазах столько боли и надежды, что невозможно сейчас убить ее скепсисом.

— Конечно, поможет, — уверенно заявляю и накрываю ее руку своей. — Если не Бог, то кто еще?..

На утренней службе мы стоим в Троицком соборе недалеко от мощей преподобного Серафима Саровского. В сумочках небольшие иконки с изображением доброго Батюшки, освященные на мощах сухарики и масло.

Вчерашняя легкость ушла, и с утра я чувствую неясную тревогу. Чем дольше идет служба, тем мне неспокойнее. Еще и странный кашель привязался: горло царапает словно стеклом, я прикрываю рот платочком и сотрясаюсь всем телом.

Когда начинают читать акафист Серафиму Саровскому, в моем животе что-то шевелится. Будто клубок червей копошится.

Этот ком начинает подниматься вверх, в груди становится тесно, я задыхаюсь. Наташка и Витя посматривают на меня с тревогой. Но на воздух не выйти, люди стоят плотно, мне не пробраться, надо терпеть.

И когда шевелящийся комок поднимается по горлу, я вижу, как изо рта вылетает серое облачко. Оно меняет свои очертания в воздухе, изображая то ли червей, то ли змей, и поднимается под купол.

Витя поднимает руку и, указывая на странное облако, четко говорит:

— Тетя Лена, смотри, у тебя дым!

Наташа склоняется над ребенком, начинает трясти его за худенькие плечики.

— Витенька, повтори, что ты сказал? — просит со слезами на глазах.

— Дым! У тети Лены изо рта дым вылетел, — удивленно восклицает Витя.

А мне хочется поднять руки-крылья и взлететь. Тело опять невесомое. По щекам льются слезы благодарности.

— Господи, спасибо Тебе! Батюшка Серафимушка, благодарю тебя! Царица Небесная, Пресвятая Богородица, славься, Милосердная! — шепчу, глядя на чудотворную икону «Умиление», где Пресвятая Божья Матерь изображена в бремени.

И Наташа плачет и двигает губами, вознося благодарственные молитвы.

Нас услышали… Нам помогли…