Зло всегда приходит по приглашению.

Даже если ты думал, что просто открыл дверь…

Лена

Я лежу на кушетке. Глаза закрыты, ловлю незнакомые ощущения. Теплые, сильные руки Георгия Андреевича скользят по спине, по шее. Он не говорит ни слова, просто вслушивается в мое тело, как музыкант слушает свой инструмент. Доктор чувствует каждую фальшивую ноту, каждый зажатый нерв, каждую струну, натянутую до предела.

— Спазмы кишечника после операции так и не прошли, верно? — не спрашивает, скорее, утверждает. — И боли в шее, и головные боли… Все это звенья одной цепи.

Молча киваю. Он и так все знает…

Врач убирает руки, и я сажусь. Пожилой мужчина смотрит на меня внимательно поверх очков, и в его добрых, умных глазах нет ни капли осуждения. Только глубокое, почти отеческое сострадание.

— Детка, а расскажи, когда это началось? Всегда есть отправная точка. Причина. И даже если ты думаешь, что ошибаешься, что тебе только кажется, то чаще всего — не кажется, а так и есть.

Его слова открывают замурованную дверь в моем сердце. И я рассказываю…

Про мучительные подозрения в изменах первого мужа. Про сомнения в себе и отчаяние, которое толкнуло поехать к гадалке. Про ритуал. Про аварию. Про пожар.

Слова сыплются из меня, как горох из дырявого мешка, — сбивчиво, лихорадочно, будто я боюсь остановиться и не выложить все до конца. Словно кто-то перевернул закупоренную бочку с гнилью прямо здесь, в этой комнате.

Когда, наконец, замолкаю, опустошенная и дрожащая, становится очень тихо. Врач протирает салфеткой очки, долго молчит, опустив глаза. А потом поднимает на меня взгляд.

— На отчитку тебе надо, девонька.

Неожиданно. Странно. Дико.

— Это бесы, — продолжает спокойно, видя мое замешательство. — Люди не верят, что они существуют. Смеются над этим. А нечистая сила так же реальна, как мы с тобой.

Та гадалка… она подселила тебе темные сущности. Назвала их красивым словом «инструменты», чтобы не пугать. Они ввели тебя в прелесть, в духовное заблуждение, показали сверхспособности. Ты ведь видела будущее, правда? Мысли людей, их болезни, сколько кому отпущено?

Ошарашенно киваю.

— Слава Богу, что ты не польстилась, — врач осеняет себя крестным знамением. — Не ухватилась за легкие деньги, не возгордилась собой, не пожелала могущества. Этим ты и сберегла свою душу.

— Но как же так? — шепчу. — Я ведь не просила… И все эти болезни…

— Господь дал нам свободу воли. Ты РАЗРЕШИЛА, — мягко объясняет. — Ты сама пришла к ней. Дала согласие притронуться к себе, а значит, на все, что она будет с тобой делать. А то, что ты болеешь, и врачи патологии не находят, — так это бесы тебя мучают. Изводят. Питаются твоим страданием. От них только Господь спасти может. Другого защитника у нас нет…

Я сижу, раздавленная этой страшной правдой. Но в глубине души знаю: он прав. Все встает на свои места. Этот ледяной холод внутри. Чувство чужого присутствия. Беспричинные приступы боли. Все это — не выдумки…

Георгий Андреевич надевает очки, берет со стола листочек для записей.

— Я тебе напишу, как к отчитке подготовиться и где ее проводят. Только никому не рассказывай, куда и зачем поедешь, иначе дороги не будет. Сразу предупреждаю, придется потрудиться, потерпеть, силу духа проявить. Твои «инструменты» начнут яростно сопротивляться. Но ты выдержишь.

Дома, рассказывая Олегу о враче и его совете, вижу непробиваемый скепсис в глазах.

Муж слушает, кивает, но я понимаю — для него это звучит как бред сумасшедшей. И мне самой страшно. Не очень верится во все это предприятие. Попахивает каким-то средневековьем. Но других вариантов просто не осталось…

— Лен, если ты считаешь, что поможет, то езжай, конечно, но может, до июня подождем? — осторожно настаивает Резников. — Я посчитал, туда на четыре дня минимум надо ехать, плюс два дня — дорога. У меня сейчас завал, никак не вырвусь, но и отпускать одну тебя не хочу.

— Олег, нет, — категорично отказываюсь медлить. — Я поеду через неделю, возьму неделю отпуска. Мне надо подготовиться, попоститься, каноны почитать. Ты же знаешь, сколько лет я мучаюсь. Больше не могу. Если есть хоть один, самый малейший шанс вернуться к нормальной жизни, я должна им воспользоваться.

— Детка, мне страшно за тебя, — обнимает и прижимает к груди.

— Мне тоже. Но просто верь в меня хоть немного, от этого я становлюсь сильнее…

* * *

…И вот я здесь. В крошечной келье монастырской гостиницы. За окном непроглядная темень и тишина. Завтра — первая отчитка.

Меня трясет от страха и сомнений. А что, если я попаду в какую-то секту? Что, если этот врач — религиозный фанатик?

Встаю, чтобы достать теплый шарф с верхней полки шкафа. Рука цепляет что-то, и вместе с шарфом на пол с сухим шелестом падает старая, пожелтевшая газета, забытая кем-то из прежних постояльцев.

Поднимаю ее, и кровь стынет в жилах. На последней странице объявления от экстрасенсов пестрят знакомыми до боли обещаниями: «Снимаю порчу», «Гадаю на Таро», «Приворот», «Снимаю венец безбрачия»…

И в моей голове одновременно проносятся две мысли.

Первая, саркастичная: «Слово ПОРЧУ надо бы выделить жирным шрифтом. И дописать: «А также навожу ее». Сколько же людей ИСПОРТИЛА эта лекарка от лукавого?»

И вторая. Тихая, ясная и успокаивающая:

«Раз эта газета лежит здесь, в этом святом месте, как напоминание о корне зла, — значит, я на верном пути»…

* * *

Зима. Четыре часа утра. Морозный воздух обжигает легкие. Нас, небольшую группу паломников, запускают на территорию монастыря через низкую, скрипучую калитку в массивной стене. Центральные ворота пока наглухо закрыты. Мир еще спит, а здесь, в этом святом месте, уже начинается битва.

Маленький древний храм на втором этаже дышит теплом, ладаном и вековой намоленностью.

Несмотря на ранний час, он уже полон людей. Тихие, сосредоточенные тени, стоящие в очередях к священникам на исповедь.

Кто-то шепчет молитвы по молитвослову, кто-то торопливо пишет свои грехи на мятом листке бумаги, боясь забыть, упустить что-то важное.

Встаю в очередь за высоким молодым человеком с копной густых кудрявых рыжих волос, одетым в кричаще-яркий красный пуховик.

Парень не может стоять на месте, постоянно пританцовывает, переступая с ноги на ногу, дергает плечами, взмахивает руками. От его беспокойной энергии, от этого красного пятна, мечущегося перед глазами, мне становится не по себе.

Какая-то иррациональная тревога заставляет сделать шаг в сторону и перейти в другую очередь. Пусть она и длиннее, зато впереди — спокойная спина пожилой женщины в простом платке.

После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.

Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.

Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.

Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.

— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.

— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.

Бабушка строго смотрит сверху:

— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!

Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.

Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.

Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.

Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.

У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.

Рядом стоящая бабушка подхватывает меня под руку и тащит к стене. Достает из сумки небольшую фляжку из белого пластика. Отвинчивает крышку-стаканчик и наливает в нее воды:

— На, выпей, святая водичка, сейчас легче станет.

Делаю несколько глотков вкусной, прохладной воды и пожар успокаивается. Разгибаюсь, не веря, что помогло.

— Ты с собой водичку носи. Набери в источнике, который в беседке, и как прихватывает, так пей.

— Спасибо, — хрипло благодарю старушку.

И в этот момент взглядом выдергиваю из толпы шокирующую картинку. Дорого одетая молодая женщина держит на руках выгибающегося, словно гусеница, мальчика. Вадим закатил глаза и вертится так, будто его жарят на сковородке. Бабушка пытается удержать ноги, которыми он пинается. Ребенок локтем заезжает бабушке в лицо, разбивая нос, и кричит грубым мужским басом:

— Пустите, твари! Убью! Всех убью!

У меня волосы на голове встают дыбом. Поворачиваюсь к старушке:

— Что с ним?

— Так бесноватый! Вишь, сколько силы в нем?

— А женщины, которые впереди кричат?

— Так то кликуши. Тоже одержимые.

Мне это слово ни о чем не говорит, и я медленно пробираюсь к выходу. Страх сковал каждую мышцу, воздуха не хватает, в храме душно от такого количества людей.

Время становится вязким, как сироп, и я не помню, сколько продолжается служба. Но мужественно стою позади толпы, читая про себя молитвы.

Перед сном вычитываю каноны, ночью почти не сплю, утром снова открываю молитвослов.

В четыре очередная ранняя исповедь, служба, после которой возвращаюсь в номер и падаю на кровать. Ноги просто не держат, в голове плотный туман, усталость такая, что глаза слипаются. Я уже не помню, когда и что ела, и ела ли вообще…

Муж звонит, но я говорю, что у меня все в порядке. Успокаиваю, как могу, хотя тревога зашкаливает. Спрашиваю, как Аленка и целую обоих.

Вечером снова в храм. Ступени на второй этаж кажутся крутыми, ноги еле поднимаются. Народу по моим наблюдениям еще больше.

С трудом протискиваюсь в середину. Кто-то в толпе сказал, что надо стоять поближе к алтарю, там святой водой брызгают, а на последние ряды она не попадает.

Сильно пахнет ладаном, душно, хочется спать. На удивление в животе спокойно, будто враг притаился и только ждет удобной минуты, чтобы напасть.

Начинается служба. Снова лай, крики, ругательства, дьявольский хохот в толпе. Рядом со мной стоит тот самый парень в красном пуховике. Наверное, студент, лицо совсем молодое. Лет двадцать, не больше.

Смотрю на старый иконостас, на древние иконы и боковым зрением вижу, как у парня начинается ритмично дергаться голова вперед и назад. Он делает движения шеей, как в индийских фильмах.

Неведомая сила берет мышцы моей шеи в тиски и так же начинает их сжимать и разжимать, повторяя движения студента.

Сердце падает в пятки. Дыхание останавливается. Ужас накрывает ледяной волной.

В панике, расталкивая людей локтями, пробираюсь к выходу. Выбегаю из храма, и не понимаю, куда мне идти. Кругом темнота, центральные ворота закрыты, в свете фонарей беснуется метель.

Сердце колотится так, что болят ребра. Я задыхаюсь, будто в воздухе нет кислорода. Бегаю вдоль ворот и не могу найти калитку. Наконец вижу, как в стороне на территорию заходит монах, и бегу туда.

И опять не понимаю, в какой стороне моя гостиница. Не помню, как называется. Такое ощущение, что я сижу в кинотеатре и смотрю фильм ужасов. Все это происходит не со мной. Просто на экране девушка, похожая на меня, а я сижу в другом месте.

— Господи, помоги! Спаси и сохрани! — шепчу помертвевшими замерзшими губами.

Сквозь пургу вижу вывеску гостиницу и устремляюсь к ней. Забегаю в номер и смотрю на себя в зеркало. Зрачки расширены, радужки почти не видно. Лицо бледное, как полотно.

Голову удерживаю на месте лишь силой воли. Если отпущу, она начнет дергаться как у того парня.

Первое, что делаю, это звоню остеопату:

— Георгий Андреевич, это Лена. Я на отчитку приехала, сегодня второй день, у меня голова начала там дергаться. И сердце стучит сильно. Такое ощущение, что сейчас разорвется. И зрачки большие. И задыхаюсь...

Врач сразу находит нужные слова:

— Лена, успокойся. У тебя просто паническая атака. С тобой ничего страшного не происходит. Выпей воды, пустырника или валерианы и ложись спать. Утром все пройдет.

Но я не верю, что все разрешится благополучно.

Звоню Резникову:

— Олег, кажется у меня паническая атака! Завтра постараюсь сесть на поезд и вернуться, но если не приеду — ищи меня здесь в психушке.

— Лен, вот говорил, что не надо одной ехать. Не выходи никуда из номера, ложись спать. Я сейчас позвоню своему коллеге, он утром посадит тебя на поезд.

Иду на ресепшен. Отдаю дежурной клочок бумаги с номером телефона. Прошу:

— Девушка, если со мной что-то случится… Я на отчитке была сейчас и плохо себя почувствовала… Позвоните, пожалуйста, моему мужу. Я тут написала номер и как зовут.

— Может, вам скорую вызвать? — испуганно вглядывается в мои расширенные зрачки администратор.

— Нет, нет, не надо. Я сейчас спать лягу. Это так, на всякий случай…

Утром просыпаюсь и скорее иду в ванную, смотрю в зеркало. Зрачки такие же большие, кожа бледная, а губы алые. Сердце бьется часто, но не так, как это было вечером.

Мне звонит незнакомый номер. Поднимаю трубку:

— Елена, доброе утро! Это Федор Шувалов, коллега вашего мужа. Олег попросил отвезти вас на вокзал и посадить на поезд, прислал мне электронный билет. Жду вас внизу.

— Хорошо, Федор, спасибо. Я сейчас соберу вещи и спущусь.

Даже не умывшись и не почистив зубы, лихорадочно бросаю вещи в раскрытый чемодан. Желание одно: скорее сбежать отсюда, вернуться домой.

Спускаюсь вниз. В фойе сидит молодой мужчина в сером пальто. Увидев меня, встает и подходит:

— Вы Лена?

— Да, это я.

— Давайте чемодан. Жду вас в машине перед входом.

Сдаю ключ той же девушке, к которой подходила вечером.

— С вами все в порядке? — спрашивает.

— Нет. Но обязательно будет… — улыбаюсь натянуто. — Спасибо вам.

Федор заносит вещи в купе, желает мне хорошо добраться.

Снимаю верхнюю одежду, достаю из сумки журнал и начинаю читать интервью с ведущим передачи «Поле чудес». В голове отчетливо звучат два голоса: журналистки, которая задает вопросы, и Леонида Якубовича.

По позвоночнику бегут ледяные мурашки. Отбрасываю журнал, как ядовитую змею.

Все, Леночка, ты реально больна… Голоса в голове — это шизофрения…