Проще поверить в то, что тебя предали ради выгоды,

чем признать, что ты сам разрушил свою жизнь.

Лена

Воздух в прихожей мгновенно становится спертым, тяжелым, густым.

Человек, которого я когда-то любила, сейчас кажется опасным незнакомцем. Сердце колотится где-то в горле, отдавая болезненной пульсацией в шею.

— Привет, — прислоняюсь к косяку, потому что ноги внезапно становятся ватными.

— Привет. Ты чего дома? — вскидывает волчий взгляд. Из-под насупленных бровей на меня смотрит загнанный, но от этого еще более агрессивный хищник.

— На больничном.

Верещагин даже не спрашивает, чем болею. В принципе, ему давно плевать на меня и мое здоровье.

Уходит в спальню, берет там из шкафа чистое полотенце и сразу идет в ванную. Хлопает дверь, щелкает задвижка, и через секунду раздается шум воды.

Стою в коридоре, обхватив себя руками, и пытаюсь унять дрожь.

Отправляюсь на кухню. Достаю из холодильника кастрюлю с супом, наливаю в тарелку и ставлю в микроволновку подогреваться.

Привычные действия отработаны до автоматизма, но сегодня они какие-то рваные, дерганые. Руки плохо не слушаются.

Мы уже чужие люди, по сути — враги по разные стороны баррикад, и стоит ли играть в дружную семью?

С другой стороны, не накормить голодного, измотанного тюрьмой человека, я не могу. Дурацкая женская программа «спаси и накорми» сидит где-то в подкорке.

Руслан возвращается минут через двадцать, когда я пью малюсенькими глотками из кружки бульон. С усилием глотаю и прислушиваюсь, не попросится ли обратно? Можно ли еще сделать глоток? Не взбунтуется ли стянутый судорогой желудок?

Он в чистой, белой футболке и домашних спортивных брюках, подбородок гладко выбрит, влажные волосы зачесаны назад.

Внешне — мой прежний муж. Внутри — бомба с часовым механизмом.

Пододвигаю к нему тарелку:

— Поешь, суп горячий, вчера варила.

Но Верещагин игнорирует мой благородный порыв. Бросает на тарелку полный брезгливости взгляд, открывает холодильник, достает батон и колбасу, отрезает два толстых куска и делает бутерброды.

Затем берет свою чашку, демонстративно выливает в раковину кипяток из чайника и наливает в него холодную воду из-под крана. Ставит греться заново.

— Зачем, я только что вскипятила? — искренне недоумеваю, глядя на этот театр абсурда.

Руслан поворачивается ко мне. Лицо искажено гримасой ненависти.

— А вдруг травануть меня решила? От тебя всего можно ожидать, — зло выплевывает муж. Слова бьют наотмашь сильнее пощечины.

Молча проглатываю оскорбление. Как всегда, впрочем. Опускаю глаза, чтобы еще больше не разозлить Верещагина.

У меня сейчас одна задача: сдержать эмоции, не дать себе сорваться, иначе могу натворить страшных дел.

Руслан садится напротив, шумно пьет чай и жадно кусает бутерброд. Смотрю на него и понимаю, что нужно попытаться хоть как-то восстановить отношения. Да, мы разводимся, но у нас общий ребенок. Лишать Аленку отца я не хочу.

— Можем завтра съездить на кладбище. Покажу, где похоронили Александру Сергеевну, — миролюбиво предлагаю.

У Верещагина кусок застревает в горле. Он давится. Глаза расширяются от ужаса и шока.

Начинает надрывно кашлять. Из глаз текут слезы. Хватается за шею, не в силах вдохнуть, и склоняется над столом, синея на глазах.

Вскакиваю, подлетаю к нему и с размаху бью ладонью между лопаток. Раз. Другой.

Не дожеванный хлеб выскакивает на стол, а Руслан делает глубокий вдох.

Несколько секунд тяжело дышит, опираясь руками о столешницу. А потом медленно, как в фильме ужасов, поворачивает голову.

Верещагин поднимает на меня красные, как у разъяренного быка глаза. Склеры с набухшей сеткой сосудов, зрачки сужены от бешенства, губы кривятся скорбным изломом.

В нем сейчас нет ничего человеческого — одна лишь слепая, безграничная ярость.

Шипит в лицо, брызгая слюной:

— Ты, сука, похоронила мою мать, даже не сказав мне об этом? Что, хотела канкан станцевать на ее могиле?!

Отшатываюсь, наталкиваясь спиной на кухонный гарнитур. Дыхание перехватывает.

— Руслан, зачем ты так? Как я могла тебе сказать, если ты был в СИЗО?!

— Скажешь, не ты ее убила? — нависает сверху, зажимая меня в угол. Его пальцы сжимаются в кулаки, кадык на шее нервно ходит вверх-вниз.

— Хватит! Я ни в чем не виновата!

— Виновата! — громыхает на всю квартиру. — Ты мать убила, отца калекой сделала! Если выживет — ему прямая дорога в дом инвалидов. А он ведь тебя любил! Больше, чем меня, родного сына!

Слезы наворачиваются на глаза при воспоминании о свекре. Владимир Анатольевич и правда относился ко мне с огромным теплом, называл дочкой, всегда заступался.

И то, что с ним произошло... это моя незаживающая рана.

Сжимаюсь в комок, обхватываю себя руками за плечи, пытаясь защититься от этого словесного расстрела, и шепчу:

— Я не хотела… Не хотела никому причинять зла…

Верещагин видит, как мне страшно и больно. Но моя мольба, моя роль жертвы только распаляет его гнев.

— Ты подлая, злая сучка, которую я вытащил из дерьма! — рычит, наступая на меня всем телом. — Отмыл, одел, накормил, в люди вывел! А ты чем мне отплатила, тварь?!

Его слова — как ледяная вода. Шок проходит. На смену страху приходит ледяное осознание реальности.

Вспоминаю, что он мне почти никто. Я без пяти минут разведенная женщина. Женщина, у которой есть сильный адвокат. Женщина, которая имеет право на свою жизнь.

Вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза защищаясь:

— Не говори так. Я сама выучилась, сама устроилась на хорошую работу. И эта квартира куплена на мои деньги, ты только немного добавил!

Руслан отшатывается, будто получил удар ножом.

На лице проступают красные пятна. С размаху ударяет кулаком в стену над моей головой.

Инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая, что следующий удар придется по моему лицу.

— Да будь проклята эта квартира! — орет, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном. — У меня теперь родительская трешка есть. А ты оставайся тут одна и сходи с ума, вспоминая о том, что натворила! Жри себя заживо!

Отворачивается и направляется прочь из кухни. Я медленно выдыхаю, сползая спиной по стенке...

Но в дверях он вдруг тормозит, будто что-то вспомнил. В его больной голове внезапно в чудовищную картину сложились пазлы.

Делает резкий разворот. Сжатые в кулаки прячет в карманы спортивных брюк.

Взгляд меняется — ярость уступает место холодному, расчетливому презрению.

— Твою же мать! — зло, с пониманием усмехается муж. — Квартира! Тебе просто была нужна квартира, а я, идиот, и не догадался! Ты все это специально подстроила!

Сука ты, Ленка! Расчетливая, лживая дрянь... Подавись этими квадратными метрами!

Качает головой и уходит, а я остаюсь сидеть на полу у стены, глотая слезы.

Обидно, что Верещагин так и не узнал меня за все годы семейной жизни…

У меня со страшной силой начинает болеть голова. Будто ее железным обручем сжимают, и невидимый палач медленно, методично закручивает вентиль.

Боль ослепляет, пульсирует в висках, отдаваясь в затылок.

С трудом поднимаюсь, опираясь на стенку. Шарю дрожащей рукой в подвесном шкафчике в поисках таблеток, роняя какие-то коробочки на столешницу. Нахожу блистер, непослушными пальцами выдавливаю на ладонь сразу две штуки. Наливаю в стакан воды, закидываю обезболивающее в рот и пытаюсь проглотить.

Но тело больше мне не подчиняется. Давлюсь, пищевод сжимается резким, болезненным спазмом, вода выплескивается обратно. Еле откашливаюсь, цепляясь побелевшими пальцами за край раковины. Слезы брызжут из глаз от удушья.

Слышу тяжелые шаги в коридоре. Он вернулся?

Ползу в спальню, чувствуя себя раздавленным насекомым. Ложусь на кровать, подтянув колени к груди, и замираю.

Наблюдаю, как Руслан собирает вещи. Выхватывает из шкафа футболки, джинсы, белье. Сваливает их в сумки, даже не удосуживаясь сложить аккуратно. Сминает, заталкивает с остервенением.

Периодически бросает на меня взгляды. Смотрит с яростью и презрением, но молчит. И этот молчаливый упрек страшнее любых криков.

Лежу на самом краешки постели и даже не дышу. Мне страшно отвернуться от мужа. Боюсь, если закрою глаза, Верещагин просто разнесет мне голову тяжелым предметом. Бронзовой статуэткой с комода или настольной лампой.

Жажда расправы горит огнем в его сумасшедших, налитых кровью глазах. В эту минуту он способен на убийство, я кожей чувствую исходящую от него угрозу.

Руслан застегивает молнию на спортивной сумке, закидывает на плечо. Секунду возвышается надо мной, тяжело дыша, словно решая: добить или оставить мучиться.

Берет вторую сумку в руку и молча исчезает из квартиры.

Грохот закрывшейся двери отдается эхом в моей раскалывающейся голове.

Хорошо бы — он исчез из моей жизни, но это только глупые мечты. Нас связывает ребенок. Лишать Аленку отца я не хочу, каким бы козлом он ни был.

Заставляю себя встать. Умываюсь ледяной водой и отправляюсь в детский сад. Каждый шаг дается с трудом, ноги ватные, асфальт под кроссовками кажется зыбучим песком.

Что-то совсем разваливаюсь… Я больше не хозяйка собственному телу, оно превратилось в моего личного врага.

Вечер проходит как в тумане. Кормлю дочку, купаю, механически читаю сказку, не понимая смысла произнесенных слов.

А ночью меня скручивает резь в животе. Такая, что скатываюсь с кровати на пол и вою в голос, кусая собственные костяшки пальцев, чтобы не разбудить дочь.

Я даже дышать не могу. Внутри будто проворачивают ржавый тесак, кромсающий кишки. Меня бросает то в жар, то в холод.

Скрючившись пополам, ползу к телефону. Звоню Наташе, задыхаясь от спазмов, прошу взять такси и срочно приехать. Мне не с кем оставить Аленку, если меня увезут. Почему-то в голове бьется только одна версия: приступ аппендицита. Перитонит. Я умираю.

У подруги появился мужчина, и она ночует у него. Наташка, святая душа, не задает лишних вопросов. Они вдвоем с Максимом приезжают на машине минут через двадцать. Помогают мне одеться и вызвать скорую. Они забирают сонную, хныкающую Аленку к себе, а меня скорая, завывая сиреной по ночным улицам, увозит в больницу.

Попадаю в дежурное хирургическое отделение. Яркий свет ламп в приемном покое режет глаза. Снова прохожу полное обследование: УЗИ, анализы, холодные пальцы врачей, мнущие мой твердый как камень живот.

Хирург хмурится и ставит диагноз: острая кишечная непроходимость. Нужна срочная операция.

Страха нет. Есть только усталость и желание, чтобы боль, наконец, прекратилась. Меня везут на каталке по длинным коридорам.

Когда в предоперационной палате делают премедикацию, реальность начинает плыть. И вдруг сквозь гул в ушах в голове отчетливо слышу голос.

Не имеющий пола, властный, пробирающий до мурашек.

— Тебе не надо делать эту операцию! Тебе не надо делать эту операцию! — крутится на репите, словно заезженная пластинка.

Пытаюсь открыть рот, крикнуть врачам, чтобы остановились. Но встать уже не могу. Руки и ноги налились свинцом и совершенно не слушаются. Глаза закатываются.

Внутренний голос предупредил, что разрежут меня зря…

И чувствую, что это правда…

Наркоз проваливает меня в густую, липкую темноту. Операция, реанимация, и утром, когда прихожу в себя в палате интенсивной терапии, с капельницей в руке и адской саднящей болью в свежем шве, ко мне подходит усталый хирург.

Он рассказывает, что ни новообразований, ни спаек в брюшной полости не обнаружено. Весь кишечник перебрали руками, буквально вывернув меня наизнанку, но ничего не нашли. Скорее всего, это был спазм сигмовидной кишки. Ничего серьезного.

Врач смотрит с сочувствием и досадой. И снова, как и невролог, советует обратиться к психотерапевту.

Моя психика сошла с ума и теперь убивает меня физически…

Я лежу, глядя в белый потолок, и по щекам текут безмолвные слезы отчаяния.

Мой живот вспорот, но то, что меня калечит, нельзя увидеть обычным зрением…

А значит, и удалить…

Как только мне разрешают взять телефон, звоню Резникову. Шелестящим, как листья на ветру, голосом сообщаю, что нахожусь в больнице. Мне невыносимо хочется, чтобы он был рядом…

Адвокат приезжает через час. Ему как-то удается обойти строгие больничные правила. Появляется на пороге палаты в идеально сидящем костюме, расфокусированным, тревожным взглядом сканирует кровать, капельницу и мое бледное лицо без кровинки.

Проходит, садится на край постели, отбрасывая все формальности, и сообщает:

— Лена, поговорил с лечащим врачом. Там никакой патологии не обнаружено.

— Я знаю, — шепчу пересохшими губами.

— Хирург считает, что это психосоматика. Нервный срыв, давший физическую реакцию.

— Это тоже знаю.

Мы оба молчим, боясь озвучить то, что висит в воздухе.

Олег осторожно, чтобы не задеть иглу катетера, берет меня за руку. Его большие, горячие пальцы переплетаются с моими, ледяными и тонкими. Большой палец мягко поглаживает костяшки.

— Что будем делать, Лен? — тихо спрашивает, глядя мне в глаза так глубоко, что достает до самой истерзанной души. — Ты же убиваешь себя.

Пожимаю плечами. Сил бороться больше нет. Я сдаюсь: будь что будет.

Я уже готова умереть, потому что так жить невыносимо.

Видя мою абсолютную покорность и беззащитность, Резников тяжело сглатывает.

Наклоняется ко мне. Ближе. Еще ближе. Его терпкий аромат окутывает, отгоняя запах больницы и лекарств.

Олег зажмуривается, словно шагая в пропасть, и нежно целует меня в сухие, потрескавшиеся губы…

Этот поцелуй не имеет ничего общего со страстью. В нем обещание защиты. Клятва, что он меня не бросит, даже если я сама от себя откажусь.

И отвечая на осторожное, бархатное касание, я впервые за эти адские недели начинаю чувствовать надежду, что все будет хорошо…

Не сейчас, но когда-нибудь…