Тело начинает кричать о помощи, когда душа сорвала голос…

Лена

После похорон свекрови подаю на развод. Бумаги, заявления, сухая юридическая процедура, которая кажется насмешкой на фоне того ада, что творится у меня внутри.

С каждым днем я чувствую себя хуже и хуже. Будто невидимый паразит высасывает из меня жизнь, оставляя лишь тонкую, хрупкую оболочку.

Мой рацион теперь — насмешка над едой. Покупаю баночки с детским питанием в супермаркете, ловлю на себе сочувствующие взгляды кассирш. Дома развожу мясное пюре теплой водой до консистенции жидкого супа и пью крошечными, мучительными глотками.

Иногда варю пустой куриный бульон. Это всё, что мой взбунтовавшийся организм согласен принять.

Я таю на глазах, одежда висит, как на вешалке, под глазами залегли фиолетовые тени.

Резников смотрит на меня с плохо скрываемым сочувствием, но молчит. Больше не предлагает психотерапевта. Боится. Чувствует, что стою на самом краю, и одно неверное слово может заставить меня оборвать нашу хрупкую связь.

А он мне нужен. Отчаянно. Как воздух.

Только рядом с ним, с этим большим, сильным, уверенным в себе мужчиной, шторм в моей душе немного утихает.

Чувствую себя... в безопасности. Иллюзорной, временной, но такой необходимой.

И нет, я давно не обманываюсь. Замечаю на себе жадные, голодные взгляды, когда он думает, что не вижу. В темном отражении вечернего окна, в салонном зеркале заднего вида. Он смотрит на меня так, будто хочет не то съесть, не то спасти.

Понимаю, что нравлюсь господину адвокату. Безнадежно, неправильно, не вовремя. Между нами то и дело пробегают электрические разряды, когда нечаянно касаемся друг друга руками, передавая пакеты или помогая Аленке одеться.

Его присутствие в нашей с дочкой жизни стало привычным ритуалом. Он забирает меня с работы, потом мы заезжаем в детский сад за Аленкой, и отправляемся к нам домой.

Припарковавшись у подъезда, Олег достает из багажника черного внедорожника бумажные пакеты с продуктами и очередную куклу или мягкую игрушку для дочки.

Алена не избалована игрушками и всякий раз млеет от восторга, прижимая к себе нового друга.

За ужином Резников снова и снова пытается меня накормить. Заговаривает зубы, с блеском в глазах рассказывая об интересных случаях из своей адвокатской практики. Разумеется, не называя имен.

Я слушаю, отвлекаюсь, и даже удается проглотить два-три кусочка какого-нибудь нежного паштета или протертого супа из ресторана, который он привозит с собой.

А потом желудок сжимается в ледяной кулак, и я бегу в туалет, где тело с жестокой неотвратимостью выталкивает все съеденное назад.

Вот и сегодня все повторяется.

Олег знает, что я не беременна. Меня обследовали вдоль и поперек. Все анализы кричат, что я здорова, как космонавт.

Здорова.

Какая ирония...

В десять укладываю Аленку спать, целую в теплый лобик и возвращаюсь на кухню. Резников так и стоит около окна. Смотрит на россыпь огней ночного города.

Его профиль в полумраке кажется высеченным из камня. Взгляд хмурый, тяжелый, и в нем плещется какая-то всепоглощающая тоска.

Оборачивается на звук, делает шаг ко мне и берет в кокон сильных рук. Прижимает к себе так бережно, словно я фарфоровая, и начинает целовать.

Осторожно, пробуя губами мои губы, потом настойчивее, глубже.

Закрываю глаза, отдаваясь этой ласке без остатка. С наслаждением вдыхаю аромат мужчины — терпкая, дорогая туалетная вода, смешанная с неповторимым, чуть пряным запахом его кожи. Запах силы и уверенности.

Олег скользит ладонями по моей спине, опускается ниже, властно сжимает ягодицы. Прижимается ко мне еще плотнее, и я чувствую сквозь тонкую ткань брюк каменную твердость.

Резников тихо, по-звериному рычит в губы, и у меня в животе, среди раскуроченных неведомой силой внутренностей, вдруг робко начинают порхать бабочки.

Первое живое чувство за последние недели…

— Пойдем в спальню, — шепчу, сама не веря своей смелости, и тяну мужчину за руку.

Он замирает. Мгновение смотрит на меня горящим взглядом, а потом отстраняется, разрывая объятия.

— Нет, Лена. Я тебя хочу. До сумасшествия. Но не сейчас и не здесь, — хрипит и поправляет брюки.

Вспыхиваю, краска заливает щеки. Стыд. Горячий, липкий, унизительный.

Нас с Русланом еще даже не развели, а я уже готова отдаться другому мужчине на нашей супружеской постели. Чувствую себя грязной шлюхой.

— Извини, — роняю едва слышно и глядя в пол.

— Это ты извини меня. — Олег проводит рукой по лицу, словно стирая с него остатки желания. — Я ведь, собственно, с новостями приехал.

Напрягаюсь, предчувствуя неприятности.

— Грабителей банка нашли, — выкладывает информацию деловым тоном. — Один из нападавших начал сотрудничать со следствием. Рассказал, что информацию о поступлении крупной суммы они получили от девушки-операционистки, Галины Широких. Она встречалась с одним из преступников. Галина рассказала и про охрану, и про время обеда, когда в отделении меньше всего сотрудников.

Олег делает паузу, глядя мне в глаза.

— Мешки с деньгами было тяжело тащить, когда убегали. Поэтому один просто закинули в первую попавшуюся машину с открытым окном. Завтра или послезавтра Руслана освободят, и он вернется домой.

Мир перед глазами рассыпается на атомы. Отшатываюсь, будто меня ударили под дых.

Воздуха не хватает. Сердце выпрыгивает из груди и бьется где-то в горле, как сумасшедший теннисный мячик.

— Домой? — переспрашиваю, срываясь на сиплый шепот. — В эту квартиру?

Смотрю на него с отчаянной надеждой, что он сейчас рассмеется и скажет, что это жестокая шутка.

Но адвокат серьезен как никогда.

— Да. Поэтому завтра ты соберешь вещи, и вы с Аленкой переедете ко мне, — не терпящим возражений тоном заявляет Олег.

— Нет! — мотаю головой, демонстрируя несогласие. — Я не хочу тебя стеснять. И эта квартира куплена на мои деньги, почему я должна оставлять ее Верещагину?

Резников раздраженно проводит рукой по волосам, подбирая слова помягче, хотя я вижу, как ему хочется ругнуться.

— Лена, иск о разделе имущества мы подадим позже. Не будь ребенком! На следующей неделе у тебя заседание по делу Эльвиры. Нам нужно сначала выиграть этот процесс.

Скрещиваю руки на груди, принимая защитную позу. Униженная, отвергнутая и теперь еще и гонимая из собственного дома.

Упрямство — это все, что у меня осталось…

— Хорошо, — цежу сквозь зубы. — Но к тебе я не поеду.

На лице мужчины проступает холодное раздражение.

— Как знаешь, — бросает напоследок, разворачивается и идет к выходу.

Через пару секунд хлопает входная дверь.

Остаюсь одна посреди кухни. И мне кажется, что я только что своими руками разорвала тонкую нить, возникшую между нами.

Единственную нить, которая держала меня на плаву в этом ледяном океане отчаяния…

Стресс не проходит бесследно. Он копится, уплотняется где-то между лопаток, а потом выстреливает в самый неподходящий момент.

После сообщения Резникова к моим проблемам со здоровьем присоединяется еще одна: начинают болеть голова и шея. Так, что при поворотах звездочки вспыхивают в глазах.

Боль накатывает пульсирующими волнами, словно невидимая рука сжимает позвонки, наказывая за ту слабость, которую я позволила себе вчера на кухне.

И за тот страх, что сковал меня от новости о возвращении мужа…

Глотаю обезболивающие таблетки горстями, но они приносят лишь кратковременное облегчение. В поликлинике, куда еле дотаскиваю себя утром, мрачный невролог ставит обострение шейного остеохондроза, выписывает уколы, жесткий воротник Шанца, дает больничный.

Этот воротник теперь как ошейник, напоминающий о том, что я загнана в угол.

В полицию идем вместе с адвокатом. Резников холоден. Тот самый мужчина, который прижимал меня к себе и хрипло дышал в губы, надел непробиваемую броню. Держится отстраненно, снова переходит на вы и напоминает:

— Елена, запомните: что бы ни сказала Эльвира, вы должны стоять на своем. Никаких эмоций, никаких оправданий. Только то, что уже говорили.

— Да, да, я помню, — торопливо киваю, и от этого движения шею простреливает новой вспышкой боли.

Иду по коридору отделения и меня пошатывает. В животе опять комок, тошнит. Глотаю слюну, чтобы удержать в желудке утреннюю чашку чая. Я не могу позволить себе расклеиться прямо здесь.

Входим в тесный кабинет. Следователь — мужчина лет сорока, серьезный и дотошный, с блестящей лысиной на голове и цепким, колючим взглядом.

Смотрит укоризненно, словно я уже осуждена и приговор подписан. Сухим, протокольным тоном сообщает, что у пострадавшей переломы обеих ног, сотрясение мозга, ушибы мягких тканей. Новые травмы наложились на уже имеющиеся, и Лутова может остаться инвалидом.

Слова падают на меня, как тяжелые камни, и прибивают намертво к жесткому стулу.

Боже мой, звучит так, будто я сбросила ее с крыши небоскреба, а не просто пыталась закрыть дверь собственной квартиры.

— Эльвира Лутова утверждает, что вы толкнули ее намеренно, — сообщает следователь, сверля меня взглядом. — Из ревности и личной неприязни.

— Нет, это несчастный случай, — голос слегка дрожит, но заставляю себя смотреть в глаза представителя закона. Воздуха катастрофически не хватает. — Эльвира пыталась проникнуть в квартиру, а я держала дверь и не пускала ее. За дверью плакала дочка, не понимая, что происходит. Мы боролись, Лутова оступилась и упала. Я ее не толкала!

— Потерпевшая говорит, что никакой борьбы не было, — равнодушно парирует следователь, перекладывая бумажки на столе. — Она пришла к вам, чтобы узнать, где находится ваш супруг. Просто спросить. А вы ее столкнули с лестницы.

Краснею от такой наглости. Ушам своим не верю. Любовница мужа просто не имеет совести. Врет, как дышит!

Пришла «просто спросить», выламывая дверь с грацией бешеного носорога?! Гнев внезапно пересиливает тошноту.

Да как она смеет?!

Открываю рот, чтобы высказать все, что думаю об этой дряни, но меня опережает суровый голос адвоката:

— Моя подзащитная уже рассказала, как все было, — властно вмешивается Резников, подаваясь вперед. Его фигура заслоняет меня, создавая невидимый щит. — Думаю, смысла нет третий раз повторять одно и то же. У следствия есть доказательства обратного, кроме голословных обвинений заинтересованного лица? Нет.

Следователь недовольно зыркает на моего защитника, поджимает губы, а потом задает еще несколько незначительных, формальных вопросов и, наконец, отпускает нас.

Подписываю бумаги непослушными пальцами и спешно покидаю кабинет. Олег идет сзади, его тяжелые шаги — единственное, что не дает мне сорваться на бег.

Мы выходим на улицу. Машина нагрелась на солнце, пока стояла, превратившись в настоящую сауну. Сажусь на пассажирское сиденье и, задыхаясь от духоты и нервного перенапряжения, расстегиваю верхние пуговицы блузки, чтобы было легче дышать.

Краем глаза замечаю, как взгляд Олега на долю секунды задерживается на полоске обнаженной кожи у моих ключиц. Челюсти сжимаются. Но он тут же отворачивается, заводит мотор и врубает кондиционер на максимум.

Мы выезжаем на дорогу, и Резников заполняет неловкую паузу:

— Как дела на работе? Как дочь? — тон светский.

У Олега отлично получается изображать идеально вежливого незнакомца.

— С Аленкой все в порядке, а я на больничном, — отвечаю, глядя в окно на мелькающие деревья.

— Простудились? — спрашивает с тревогой и пристально вглядывается в меня, на миг забывая про дорогу. Металлическая броня дает крошечную трещину.

— Нет, обострение шейного остеохондроза, ерунда, — успокаиваю Резникова, натягивая на лицо фальшивую улыбку.

Я не буду давить на жалость. Я справлюсь сама.

— Лекарства нужны? Какая-то помощь? — пальцы мужчины до белых костяшек сжимают оплетку руля.

— Нет, нет, спасибо. Вы и так много для нас делаете, — ставлю точку. Показываю ту самую границу, которую он вчера возвел между нами.

Домой он меня не провожает, высаживает у подъезда, сославшись на срочные дела.

В квартире тихо. Аленка в садике, и у меня есть пара часов, чтобы прийти в себя.

Переодеваюсь и очень медленно, морщась от каждого движения, делаю упражнения для шеи, сидя на коврике в гостиной.

Вдох. Поворот. Выдох.

И вдруг сквозь шум крови в ушах слышу, как щелкает замок, а затем раздается звон ключей.

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться.

Встаю на ватных ногах, игнорируя прострел в шее. Иду на звук, цепляясь рукой за стену.

Выхожу в прихожую.

Обросший, со впалыми щеками, в мятой и грязной одежде Верещагин стягивает с ног стоптанные кроссовки.

От него исходит кислый запах немытого тела, табака и какой-то казенной безнадеги.

Руслан поднимает на меня мутный взгляд.

— Ну привет, жена, — хрипло бросает Верещагин, кривя губы в подобии улыбки. — Не ждала?

Вот и закончилась моя относительно спокойная жизнь…

В глазах мужа столько ненависти, что по спине бегут мурашки. Может и надо было переехать к Олегу.

Но что уж теперь…