Иногда, чтобы спасти человека от иллюзий, нужно сделать ему больно

Олег Резников

Дина… Что мне делать с этой влюбленной по уши дурочкой?..

Потираю двумя пальцами переносицу, глядя поверх монитора на свою помощницу, которая возится у кофемашины. Она продолжает смотреть на меня взглядом побитой собаки, заглядывать в рот и ловить каждое слово.

Раньше была бойкая, пышущая здоровьем хохотушка, с которой было легко и комфортно работать. Идеальный винтик в механизме моей конторы. А теперь… теперь это ходячая катастрофа.

Казалось, я уже дал понять, что у нас ничего не выйдет. Максимально корректно, но твердо очертил границы. Но помощница вдруг решила похудеть.

Вбила себе в голову какую-то дичь. Дина считает, что меня отталкивает ее лишний вес. Что если она втиснется в размер S, я тут же паду к ее ногам.

Если бы все было так просто…

Господи, если бы проблема была в чьих-то лишних килограммах…

У меня перед глазами постоянно стоит исхудавшая Ленка. На больничной койке, бледная до синевы, прозрачная. Эта недолюбленная, потерянная девочка, которую бросает из одной лужи в другую, как ветер гонит осенний лист.

До сих пор чувствую на губах вкус ее высохших, потрескавшихся губ и соленую горечь слез.

Она тает на глазах. Чувство вины сжирает ее заживо, а я ничем не могу помочь.

Я, привыкший с холодным расчетом решать любые, даже самые безнадежные проблемы, тут абсолютно бессилен. Пойти на прием к психологу или психотерапевту отказывается напрочь.

А тут еще эта… мученица.

Возвращаюсь к себе и понимаю, что пора заканчивать этот цирк. Вызываю помощницу, прошу принести кофе и дело нового клиента.

Сегодня Дина пришла на работу в блузке с корсетом и юбке. Так затянула по бокам шнуровку, что дышит через раз. Лицо приобрело землистый оттенок. На обед не ходит. Видел, что приносит с собой морковь и огурцы в пластиковом контейнере. Грызет, когда совсем невмоготу становится, чтобы утолить голод.

Крольчиха безголовая…

Откидываюсь на спинку кожаного кресла и массирую виски. Что вообще происходит? Почему женщины рядом со мной сходят с ума? Одна режет себя без ножа из-за ублюдка-мужа, другая морит себя голодом из-за надуманной влюбленности.

Дина заходит в кабинет, ставит на стол чашку моего любимого эспрессо и приносит папку по делу нового клиента. Бегло просматриваю выполненные задания. Сделано, как всегда, безупречно, но почерк на стикерах дрожит — у девчонки явно нет сил нормально работать.

— Дин, нам надо поговорить, — произношу спокойно, откладывая бумаги в сторону.

— Слушаю, Олег Александрович, — вытягивается по струнке, нервно теребя завязку на корсете.

— Я вижу, что ты сидишь на какой-то странной диете. Под глазами синяки, лицо бледное, на кофе и печенье смотришь алчно. Давай ты уже прекратишь заниматься глупостями? — предлагаю миролюбиво.

— Этот вовсе не глупости. Я хочу похудеть, — голос звенит от упрямства и задетой гордости.

— Похудеть или сыграть в ящик? Где я еще найду такую уникальную помощницу? В общем, у меня есть знакомый диетолог. Решила заняться здоровьем — сходи к специалисту. Сдай анализы, пусть подберут нормальный рацион. Все расходы я оплачу.

— Нет, спасибо, я сама, — вздергивает подбородок.

— Сама ты только угробить себя можешь. Я юрист, Дина, и знаю, чем заканчивается любая самодеятельность.

— Хорошо, как скажете, — обиженно надувает губы и отворачивается.

Смотрю на нее и понимаю: полумеры здесь не сработают. Она продолжит голодать назло себе и мне. Надо резать по живому, иначе этот абсурд не остановить.

— И, Дина… у меня есть девушка. Любимая девушка. Возможно, я на ней даже женюсь, хотя об этом пока речи не идет.

Да, приходится резать по живому, иначе никак.

Дина еще больше бледнеет, губы начинают дрожать, на глаза наворачиваются слезы. Весь ее хрупкий карточный домик из надежд рушится прямо здесь, на ковре моего кабинета.

Поднимаюсь с кресла, шагаю к ней, прижимаю девушку к груди и начинаю гладить по волосам успокаивая. Чисто по-отечески. Без грамма подтекста.

— Все, все, все! Хватит! Ты напридумывала себе того, чего нет. Я не принц, и скорее отрицательный герой. Сложный, жесткий, со своими тараканами в голове. Найдешь себе нормального парня. Ровесника, с которым будет легко и весело.

— Я не хочу парня… Мне вы нужны…. — с надрывом сообщает помощница, цепляясь пальцами за лацканы моего пиджака, и всхлипывает.

— Дина, стоп! — понимаю, что ласковый тон только подтолкнет ее к истерике, и быстро меняю тактику. Отстраняю от себя, беру за плечи. Добавляю с голос металла: — Если ты и дальше будешь по мне вздыхать, нам придется расстаться. Навсегда.

Угроза увольнения действует как ледяной душ. Девушка замирает. Судорожно сглатывает. Поднимает заплаканное лицо, смотрит в глаза с детской, трогательной обидой:

— А говорили, что я уникальная. Врали?

— Уникальная. Такой больше нет, — развожу руками. — Но придется взять похуже и смириться с ее несовершенством.

Девчонка слабо шмыгает носом и, наконец, улыбается, а у меня словно камень с груди падает. Слава богу, рассудок победил гормоны.

— Мир? — взываю к благоразумию, протягивая ладонь.

— Мир! С вас коробка рафаэлок, — вытирает размазавшуюся тушь Дина, отвечая на рукопожатие.

— Заметано! Куплю самую большую.

Она поправляет свой дурацкий корсет и направляется к двери. Мысленно выдыхаю, сажусь и возвращаюсь к документам.

Уже стоя в дверях Дина оборачивается:

— Я забыла сказать, что звонил ваш знакомый Сергунин. Сказал, что заседание по делу Верещагиной назначено через неделю.

Вся моя легкость улетучивается в один миг. Ослабляя галстук, чтобы восстановить дыхание.

— Хорошо, она пока в больнице. Заявим на процессе ходатайство о переносе даты заседания. Когда я должен быть в суде?..

Заседание переносят на три недели. Словно дают нам крошечную передышку перед решающим боем.

Когда Лену выписывают из больницы, я даже не спрашиваю ее мнения. Просто привожу квартиру, жду, пока соберет вещи, и забираю их вместе с дочкой к себе.

Не могу понять, откуда во мне, циничном адвокате, привыкшем мерить все категориями выгоды и логики, неудержимая тяга защищать эту хрупкую женщину и ее ребенка.

Маниакальное желание утащить к себе в берлогу, запечатать, закрыть на все замки и спрятать от всего мира. От бывшего мужа-ублюдка, от судов, от следователей, от ее собственных демонов…

При этом не скажу, что испытываю дикое желание затащить ее в койку. Точнее, хочу, конечно. До зубовного скрежета, до сбитого дыхания. Но сначала…

Сначала вылечить, решить проблемы со здоровьем. А пока мне страшно ее трогать. Кажется: обними чуть посильнее — и в ней что-то сломается. Она сейчас похожа на хрустальную статуэтку, по которой пошла сеть невидимых трещин. Ни к одной женщине я не испытывал столь противоречивых чувств: первобытного желания и благоговейного трепета.

Время идет, а ситуация только ухудшается. Лена по-прежнему не может ничего есть. Ее желудок отторгает любую твердую пищу. Я методично, с упорством маньяка, скупаю в супермаркетах маленькие баночки. Покупаю детское питание — яблочное, мясное, овощное пюре. Она пьет воду, сладкий чай, через силу глотает полезную кашицу, но это не спасает.

Похудела так, что ребра можно пересчитать. Ветром уже качает. Когда выходит из душа, завернутая в махровое полотенце, у меня сжимается сердце — острые ключицы, впалый живот, тонкие запястья.

Головные боли тоже не проходят, мучают ее круглосуточно. Под глазами залегли темные синяки, кожа стала белая, почти прозрачная, с просвечивающей сеткой голубых венок.

Поднимаю на уши всех знакомых врачей. Нахожу светило медицины, лучшего специалиста по головной боли в институте имени Бурденко. Мы собираем вещи и летим на обследование в Санкт-Петербург. Аленку оставляем с ее верной подругой Натальей, чтобы не таскать ребенка по клиникам.

И начинается ад. Бесконечные белые коридоры, гул аппаратов, запахи стерильности. МРТ, КТ, ЭЭГ, десятки пробирок с анализами.

Я оплачиваю исследования, требую консилиумов, но результат вводит в ступор. У Лены ничего серьезного не находят. Ни опухолей, ни аневризм, ни органических поражений. Ставят диагноз: «головная боль напряжения». Врачи с умным видом объясняют симптом жесточайшими спазмами мышц головы и шеи.

Тело Лены зажато в тиски постоянного стресса. Спазмы кишечника, пищевода и диафрагмы вызывают проблемы с ЖКТ. Ее организм физически блокирует все функции, пытаясь защититься от реальности.

И каждый из спецов заканчивает прием одной и той же фразой: советуют посетить психотерапевта.

Срочно. Иначе все может закончиться плачевно…

Но при одном упоминании врачей этого профиля Лена прячет от меня глаза, сжимается в комок и категорически не соглашается пойти к мозгоправу.

Я знаю историю ее бабушки и матери, сестра рассказывала. Знаю про их проблемы с психикой. И понимаю, что Верещагина до одури боится диагноза. Боится, что ее признают невменяемой, запрут в клинике и отберут Аленку.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и изможденность, меня все сильнее к ней тянет. Навязчивое желание преследует и днем, и ночью.

И в один из вечеров, в нашей питерской гостинице, за окном хлещет дождь, а в номере царит полумрак. Лена, уставшая после очередного бессмысленного визита к врачу, лежит в кровати поверх одеяла и пустым, стеклянным взглядом смотрит в потолок. По ее щекам непрерывными струйками бегут слезы отчаяния.

Беззвучные и оттого самые страшные…

Моя выдержка лопается, как натянутая до предела струна. Сжимаю челюсти, подхожу к кровати, сажусь на край, беру это щуплое тельце в охапку и крепко прижимаю к себе.

Девчонка легкая как перышко. Глажу по светлым волосам, целую острые плечи, пульсирующую венку на шее, чувствуя вкус ее соленых слез. И горячо шепчу в ухо, уговариваю:

— Лен, все будет нормально. Мы справимся. Вот увидишь. Ты будешь абсолютно здорова. Я вытащу тебя, слышишь?

— Уже не верю, Олег, — шепчет сорванным голосом, утыкаясь мне в грудь. Тонкие пальцы слабо комкают мою рубашку. — Я умираю...

— Зря, — рычу, отказываясь даже слышать этот бред. Поднимаю лицо за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты мне еще сына родишь, вот увидишь.

Мои слова бьют ее током. Лена вздрагивает. Поднимает взгляд, в котором сквозь пелену слез вдруг вспыхивает, теплится робкий огонек надежды.

Жизнь…

В ней просыпается жизнь…

И она сама, первая, неуверенно тянется ко мне губами.

Эта робкая ласка срывает с меня все тормоза. Набрасываюсь на девушку с такой страстью, что зубы щелкают. Лена тихо выдыхает мне в рот, цепляется тонкими пальцами за плечи и с неожиданной, отчаянной готовностью отвечает.

Меня ведет. Ведет от запаха, в котором смешались больничная стерильность и аромат сладкой ванили. От шелковых светлых волос, путающихся в моих пальцах. От горячей, бархатной кожи.

Руки скользят по ее спине, сминая тонкую ткань футболки. Стягиваю одежду через голову, отбрасываю в сторону. Лена вздрагивает от прохладного воздуха, но не отстраняется. Напротив, прижимается ко мне ближе, жаждет физического тепла.

Покрываю поцелуями ее шею, ключицы, каждый выступающий позвонок, словно хочу губами стереть всю боль, что сковала измученное тело.

Мои пальцы скользят по ребрам — слишком острым, слишком хрупким. Но в эту минуту я не чувствую страха. Только нежность, граничащую с сумасшествием, и дикую потребность передать ей свою силу.

Лена судорожно выдыхает, когда я одним резким движением избавляюсь от собственной рубашки, отбрасывая куда-то в темноту номера.

Кожа к коже.

Ледяные, подрагивающие ладони ложатся на мою горячую грудь, нерешительно скользят по мышцам. Каждое прикосновение обжигает, оставляет ожоги не только на коже, но и на сердце.

Осторожно опрокидываю ее на подушки, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Заглядываю в лицо.

В глазах больше нет той стеклянной, мертвой пустоты. Там бушует темный, глубокий омут, в котором просыпается женщина.

— Моя, — хрипло выдыхаю, и в горле рождается звериный рык.

Впиваюсь в губы, жадно, глубоко, словно пытаюсь вдохнуть в нее саму жизнь.

Лена отвечает с отчаянной смелостью утопающего, который наконец нащупал твердую землю. Обхватывает меня за шею, притягивая к себе так сильно, как только позволяют слабые руки.

Быстро избавляю нас от остатков одежды. Джинсы и белье летят на пол. Я ни на секунду не разрываю наш поцелуй, боясь, что если отпущу, она снова провалится в свою темную бездну.

Глажу бедра, талию, грудь. Мои прикосновения властные, мужские, наполненные страстью. Ее тело отзывается. Оно больше не зажато в ледяном спазме страха.

Лена выгибается навстречу, горячая, живая, и тихо, сладко постанывает мне в губы. Этот звук срывает последние предохранители в голове.

Накрываю ее собой. Медленно, давая ей время привыкнуть ко мне, к моему весу и напору. Лена распахивает глаза — огромные, потемневшие от желания — и коротко, прерывисто выдыхает, когда мы становимся единым целым.

Кровать скрипит, за окном яростно бьет по стеклам питерский дождь, а в полумраке номера существует только жар наших скользящих друг по другу тел и сбивчивое дыхание на двоих.

Целую мокрые от пота виски, прикусываю мочку уха, шепчу какие-то безумные, бессвязные слова, которых сам от себя не ожидал.

Когда нас накрывает, Лена вскрикивает, до боли сжимая меня в объятиях, и ее тело бьется в моих руках в сладкой, освобождающей судороге.

Глухо рычу, сгорая в ее огне, отдавая себя без остатка, словно с этим импульсом передаю ей весь запас своих жизненных сил.

Тишина возвращается в комнату не сразу. Тяжело дышу, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи и вдыхая запах ванили и разгоряченной женской кожи.

Осторожно скатываюсь на бок, чтобы не давить на нее, но не отпускаю. Притягиваю Лену вплотную к себе, укрывая нас одеялом.

Она доверчиво кладет голову мне на грудь. Пальцами перебираю влажные пряди ее светлых волос. И вдруг понимаю: она расслаблена. Впервые за все это время ее мышцы не натянуты, как стальные тросы. В ней нет привычной дрожи.

Через десять минут ее дыхание становится глубоким и ровным. Лена засыпает. Без снотворного. Без обезболивающих. Настоящим, здоровым сном.

Смотрю в темный потолок гостиничного номера, слушая шум дождя и крепче прижимая хрупкое сокровище.

Рисую в голове картинку: беременная Лена с распущенными волосами и в голубом сарафане идет по цветущему лугу в букетом ромашек в руках.

И верю: так будет.

Костьми лягу, мир переверну, но сделаю свою девочку здоровой и счастливой!