Жалость — удел слабых.

Сильные просто приходят и молча забирают твои проблемы себе…

Олег Резников

Сбрасываю вызов. Романтический флер вечера слетает с меня мгновенно, как дешевая шелуха. Внутри с привычным, сухим щелчком переключается тумблер, переводя организм в режим максимальной мобилизации.

Эмоции — за борт. Планы на ночь — туда же.

Сейчас есть только голая, прагматичная задача — спасти человека.

Быстро листаю контакты в телефоне, нахожу нужный и поворачиваюсь к своей спутнице.

— Записывай номер, — командую, не оставляя пространства для дискуссий.

Карина удивленно хлопает длинными ресницами, пухлые губы приоткрываются.

— Какой номер?

— Моего автослесаря Тимура, — четко выговариваю каждое слово, чтобы дошло с первого раза. — Сейчас я тебя высажу, позвонишь ему и скажешь, что от Олега Резникова. Объяснишь ситуацию с машиной, попросишь забрать тебя. Он приедет, все сделает. Скажешь, чтобы счет выставил мне, я оплачу.

— Но… Олег! Мы же хотели… — девица пытается изобразить возмущение, капризно изгибая бровь. Бесцеремонно обрываю на полуслове.

— Карина, мне срочно нужно уехать по делу. Сколько я там пробуду — неизвестно. Тимур тебе поможет.

Передаю ключи опешившей девушке, резко выворачиваю руль и с визгом торможу прямо на автобусной остановке.

— Всё, давай! До встречи!

Фигуристая куколка нехотя вылезает из салона, гневно цокая каблуками и бормоча что-то про испорченный вечер, а я с силой давлю по газам. Шины вгрызаются в асфальт, машина срывается с места, в ушах раздается рев двигателя.

Бросил девушку. Вечером. Одну.

Да, я мудак, будем называть вещи своими именами. Но, думаю, эта девушка не пропадет. И платить за шиномонтаж мне в итоге не придется, потому что автомеханик Тимур патологически падок на таких вот длинноногих красоток с надутыми губками.

Сам все сделает в лучшем виде, а Карина расплатится натурой. Ей наверняка не привыкать…

Торможу у нужного дома так резко, что машину ведет юзом. Выскакиваю из салона, на ходу ставлю на сигналку. Дверь в подъезд распахнута настежь.

Влетаю внутрь. Лифт даже не жду — это для слабаков и тех, у кого есть лишнее время.

Перепрыгивая через две ступеньки, взлетаю по лестнице, чувствуя, как разгоняется в венах адреналин. Второй этаж. Третий. Четвертый.

На площадке между четвертым и пятым этажами резко торможу.

Картина маслом: на грязном бетоне лежит распластанное женское тело.

Длинные темные волосы разметались в стороны. Лицо мертвенно-бледное, перепачкано в крови. На носу гипсовая повязка, на правой руке тоже гипс, а ноги вывернуты под неестественным углом.

Резко вскидываю голову.

На верхней ступеньке лестничного пролета сидит светловолосая девушка. Крепко прижимает к себе кроху с хвостиками, баюкая ее на коленях, и безостановочно гладит малышку по волосам дрожащей рукой.

Лена смотрит на меня сверху вниз. Глаза огромные, распахнутые, цвета штормового моря. В них дикий испуг и безысходность. У меня от этой картинки внутри что-то болезненно сжимается.

Хрупкая. Растерянная. Загнанная в угол.

Первобытный, глухой инстинкт альфа-самца бьет по нервам: до одури хочется шагнуть вперед, закрыть собой, спрятать ее и ребенка от грязи гребаного мира.

Запихнуть за свою спину и разорвать любого, кто посмеет к ним сунуться.

Стискиваю зубы, загоняю неуместный, сентиментальный порыв на самое дно подсознания. Сейчас я не рыцарь в сияющих доспехах, а адвокат. Холодный рассудок — мое главное оружие. Эмоции только всё испортят.

Опускаюсь на корточки рядом с пострадавшей. Осторожно прикладываю два пальца к сонной артерии на шее, стараясь не испачкаться в крови. Пульс прощупывается не сразу. Поверхностный, нитевидный, но он есть. Грудь едва заметно приподнимается — дышит.

Жить будет.

Наверное…

Трогать девушку категорически нельзя. С такими неестественно вывернутыми ногами и после полета по бетонным ступеням почти наверняка поврежден позвоночник. Любое мое неаккуратное движение — и она останется инвалидом или трупом, а для Лены это гарантированная уголовка с реальным сроком.

Выпрямляюсь и в два шага преодолеваю оставшиеся ступеньки, возвышаясь над сидящей Верещагиной.

Мне нужно срочно понять, с чем мы имеем дело, пока здесь не появились медики и полиция. Задаю вопросы быстро, жестко, по-деловому, заставляя ее собраться.

Лена отправляет малышку в квартиру, а сама остается со мной на площадке. Смотрит снизу вверх, сбивчиво рассказывает про наглую любовницу мужа, про то, как защищала свой дом, про нечаянный толчок...

И чем больше вглядываюсь в ее побледневшее лицо, чем дольше смотрю в эти бездонные глаза-омуты, тем яснее перед моим мысленным взором встает картинка из прошлого.

Щуплый, нахохлившийся воробушек.

Именно такой она была в школе. Моя младшая сестра Милка постоянно приводила эту тихую девочку к нам домой. Сажала за стол, отпаивала горячим чаем со сладостями, подкармливала.

Я часто проходил мимо кухни и замечал, как бедно, хоть и маниакально чисто, Лена одета. Застиранные блузки, свитера не по размеру, стоптанная обувь.

Однажды не выдержал. Зажал Милку в коридоре и предложил ей по-тихому поделиться с подругой нарядами — у моей сестры шмоток было столько, что дверцы шкафа не закрывались. Но Милка тогда только посмотрела на меня, как на идиота, и горько вздохнула:

— Олежа, ты ничего не понимаешь. Ленка у нас хоть и бедная, но гордая. Не возьмет ни за что. Да еще и обидится.

И вот теперь эта невыносимо гордая Лена стоит передо мной, комкает дрожащими пальцами край своей футболки и мучительно краснеет, сгорая от стыда за отвратительную бытовую грязь: драку на лестнице, измену мужа, его любовницу.

Смотрю на поникшие плечи, на то, как она кусает и чувствую: в груди разгорается глухая, темная ярость на ублюдка, который довел ее до такого состояния.

Куда же ты вляпалась, девочка?..

Сирены разрезают ночную тишину двора почти одновременно. Сначала на лестничную клетку из лифта вываливаются медики, следом по лестнице тяжело поднимаются оперативники.

Эльвира приходит в себя, когда фельдшер начинает ощупывать ноги. Она не открывает глаз, только хрипло, надрывно стонет, когда пальцы врача касаются голеней.

Диагноз ставят на месте: закрытый перелом обеих ног. Что с позвоночником — пока не ясно, нужен рентген, КТ или МРТ. Женщину максимально аккуратно, фиксируя шею и спину, грузят на жесткие носилки и уносят вниз.

Начинается рутина. Полицейские осматривают запачканную каплями крови площадку, звонят в двери соседям. Те, как водится, полезны наполовину: да, слышали женские крики и громкий спор, но в глазок не смотрели, как именно упала потерпевшая — не видели.

Затем доходит очередь до Верещагиной.

Я всё время нахожусь рядом, нависая над ней несокрушимой тенью. Лена бледная, как мел, но держится.

Говорит ровно то, что я вбил ей в голову пятнадцать минут назад: агрессивная незнакомка, попытка ворваться в квартиру, самооборона, оступилась на шпильках. Полицейский что-то быстро строчит в протоколе, периодически косясь на меня. Мое присутствие изрядно поубавило у оперативников желания давить на свидетельницу.

Слушаю сбивчивый голос и ловлю себя на мысли, что не просто контролирую ее показания — я ей верю. Не думаю, что эта хрупкая, забитая девочка умышленно толкнула Эльвиру в спину. А если даже и так…

Что ж, значит, любовница получила ровно то, за чем пришла. Не хрен лезть в чужой дом. И не стоит ложиться под женатых мужиков.

Наконец, все бумаги подписаны, и наряд уходит. Мы с Леной переступаем порог квартиры, щелкаем замком, отрезая себя от внешнего кошмара.

В узком коридорчике, прямо на полу, сидит Аленка. Малышка обхватила ручонками потрепанного плюшевого ослика с оторванным ухом. Ребенок почти спит, огромные, как у матери, глаза сонные, красные от усталости и слез.

— Иди ко мне, солнышко, — Лена подхватывает дочь на руки, прижимая к груди. Переводит на меня виноватый взгляд:

— Олег Александрович… подождите пару минут на кухне, пожалуйста. Я только уложу ее.

Киваю и прохожу туда, куда указали.

Обычная типовая «двушка». Кухня тесная. Окидываю взглядом дешевый гарнитур из ДСП с отслаивающейся по углам кромкой. На обоях напротив стола замытые, но всё еще заметные желтоватые следы от разлетевшейся каши. А вот на полу…

Опускаю взгляд. На дешевом линолеуме зияют глубокие, свежие порезы и царапины. В уголке пара мелких осколков. Похоже, кто-то совсем недавно бил здесь посуду, причем с неконтролируемой яростью. И я сильно сомневаюсь, что это была Лена.

Кулаки непроизвольно сжимаются. Первая мысль: Верещагин, ублюдок, поднимал руку на жену.

Сзади раздаются тихие шаги. Лена заходит на кухню, кутаясь в длинную кофту, словно ее знобит. Молча нажимает кнопку на стареньком электрическом чайнике.

— Олег Александрович, давайте я вас ужином накормлю, — предлагает глухим, смертельно уставшим голосом, но инстинкт гостеприимной хозяйки берет верх даже сейчас.

— Нет, спасибо, уже поздно, а вот от чая не откажусь. И нам надо поговорить.

— Хорошо, — покорно кивает.

Сажусь за хлипкий стол. Лена ставит передо мной пузатую кружку со свежезаваренным черным чаем. Над столом плывет терпкий аромат бергамота.

Следом суетливо пододвигает стеклянную вазочку с дешевыми конфетами и овсяным печеньем. Я отставляю в сторону:

— Спасибо, не люблю сладкое.

Лена закусывает губу, словно мой отказ ее расстроил.

— Может, бутерброд с сыром? — спрашивает с отчаянной надеждой. Она хочет быть полезной, чтобы хоть как-то отплатить мне за помощь.

— Лен, да не нужно мне ничего, — успокаиваю, а потом прошу с нажимом. — Сядьте. Выдохните. И расскажите мне всё с самого начала. И про любовницу, и про ограбление банка, и про ваши эти… проклятия.

Девушка тяжело вздыхает, опускаясь на табуретку напротив. Отводит взгляд в сторону, долго смотрит на темное окно, собираясь с духом, а потом ее прорывает.

Вываливает на меня все последние три года своей семейной жизни. Жалкой, липкой, пропитанной ложью. Рассказывает, как подозревала мужа в изменах, как находила следы, а Верещагин мастерски выворачивал всё наизнанку. Уверял, что она не в себе, что страдает паранойей и ей нужно лечить нервы.

Потом был срыв. Поход к гадалке от полного отчаяния. А дальше — цепь катастроф. Авария. Визит на дачу к свекрови, закончившийся пожаром. Ограбление банка, в котором работал муж. И во всём этом, в каждой трагедии, она маниакально винит себя. Видит последствия своих слов, брошенных в гневе. Следы своих проклятий.

Сижу, сцепив пальцы в замок, внимательно смотрю на бледное, искаженное болью лицо и не могу понять. Это защитная реакция психики? Ее больное воображение так пытается вернуть ей контроль над рушащейся жизнью? Или эта забитая девочка и правда искренне верит, что по ее вине калечатся и страдают люди?

Господи, какая чушь! Если бы всё было так просто и слова могли убивать, люди не изобретали бы огнестрельное оружие и яды. Пожелал врагу смерти — и готово, можно не тратиться на киллеров.

Но, к счастью или к сожалению, в реальной жизни слова остаются только словами. Сотрясанием воздуха. А не невидимыми пулями.

Не перебиваю, даю ей выговориться. Когда Лена замолкает, пряча лицо в ладонях, делаю глоток остывшего чая и выношу решение:

— Я понял. Раз вы так свято верите в невиновность мужа — я согласен взять его дело. И вас тоже буду защищать, если у полиции или Эльвиры возникнут вопросы.

Лена вскидывает голову. В глазах вспыхивает робкая надежда, которая тут же гаснет.

— Но… Олег Александрович. Ваши услуги, наверное, стоят баснословных денег. У меня сейчас вообще ничего нет…

— Не думайте о деньгах, вас я буду защищать бесплатно, — обрываю. — В качестве благотворительности, Лена. Я могу себе такое позволить. А ваш муж потом сам оплатит мои услуги, если выйдет на свободу. А если нет… Что ж, не обеднею.

Лучше бы я ее ударил.

Щеки девушки мгновенно заливает густой, болезненный румянец. Гордость, о которой говорила Милка, вскидывается в ней, как раненая кошка. Верещагина выпрямляет спину и упрямо поднимает подбородок.

— Нет. Я найду деньги, — твердо заверяет. — Возьму кредит, займу, но все вам выплачу, до копейки. Не хочу быть никому должной, тем более... из жалости.

Меня окатывает глухой злостью.

Какая к черту гордость, когда ты в шаге от тюрьмы, а твой муж — под следствием?!

Хочется встряхнуть ее за плечи и вдолбить в эту красивую светлую голову, что иногда нужно просто сказать спасибо и принять помощь.

Но я не показываю вида, как раздражен. Мое лицо превращается в непроницаемую, ледяную маску. Тумблер снова щелкает. Спасатель уходит в тень, проявленным остается только циничный юрист.

Поднимаюсь из-за стола.

— Уже поздно. Ложитесь спать, Елена, — советую сухим, отстраненным тоном. — Завтра я вам позвоню, и мы обсудим детали договора. Доброй ночи.

Вижу, как она вздрагивает от этого внезапного холода. Как в ее огромных глазах мелькает растерянность от того, что дистанция между нами, которая в момент паники на лестнице сократилась почти до нуля, сейчас со звоном разрастается до размеров пропасти.

Разворачиваюсь и выхожу из квартиры не оглядываясь.

Пусть остынет.

Завтра будет новый день. И ей придется принять мою помощь и мою защиту.

Такие, как Лена, в этом жестоком мире не выживают…