У каждого человека есть своя красная линия.

Перешагнув ее, ты уже никогда не станешь прежним…

Лена

Вечер накатывает на город влажной прохладой. Забираю Аленку из детского сада, мы по привычке заходим в супермаркет у дома. Покупаю молоко, хлеб, какие-то сладости, чтобы хоть немного порадовать дочь.

Пакет оттягивает руки, лямка сумки врезается в плечо.

Я дико устала за эти дни. Едва переставляю ноги. Хочу просто закрыть за собой дверь, принять душ и спрятаться от всего мира под тяжелым одеялом.

Мы заходим в подъезд. Лифт гудит, медленно поднимая нас на нужный этаж. Аленка болтает без умолку про какого-то Сережу, который отобрал у нее в песочнице лопатку, а я лишь машинально киваю, витая в своих мрачных мыслях.

Створки лифта со скрежетом разъезжаются. Делаю шаг на лестничную площадку и замираю, словно наткнувшись на невидимую стену.

На бетонных ступеньках прямо рядом с нашей квартирой сидит Эльвира.

Любовница мужа поднимает голову на звук открывшихся дверей.

На ее лице все та же нелепая гипсовая повязка, скрывающая сломанный нос. Синяки под глазами уже отцвели, став мерзко-зелеными, с желтыми ободками по краям. На ней простая белая футболка и обтягивающие джинсы, на ногах — туфли на убийственно высокой шпильке. На коленях покоится дорогая сумка от Гуччи.

Вся из себя такая брендовая, холеная, даже несмотря на травмы на лице. Нахалка вскакивает, увидев нас с дочерью.

— Привет! Мне нужен Руслан, — нагло и требовательно заявляет в лоб.

— А я тут причем? — выплевываю.

Стараюсь, чтобы голос звучал предельно холодно и равнодушно, хотя внутри все мгновенно вскипает.

У меня просто в голове не укладывается! Как можно быть такой беспринципной дрянью? Не ожидала, что эта тварь осмелится явиться прямо к нам домой.

— У него телефон выключен, я дозвониться не могу, — нервно дергает плечом Элька, делая шаг в мою сторону. От нее несет сладким, удушливым парфюмом. Меня начинает тошнить от нервов и этого невыносимого запаха, который преследует уже несколько месяцев.

— Твои проблемы, — чеканю зло.

Игнорируя ее присутствие, достаю ключ, вставляю в замок и поворачиваю. Открываю дверь.

— Забегай, мышонок, — предлагаю Аленке, слегка подталкивая в спасительную полутьму коридора.

Но в этот момент Эльвира делает резкий выпад вперед и начинает напирать сзади, пытаясь нагло просочиться в мою квартиру. В мой дом!

На инстинктах резко захлопываю дверь прямо перед ее носом, оставаясь снаружи, на площадке. Разворачиваюсь к ней лицом к лицу.

— Уходи отсюда. Руслана нет дома, — прижимаюсь к двери спиной.

— Врешь! — визжит Эльвира, и ее глаза сужаются от злобы. — Я на работу ему звонила, сказали, что его нет. Мне надо с ним увидеться!

Она тянет руки, хватается за дверную ручку и начинает дергать ее на себя с такой силой, что замок жалобно лязгает.

Я тут же наваливаюсь на полотно всем весом. Оттесняю ее плечом, не пуская в дом.

— Пусти, убогая! — истерит эта дура. Лицо кривится в уродливой гримасе, гипс на носу делает ее похожей на сумасшедшую птицу. — Я все равно войду!

— Как войдешь, так и выйдешь! Вылетишь, как пробка из бутылки! — рычу сквозь зубы. Изо всех сил жму двумя руками на дверь, упираясь ногами в кафельный пол площадки.

— Сучка полоумная! — плюется ядом Эльвира, пытаясь сдвинуть меня с места.

И тут из-за закрытой двери раздается плач.

Аленка испугалась шума. Она начинает колотить маленькими ладошками по обивке с той стороны.

— Мама! Мамочка! Я хочу к тебе! Открой! — захлебывается слезами дочь.

И у меня срывает стоп-кран.

Вся усталость, боль, унижение, страх перед непрошенным, опасным даром — все это сливается в один раскаленный ком.

Я чувствую, как внутри, из самых темных глубин, поднимается уже знакомая, жуткая волна.

Темнота мгновенно поглощает остатки разума, хаос закручивает мысли в бешеную воронку чистой, неконтролируемой ненависти.

Вены на шее вздуваются, в ушах шумит кровь.

Воздух на лестничной клетке будто леденеет.

Поворачиваю к любовнице мужа искаженное лицо, смотрю прямо в ее расширенные от внезапного животного ужаса глаза и изо рта сами собой вылетают слова. Тяжелые и неотвратимые, как свинцовые пули:

— Катись отсюда, шлюхастая тварь. Чтоб ты ноги переломала!

Толкаю рукой Эльвиру в грудь. Совсем несильно.

Но она вдруг нелепо взмахивает руками. Глаза выкатываются из орбит. Острые шпильки проскальзывают мимо края верхней ступеньки, и соперница летит вниз.

Время замедляется.

Я вижу, как тело переворачивается в воздухе, сумка отлетает в сторону. Элька падает, кубарем катится по бетонному маршу, страшно ударяясь ребрами, плечами, головой.

Один глухой удар. Второй. Третий. Хруст.

Она переворачивается через голову и растягивается на бетонной площадке между этажами. Как сломанная, выброшенная на свалку кукла.

Ноги вывернуты под неестественным углом.

Звенящая тишина обрушивается на подъезд. Только Аленка тихонько всхлипывает за железной дверью.

У меня кровь отливает от лица. Онемение сковывает пальцы.

Мой проклятый дар снова сработал…

Очень осторожно, на непослушных, ватных ногах спускаюсь по ступенькам. Присаживаюсь на корточки рядом с распластанным телом.

Кровь из-под гипса тонкой струйкой ползет по щеке. Дрожащей рукой трогаю любовницу мужа за плечо.

— Эй... — шепчу севшим голосом.

Она не шевелится. Грудь не поднимается.

Господи, что я опять натворила?!

Лихорадочно соображаю, что делать. Мозг бьется в черепной коробке взбесившейся птицей.

Полиция? Скорая? Тюрьма.

Меня посадят, а Аленку отдадут в детдом!

Вспышка памяти замораживает панику в пиковой точке: бумажка!

Номер телефона Резникова, который мне сегодня продиктовала Мила.

Адвокат!

Мне срочно нужен адвокат!

Подпрыгиваю на месте, бегу наверх, перескакивая через ступеньку. Поднимаю с пола свою брошенную сумку, вытряхиваю содержимое прямо на коврик. Нахожу скомканный клочок бумаги, достаю мобильник.

Пальцы трясутся так, что промахиваюсь мимо нужных цифр.

В этот момент дверь приоткрывается, дочка вырывается наружу, бросается ко мне и крепко обнимает за ноги, пряча заплаканное лицо в моих коленях.

Слезы отчаяния душат. Прижимаю Аленку к себе свободной рукой, глажу по голове, заслоняя собой лестничный пролет, чтобы она не увидела того, что лежит внизу.

Слушаю долгие гудки. Наконец поднимают трубку.

— Да? — отвечает уверенный мужской голос.

Зажмуриваюсь, слезы текут по щекам, и, срываясь на истеричный шепот, прошу:

— Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

— Да? — раздается в трубке глубокий, чуть хрипловатый мужской голос, от которого по спине пробегает ледяная дрожь.

Судорожно втягиваю ртом воздух, пытаясь протолкнуть слова сквозь вставший в горле ком. — Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

На том конце повисает короткая, наполненная замешательством, пауза. Ни вздоха, ни ругательств. Только холодная сосредоточенность.

— Кто вы? — чеканит адвокат.

— Елена Верещагина… Моя девичья фамилия Селезнева, — всхлипываю так горько и жалко, что самой становится тошно. Боюсь, что меня сейчас пошлют лесом. С какого перепугу вообще решила, что крутой юрист Резников, чье время стоит бешеных денег, согласится помочь? Мне ведь даже расплатиться с ним нечем, кроме того самого проклятого рубинового кольца! — Вам… вам Мила про меня говорила сегодня.

— Понял. Что случилось и где вы находитесь? — в голосе спасительная для меня сталь, титановый стержень, за который хочется ухватиться, чтобы не утонуть в накрывшей панике.

— Я… я толкнула девушку, — шепчу, глядя сквозь слезы на безжизненное тело внизу лестничного пролета. — Она упала с лестницы. И теперь… Кажется, не дышит.

— Слушайте меня внимательно, Елена, — переходит на жесткий, приказной тон Резников. — Вызывайте скорую. Диктуй адрес, я сейчас приеду.

Не веря своему счастью, что адвокат не бросил трубку, на одном дыхании выпаливаю название улицы, номер дома и квартиры.

— Ничего не трогайте, к телу не подходите, ждите меня.

Связь обрывается.

Трясущимися, непослушными пальцами я набираю 112. Гудки кажутся вечностью.

— Здравствуйте! — хриплю сквозь слезы в динамик, как только диспетчер поднимает трубку. — Мне нужна скорая и, наверное, полиция... Я убила девушку… Адрес…

Бросаю телефон на пол, словно он раскаленный. Оседаю на холодные бетонные ступеньки. Аленка, тихо поскуливая, жмется ко мне.

Затаскиваю ее к себе на колени, обнимаю так крепко, словно пытаюсь спрятать от всего мира внутри себя.

Слезы текут непрерывным потоком, обжигая щеки. Зарываюсь лицом в пахнущие детским шампунем волосы дочери и мысленно с ней прощаюсь.

Всё... Это конец…

Меня заберут и посадят. У моей маленькой, ни в чем ни повинной девочки теперь нет ни матери, ни отца. Дедушка в больнице. Неизвестно, выживет или нет.

Аленка остается круглой сиротой. Тетка моя не возьмет, у нее внуков семеро по лавкам, да и старая уже. Дочку отправят в детский дом.

Господи, что я наделала?!

Зачем… зачем я вообще поехала сегодня к этой Ирине?

Зачем пыталась вернуть дар?

Надо было просто собрать вещи, забрать ребенка и уйти от Верещагина в пустоту. Начать всё с нуля.

А вместо этого сломала жизнь всем: и себе, и мужу, и нашей дочери.

Убила свекровь, покалечила свекра, а теперь — Эльвиру…

Нет мне прощения. Буду гореть в аду.

Хотя, о чем это я? Ад? Да я уже там!

Бетонная клетка подъезда, запах крови и дорогих духов, всхлипы моего ребенка — это и есть мой персональный ад...

Внезапно внизу хлопает тяжелая металлическая дверь подъезда.

Слышатся быстрые, тяжелые шаги. Кто-то стремительно взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Поднимаю заплаканные глаза и замираю, забыв, как дышать.

Из полумрака пролета выныривает мужчина. На секунду мне кажется, что у меня галлюцинации.

Помню Олега Резникова — брата Милки. В школе он был высоким, нескладным, саркастичным старшеклассником с вечно растрепанными волосами, в которого я была тайно и безнадежно влюблена класса до десятого.

Но тот, кто сейчас останавливается перед распластанным телом Эльвиры — другой.

Совершенно другой человек...

Олег возмужал так, что занимает, кажется, все пространство на лестничной клетке. Широченный разворот плеч обтянут дорогой белоснежной рубашкой, рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая крепкие, жилистые предплечья.

Темно-синие брюки от идеального костюма, а галстук просто скомкан и небрежно торчит из кармана. Темные, короткие волосы, хищный прищур серых, невероятно цепких глаз, жесткая линия упрямого подбородка.

От него веет такой внушительной, подавляющей мужской силой и надежностью, что мне внезапно становится мучительно стыдно.

Съеживаюсь на ступеньках, как побитая собака. Лицо вспыхивает жарким румянцем, а затем бледнеет.

Господи, как же неловко…

Он видит меня такой: растрепанной, заплаканной, жалкой.

Убийцей…

Резников не смотрит на меня. Присаживается на корточки рядом с Эльвирой. Длинные пальцы уверенно ложатся на шею любовницы моего мужа, нащупывая сонную артерию.

Перестаю дышать. Кажется, даже сердце останавливается в груди, отсчитывая бесконечные, мучительные секунды.

Олег чуть хмурится, глядя на окровавленное лицо женщины, а потом поднимает на меня свой пронзительный, стальной взгляд.

— Жива. Вы скорую вызвали?

Это короткое слово — «жива» — бьет по мне сильнее любой пощечины.

Ужас, превративший легкие в неподвижный каменный мешок, лопается. Судорожно вдыхаю, чувствуя, как по венам снова начинает бежать кровь.

Господи, спасибо! Кажется, я не убийца…

— Ддда… — произношу, отчаянно заикаясь. Зубы стучат друг о друга. — И полицию. Позвонила в 112.

Опираясь свободной рукой о стену, с трудом встаю на ватные ноги. Опускаю Аленку на пол, но продолжаю крепко держать за руку.

Резников выпрямляется во весь свой немалый рост, бросает быстрый, оценивающий взгляд на лестничный пролет, а затем шагает ко мне.

Мужчина останавливается так близко, что я улавливаю терпкий, мужской запах его парфюма, смешанного с потом.

Рядом с ним чувствую себя крошечной, сломанной и невероятно жалкой. От него веет такой глухой, первобытной мощью, что хочется спрятаться за широкую спину и больше никогда не выглядывать наружу.

Олег берет меня аккуратно за плечи и немного встряхивает.

— А теперь быстро и подробно, как все случилось. Только правду, — требует тоном, не терпящим возражений.

— Я... — сглатываю сухой ком в горле, но слова застревают. Взгляд мечется между неподвижным телом Эльвиры внизу и суровым лицом Олега.

— Аленушка, — голос дрожит, когда опускаюсь к дочери. — Иди домой, зайка. Посиди в своей комнате, я скоро приду.

Аленка шмыгает носом, послушно разворачивается к открытой двери нашей квартиры, а перед этим бросает недоверчивый, испуганный взгляд на грозного дядю. Олег провожает ее глазами — внимательно, строго, но без агрессии.

Как только щелкает замок, оборачиваюсь. Выкладываю всё, как на духу:

— Это Эльвира — любовница моего мужа. Она пришла сюда, искала Руслана, хотела войти в дом, а я не пускала. За дверью Аленка плакала. Я толкнула нечаянно Эльвиру, просто чтобы она отошла! Девушка оступилась, полетела вниз, и вот…

Резников чуть склоняет голову набок. Зрачки сужаются, смотрит так, будто читает мысли.

— То есть, вы подрались? — уточняет по-деловому, без малейшей тени осуждения.

— Ну... можно и так сказать, — опускаю глаза, чувствуя, как щеки снова заливает краской.

Боже, как же мне стыдно! Драка с любовницей мужа на лестничной клетке. Какая пошлость… Какая грязь…

— У вас на теле есть синяки, царапины? Может, она вам порвала одежду? — сыплет вопросами, разыскивает зацепки. Ищет способ меня вытащить.

От этого холодного прагматизма меня вдруг накрывает первой, робкой волной спасительного облегчения.

— Дддда… Возможно… — судорожно вспоминаю момент стычки. — Она меня в живот ударила гипсом.

Дрожащими руками задираю край футболки, ожидая увидеть на бледной коже лиловый след или хотя бы красноту. Опускаю взгляд. И замираю...

Живот абсолютно чистый. Ни синяка, ни ссадины. Даже легкого покраснения нет. Кожа идеальная, словно удара не было вовсе.

Олег тяжело вздыхает, проводя широкой ладонью по своим темным волосам.

— Плохо, — констатирует адвокат, и это заключение камнем падает мне на грудь. — Ну да ладно, и не с такими вводными выгребали.

Олег делает шаг ко мне. Близко. Слишком близко.

Инстинктивно вжимаюсь спиной в стену, чувствуя, как от него исходит жар. Резников как несокрушимая скала в бушующем море моего персонального кошмара.

— Хорошо, слушай меня внимательно, Лена, — он переходит на «ты», и от низкого, уверенного голоса по коже бегут мурашки. — Расскажешь всё как есть. Пришла любовница мужа, вела себя неадекватно, рвалась в дом. Ты ее не пускала. Дочка плакала от испуга. Женщина пыталась прорваться в квартиру силой, но пошатнулась. Ее шпилька, — он кивает на туфли Эльвиры, валяющиеся внизу, — попала мимо ступеньки. Она не удержала равновесие и упала. Всё поняла? Ты должна защитить себя и ребенка. Это был просто несчастный случай.

Слушаю его гипнотический голос, и мне отчаянно хочется закивать, согласиться, спрятаться за эту идеальную, гладкую версию. Но ледяной ужас того, что я сделала на самом деле, грызет изнутри.

— Поняла… — шепчу, нервно заламывая пальцы и облизывая губы. — Только… это ведь я виновата. Я ее прокляла.

Адвокат вскидывает брови.

— Я пожелала, чтобы она переломала ноги, — из глаз снова брызгают слезы отчаяния. — Прямо в лицо ей сказала! А потом толкнула… Наверное… Я не помню точно!

Резников вдруг усмехается. Коротко, почти хищно.

— Вот! Ты даже сама не уверена, что она упала по твоей вине, — нависает надо мной, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — А проклятие? Лена, ну чего не пожелаешь врагу в состоянии аффекта? Она разрушила твою семью, ломилась к твоему ребенку. Слова к делу не пришьешь. В Уголовном кодексе нет статьи, наказывающей за порчу.

— Вы мне не верите? — меня начинает трясти мелкой дрожью. — Не верите, что мои слова убивают?! Свекровь, свекор... теперь она!

Резников вдруг поднимает руку, и его горячие, сильные пальцы ложатся мне на плечо. Прикосновение обжигает даже через тонкую ткань футболки. Взгляд адвоката становится чуточку мягче, но не теряет своей стальной хватки.

— Лена, успокойся. У тебя шок, — голос обволакивает, гасит панику внутри меня. — Сейчас приедет скорая, врачи сделают успокоительное, ты поспишь, и вся эта мистическая чушь выветрится из твоей головы вместе со сном. А пока мы с тобой еще раз обсудим линию защиты на случай, если полиция решит завести дело. Смотри на меня. Слушай и запоминай.

Его рука тяжело и надежно покоится на моем плече, запах кружит голову, а голос звучит как спасительная мантра. И пока Олег Резников снова, шаг за шагом, диктует мне то, что я должна сказать оперативникам, меня окончательно отпускает.

Свинцовая тяжесть спадает с груди. Смотрю на его мужественное лицо, на жесткую линию губ, ловлю каждое слово, и, кажется, сама начинаю свято верить в то, что он говорит.

Эльвира упала не по моей вине.

Она просто оступилась на своих огромных шпильках.

Карма прилетела — всего-то…