Иногда единственный путь наверх начинается с самого дна

Лена

Ночь после визита Эльвиры я практически не сплю. Тишина в квартире давит, звенит в ушах. Каждый шорох заставляет вздрагивать.

Гудение холодильника, капающий кран в ванной, далекий вой сирены. Только закрываю глаза и вижу ее распластанное тело на грязном полу, неестественно вывернутые ноги, темную кровь, размазанную по лицу.

Господи, неужели я сделала это с девушкой?

Да, она любовница мужа. Да, она пришла в мой дом с угрозами и разрушила остатки моей семьи. Да, виновата передо мной.

Но разве можно физически калечить человека за то, что он принес душевную боль? Где та черта, за которой жертва сама превращается в палача?

Чувство вины черной, липкой паутиной затягивает все внутри. Я снова и снова прокручиваю в голове слова Резникова. Холодные, четкие, как удары хлыста: «Говорите, что она сама оступилась».

Он не верит мне. Адвокат просто делает свою работу: вытаскивает очередную истеричку из передряги. А его прощальный ледяной тон, когда я отказалась от сомнительной «благотворительности», до сих пор обжигает кожу.

Олег наверняка решил, что я не только убийца, но еще и неблагодарная дура…

Редкие провалы в сон оборачиваются короткими, удушающими кошмарами, в которых меня затягивает в глубокую воронку. Я беззвучно кричу, цепляюсь за воздух и падаю, падаю, падаю в бездну…

Утром из зеркала в ванной на меня смотрит бледная тень с огромными, запавшими глазами, обведенными фиолетовыми кругами. Постаревшая за одну ночь, изможденная женщина, на которую страшно смотреть.

Голова тяжелая как в тумане. На грудь, словно каменную плиту положили, не могу сделать нормальный вдох.

Аленка тоже какая-то квелая. Сидит за столом, ковыряет ложкой в тарелке с манной кашей.

— Доченька, ты не заболела? — подхожу и осторожно трогаю лоб малышки. Кожа прохладная.

Качает головой и молчит, прячет взгляд, еще глубже утыкаясь в тарелку.

Боже, ребенок ведь все понимает... Моя девочка смышленая не по годам. Она видела крики, видела кровь, видела полицию.

Наверняка считает теперь мать чудовищем…

Меня просто разрывает изнутри от стыда, страха, горечи и безысходности.

Если бы можно было отмотать время назад, я ни за что не пошла бы к этой гадалке. Да и вообще не терпела бы издевательства мужа. Собрала бы чемодан в тот самый первый раз, когда он не пришел ночевать, и ушла. Сняла бы комнату и жила с дочкой спокойно. Работала бы, крутилась, но была бы свободна от этого ада…

Я ведь просто искала покоя. Хотела прекратить эту пытку неизвестностью. Узнать правду и, наконец, принять решение.

А в итоге получила проклятый дар, который калечит и убивает людей помимо моей воли…

Как зомби кормлю Аленку завтраком, потому что в садике она плохо ест. Не нравится ей каша с комочками. Потом одеваю ее, отвожу в детский сад, через силу улыбаюсь воспитательнице.

Иду на автобусную остановку. Утренний город шумит, живет своей жизнью, и эта жизнь кажется мне чужой, нереальной, будто я смотрю немое кино через толстое стекло.

Сажусь в дребезжащий автобус, прислоняюсь головой к холодному запотевшему окну и начинаю засыпать, проваливаясь в вязкую, серую полудрему.

Передо мной сидит мужчина. Он надрывно кашляет, сотрясаясь всем телом. Не дает мне уснуть хотя бы на пять минут.

Я смотрю ему в спину, а внутри поднимается раздражение. Холодное, злое, как у змеи, которая готовится к броску.

И вдруг… спинка сиденья словно растворяется, мой расфокусированный сонный взгляд прошивает тело пассажира насквозь, и я вижу его легкие, пропитанные табачным дегтем, вредными вязкими смолами.

Они похожи на два грязных, серых мешка. Крупный очаг опухоли в правой части, похожий на зловещий черный гриб. Альвеолы, опутанные метастазами, словно нитями гнили. Печень, в которой цепочка агрессивных клеток сплела еще одно новообразование.

В голове всплывает цифра, холодная и острая, как осколок льда: полгода.

Этому мужику осталось жить полгода…

Сонливость как рукой снимает. Ледяной пот стекает по позвоночнику.

Я резко встаю, толкая чьи-то колени, наступая на чью-то сумку, и проталкиваюсь к выходу. В горле застывает беззвучный крик ужаса:

«Я не хочу! Я не хочу ничего ЭТОГО видеть и ЗНАТЬ! Мне не нужна эта пугающая сила! Будь проклят дар!»

Выскакиваю на первой же остановке и не понимаю, где нахожусь и в какую сторону идти. Вокруг чужие дома, незнакомые улицы.

В голове плотный туман, в животе ком страха, который, кажется, можно потрогать рукой. Все внутренности сплелись в тугой, пульсирующий узел, и кровь будто остановилась в жилах.

Растираю лицо руками, чтобы прийти в себя, начать дышать.

А может… это шизофрения?

Вдруг я реально больна, и у мамы, и у бабушки это тоже ТАК начиналось?..

С видений, с голосов, с ощущения, что мир сходит с ума, а на самом деле сходишь с ума ты сам.

Достаю из сумки бутылку воды и делаю пару жадных, судорожных глотков. Холодная влага обжигает горло.

Представляю, как лежу в психушке, привязанная к кровати, а моя дочка плачет у окна в казенном детском доме, зовет маму, которую ей никогда больше не покажут.

Нет, я должна прийти в себя! Ради Аленки. Ради себя.

Поднимаю глаза к серому, равнодушному небу и прошу вслух, срываясь на шепот, от всего сердца:

— Господи, помоги! Дай мне знак, как вернуть себе свою жизнь! Покажи, куда двигаться?

Слезы текут по щекам, размазывая тушь. Закусываю губу, чтобы не зареветь в голос и не напугать редких прохожих.

И вдруг вдалеке, пробиваясь сквозь городской шум, слышу колокольный звон.

Едва уловимый, он плывет по воздуху, трогает листву на деревьях, теплым ветром целует меня в мокрые щеки и дарит надежду на то, что все можно исправить.

Он не осуждает. Он зовет.

— Спасибо, Боженька! Спасибо, Миленький! Кажется, я все поняла…

Решительно разворачиваюсь и, словно ведомая невидимой нитью, иду на этот звук. Не разбирая дороги, перехожу улицы, сворачиваю в проулки. Ноги несут меня сами.

Звон становится все громче, чище, наполняет собой все вокруг.

И вдруг у меня скручивает живот. Да так, что даже вздохнуть не могу. Боль резкая, как удар ножом. На лбу мгновенно проступает испарина, по спине стекает струйка холодного пота.

Сгибаюсь пополам, не в силах сделать даже шаг, опираюсь руками о колени. Мир сужается до серого асфальта под ногами и пульсирующего огненного шара внутри.

Что это?

Почему именно сейчас?

— Девушка, вам помочь? — рядом останавливается пенсионерка с сумкой-тележкой. Лицо у бабули сморщенное, доброе, обеспокоенное.

— Нет, нет, спасибо! Сейчас пройдет. Наверное, что-то не то съела, — выдавливаю, пытаясь успокоить и ее, и себя.

Она наклоняется, заглядывает в глаза, чтобы оценить мое состояние, и моментально отшатывается.

На лице проступает маска ужаса. Женщина испуганно крестится, бормоча под нос молитву. Быстро уходит, не оглядываясь и громыхая колесиками своей тележки по тротуару.

Да что она там увидела?..

Я же очень медленно и осторожно разгибаюсь, понимая, что идея с посещением храма отменяется.

Что-то внутри меня, какая-то темная сила, не пускает. Бунтует, причиняя физическую боль, лишь бы не переступила порог церкви.

Чувствую, как боль постепенно успокаивается, пульсирующий комок в животе остывает и дает мне возможность двигаться.

Маленькими шагами, не торопясь, ссутулившись и придерживая живот, возвращаюсь на остановку.

Надо ехать на работу, иначе меня вообще выгонят. И на что мы тогда будем с Аленкой жить? Эта мысль отрезвляет лучше любого нашатыря.

Подходит дребезжащий автобус, забираюсь в салон. Свободных сидений нет, поэтому прохожу на среднюю площадку и встаю у окна, вцепившись в холодный поручень.

Каждая ямка на дороге отдается в животе тупой, ноющей болью, но не сильной, можно терпеть. Прислоняюсь лбом к стеклу и закрываю глаза, пытаясь отгородиться от мира.

Кое-как добираюсь до университета. Спина мокрая от пота, волосы прилипли к лицу. В нашей бухгалтерии уже все на месте, я опоздала на целых сорок минут.

— Доброе утро, девочки, — тихо здороваюсь, стараясь проскользнуть к своему столу незамеченной.

Но Наташа видит, что держусь за живот, и тут же подходит.

— Лен, ты заболела? Вид у тебя, как у покойника, — обеспокоенно спрашивает.

— Да пока не пойму. Колики в животе. Может, чем-то отравилась? — бормочу, открывая шкаф для одежды.

Переодеваю удобные рабочие балетки. Поднимаю голову, и Лебедева резко отшатывается, прикрывая рот рукой.

— Наташ, что?

— Ты… ты в зеркало себя видела? — шепчет, указывая дрожащим пальцем на мое лицо.

Поворачиваюсь и смотрю в небольшое зеркало на дверце. Лицо бледное, почти белое. Губы неестественного, лихорадочно-алого цвета, а глаза…

Глаза разные…

Один голубой. А второй… карий.

Подаюсь вперед, почти касаясь носом холодного стекла. Это не обман зрения и не игра света. Радужка моего правого глаза поменяла цвет. Чужой, нечеловеческий глаз смотрит на меня из зеркала.

Дыхание замирает в груди. Медленно поднимаю руку и касаюсь пальцами века. Моргаю. Еще раз. Чужой глаз моргает вместе с моим.

Это не линза, не галлюцинация. Это реальность…

— Лена… что это? — голос Наташи дрожит. — У тебя…

— Я не знаю, — выдыхаю, пытаясь завуалировать мнимым спокойствием нотки ужаса в голосе.

Паника, ледяная и липкая, начинает подниматься из глубины живота, где только что утихла боль.

Значит, вот что увидела та старушка и сбежала.

Это метка. Знак проклятия, проступивший на моем лице.

Вспоминаю слова бабушки, которые слышала в детстве: «Бог шельму метит!»

Вот и меня пометили, как Ирину…

Отшатываюсь от зеркала, спотыкаюсь и чуть не падаю. Наташа подхватывает меня под локоть.

— Тихо, тихо. Сядь. Я сейчас воды принесу. Может, скорую? Лен?

Отрицательно кручу головой.

Какая скорая? Что я им скажу?

«Здравствуйте, я вижу смерть, и у меня глаз поменял цвет?»

Меня тут же упекут в дурдом, и я больше никогда не увижу Аленку.

— Не надо, — шепчу, вцепившись в Наташину руку. — Не надо скорую, пожалуйста.

В этот момент дверь кабинета открывается, и на пороге появляется наш главбух, Мария Федоровна.

— Лебедева, что за собрание? А вы, Верещагина, снова опоздали? — недовольно отчитывает нас.

Смотрит на меня, хмурит идеально выщипанные брови. Пытаюсь отвернуться, спрятать лицо, но уже поздно.

Мой взгляд цепляется за нее, и мир снова плывет.

И я вижу ее прошлое…

Вижу молодую Марию, лет двадцати пяти, смеющуюся. Она качает на качелях маленькую девочку в синей курточке. А потом картинка меняется. Ночь, дождь, визг тормозов. Запах горелой резины и бензина. И та же самая синяя курточка, брошенная кем-то на заднем сиденье разбитой машины.

И крик.

Нечеловеческий, разрывающий душу крик молодой женщины, потерявшей все.

А потом — пустые качели во дворе, на которые она смотрит из окна годами.

Видение обрывается так же резко, как началось. В животе снова взрывается раскаленный шар, заставляя меня согнуться от боли.

Я больше не могу здесь находиться. Ни секунды.

Схватив сумку, шатаясь, бросаюсь к выходу, толкнув ошеломленную Марию Федоровну.

— Верещагина, вы куда?! — кричит она мне в спину.

Но я уже ее не слышу. Бегу по коридору в балетках, вниз по лестнице, прочь из этого здания, прочь от испуганных и непонимающих взглядов.

На улицу, на воздух…

Мне нужно… позвонить!

Я не знаю, кто мне может помочь, но рука нащупывает в сумке телефон, достает его и зависает над списком контактов.

Есть только один человек, который обещал меня защищать.

И я набираю номер Резникова…