Мы часто ищем спасения у демонов, чтобы убежать от чудовищ.

Лена

Как только за полицейскими захлопывается дверь, меня словно бьет током. Оцепенение спадает. Я хватаю ключи, сумочку и, перепрыгивая через ступеньки, несусь на улицу.

Детский сад! Аленка!!!

Бегу по вечерним улицам, глотая прохладный воздух, и молюсь только об одном: чтобы воспитательница не вызвала полицию или опеку из-за того, что ребенка не забрали вовремя.

Врываюсь в здание садика, на ходу стягивая кофту. В коридорах пусто и гулко. Лихорадочно заскакиваю в группу.

Моя девочка сидит на стульчике в раздевалке, болтая ножками, и грустно смотрит на дверь. Одна. Всех детей уже давно разобрали.

Напротив нее, привалившись к шкафчикам, стоит Маргарита Петровна — молодая воспитательница, вечно зависающая в соцсетях. Сейчас она тоже яростно тычет наманикюренным пальцем в экран смартфона.

— Мамочка! Ты пришла, — Аленка срывается с места и бросается ко мне.

Подхватываю ее на руки, зарываясь носом в мягкие пахнущие молоком волосы.

— Ну наконец-то, Елена Витальевна, — Маргарита Петровна медленно отрывает взгляд от телефона, и ее лицо искажается гримасой откровенного недовольства. — У меня вообще-то свои планы на вечер, личная жизнь, между прочим. А я должна тут из-за вас сидеть! Вы бы хоть позвонили!

— Простите, ради бога, Маргарита Петровна, — начинаю, задыхаясь после бега. — У нас дома случилось непредвиденное… Я просто физически не могла прийти раньше…

— Мне ваши отговорки не интересны! — фыркает девица, закатывая глаза. — Завтра же напишу докладную заведующей!

И тут это снова происходит.

Где-то в районе солнечного сплетения зарождается ледяной, пульсирующий ком. Он стремительно растет, поднимаясь по пищеводу, обжигая горло холодной, концентрированной яростью. Перед глазами на секунду темнеет, а в голове яркими, кровавыми вспышками проносятся картинки мести.

Я вижу, как эта наглая девчонка спотыкается на крыльце, летит вниз по бетонным ступенькам и ломает шею. Вижу ее в больничной палате, прикованную к кровати.

Слова проклятия, страшные, неотвратимые, уже кипят на языке, готовые сорваться и разрушить ее жизнь.

Я знаю — стоит мне только открыть рот, и эта дрянь огребет проблем по полной программе. Потеряет здоровье. А может, и саму жизнь.

Осознание того, ЧТО я сейчас собираюсь сделать, обрушивается как ушат ледяной воды.

В панике с силой прижимаю свободную ладонь ко рту, буквально запечатывая губы. Мычу что-то нечленораздельное сквозь пальцы, свободной рукой перехватываю Аленку покрепче и, развернувшись на каблуках, выбегаю из группы.

Прочь! Подальше от греха!

— Эй! А переодевать ребенка кто будет?! — несется мне в спину возмущенный крик воспитательницы.

Но я не останавливаюсь. Вылетаю на улицу, жадно хватая ртом спасительный кислород. Меня трясет мелкой дрожью.

Господи… Я чуть не убила человека. Просто за то, что она мне нахамила…

Всю дорогу до дома крепко держу дочку за руку и думаю только об одном: завтра же, с самого утра, как только отведу Аленку в сад, поеду к Ирине. Упаду ей в ноги, буду просить, умолять забрать назад эти чертовы «инструменты».

Мне не нужен этот сомнительной ценности дар. Отдам галадке все свои сбережения, приплачу сколько попросит, только бы вернуться к себе, прежней.

Безобидной. Тихой. Нормальной.

Жить с бомбой замедленного действия внутри невыносимо!

Мы возвращаемся в нашу разгромленную квартиру. Дочка испуганно жмется к моим ногам, глядя на вывернутые ящики и разбросанные вещи.

— Это… это папа искал важные документы, малыш, — вру с натянутой улыбкой. — Давай-ка ужинать, а потом мы с тобой поиграем в уборку.

Кое-как разгребаю завалы на кухне, чтобы освободить место за столом. Кормлю дочку, усаживаю ее за мультики в гостиной, а сама запираюсь в ванной.

Нужно позвонить, пока еще время приличное и люди не спят.

Нахожу в контактах номер Людмилы Резниковой, своей одноклассницы. Мы не общались лет сто, и я молюсь, чтобы она не поменяла сим-карту.

Гудки тянутся бесконечно долго.

— Алло? — раздается в трубке женский голос на фоне детского визга.

— Люда? Привет, это Лена. Лена Верещагина.

На том конце повисает секундная пауза, а затем раздается искреннее удивление:

— Ленка, ты, что ли?! Глазам своим не поверила, когда номер высветился! Сколько лет, сколько зим!

— Привет, Мила! Да, вот… нужда заставила тебе позвонить. Ты не занята, можешь разговаривать?

— Нормально, — Людмила усмехается. На заднем фоне слышен строгий мужской баритон. — Сорванцы мои с отцом воюют, тот их спать загоняет, а парни сопротивляются. У нас каждый вечер такой дурдом.

Ее слова немного расслабляют, напряжение внутри чуточку отпускает.

— У меня дочка, с девочками, наверное, проще, — грустно, вымученно улыбаюсь своему отражению в зеркале. — Мила… у нас беда случилась. Руслана по ошибке обвинили в организации ограбления банка. Я точно знаю, что он этого не делал. Нам очень нужен хороший адвокат, и Руслан попросил связаться с твоим братом. Может, уговоришь Олега взяться за это дело?

Люда замолкает. Тишина в трубке становится тяжелой, давящей, и у меня моментально леденеют руки.

Я панически боюсь, что она сейчас откажет.

— Лен… у Олега своя контора в Череповце. Ты ведь можешь сама туда сходить и нанять любого адвоката, — осторожно, явно пытаясь откреститься от наших криминальных проблем, произносит Мила.

— Могу, — соглашаюсь. — Но не факт, что именно твой брат возьмет это дело. А нам нужен лучший адвокат. Он ведь лучший?

Людмила тяжело вздыхает.

— Лучший-то он лучший… Но у них там негласное правило — не брать дел родственников и знакомых. Это как у хирургов: свои своих не режут. Олег терпеть не может, когда я к нему кого-то направляю.

— Мила, я тебя очень прошу! Просто умоляю! — мой голос дрожит, невольно всхлипываю в трубку, чувствуя, как горячие слезы отчаяния жгут глаза. Я устала… Я так смертельно устала за эти дни…

— Ладно, Лен, ну не реви ты, — смягчается подруга. — Позвоню ему завтра с утра. Но предупреждаю: характер у него не сахар. Олег жесткий. Может и гадостей тебе наговорить, с него станется.

— Да лишь бы взялся Руслана защищать, — выдыхаю, утирая слезы тыльной стороной ладони. — А там уж я перетерплю как-нибудь.

Наивная. Какая же я была наивная дурочка в тот вечер.

Еще не знала, с кем связываюсь.

Олег Александрович Резников — не просто «человек с тяжелым характером».

Он окажется по-настоящему властным тираном, циничным женоненавистником и безжалостным правдорубом, не щадящим ни чужих чувств, ни чужих тайн.

И терпеть его присутствие в моей жизни будет невыносимо…

Утром раздвигаю в спальне шторы и удивленно смотрю на небо. Оно серое от грозовых туч до самого горизонта.

Почти всю ночь не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала, что делать дальше.

Бужу дочку и заставляю себя улыбнуться, когда Аленка просыпается. Варю ей кашу, заплетаю косички.

Малышка смотрит на меня настороженно. Вчерашняя сцена в кухне отпечаталась в ее глазах серой тенью.

— Мам, а где папа? — спрашивает.

Я замираю. Не знаю, что ответить.

— Он… Он уехал в командировку, — вру ребенку и презираю себя за это.

— А когда вернется? — смотрит наивными глазками взгляд.

Меня пробирает дрожь.

— Не знаю, малыш, — сажусь перед ней на корточки, беру за плечи. — Возможно, нескоро. Но нам ведь и вдвоем с тобой хорошо? Правда?

Она кивает. Но я вижу — не слишком радостно.

Я сама не рада тому, что происходит. Но как это исправить?

Отвожу дочку в сад. На работе появляюсь к девяти.

Сижу в бухгалтерии, перебираю накладные, но мысли далеко. Перед глазами стоит лицо Ирины. Ее разноцветные глаза. Мой шанс вернуть себе прежнюю жизнь.

Наташка сегодня не пришла — отпросилась к зубному. Перед обедом решаюсь подойти к главбуху.

Доронина сидит за компьютером, в очках, похожая на строгую сову.

— Мария Федоровна, — стараюсь говорить уверенно, но голос все равно дрожит от вынужденного вранья. — Можно мне уйти с обеда? Меня... в полицию вызвали. По делу мужа.

Главный бухгалтер поднимает брови. Смотрит поверх очков недоверчиво.

— Верещагина, вы в последнее время слишком часто отпрашиваетесь.

— Да. Знаю, — выдавливаю и не пытаюсь оправдываться. Не хочу нагромождать одну ложь на другую.

Мария Федоровна хмурится, но кивает:

— Идите. Но в субботу отработаете. И принесите справку.

— Хорошо, — выдыхаю.

Справку? Какую вам справку? Из полиции? Из ада?

Выхожу из университета и вижу, как небо наливается свинцом.

Тучи становятся еще темнее, воронки ветра закручивают пыль и песок. На небе будто кто-то размешивает серую краску в гигантском ведре. Гремит гром, где-то вдалеке сверкают молнии, приближается гроза.

А я даже зонт не взяла, идиотка…

Сажусь в автобус, еду знакомым маршрутом.

Каждый раз, когда вижу этот поворот в поселок, внутри все сжимается.

Но сегодня внутри помимо страха чувствую решимость.

Хочу избавиться от этого дара. От силы, которая выжигает все хорошее и доброе, что было во мне.

Я не просила об этих способностях. Хотела только правды.

А получила — оружие…

Гроза начинается, когда выхожу на нужной остановке.

Первая молния разрезает небо пополам и ослепляет меня на миг. Через секунду раздается грохот, от которого дрожит земля.

Ливень обрушивается стеной, но мне нечем укрыться. Бегу. Босоножки скользят по мокрым мосткам. Волосы прилипают к лицу. Вода течет за шиворот, но мне плевать.

Я вся как эта летняя гроза. Темная, злая, наполненная электричеством.

Быстро заскакиваю в подъезд. Жму на дверной звонок. Внутри ни звука.

Снова давлю на кнопку.

Я не уйду отсюда, пока мне не помогут!

Начинаю стучать — сначала робко, потом громче, отчаяннее.

Ладонями. Кулаками. Прямо по облезлой краске.

— Откройте! — кричу сквозь грохот грозы на улице.

Наконец, раздается щелчок. Дверь открывается, и на пороге стоит мужчина.

Я его не знаю.

Лет сорока, широкий в плечах, рубашка расстегнута наполовину — видна волосатая грудь и золотая цепочка. Он щурится, как довольный кот. Пахнет от него спиртным, сигаретами и… сексом. Взгляд живой, цепкий, здоровый.

Совсем не похож на того желтого, иссохшего старика, что был здесь до него.

— Ты к кому, красавица? — скалится, окидывая меня с ног до головы. В глазах масляный, похотливый блеск.

Из комнаты доносится голос:

— Кто там, Денис?

Гадалка дома. А почему так долго не открывала.

А… понятно… Не до гостей было женщине.

— Мне к Ирине, — сообщаю твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. — Поговорить.

Ирина выглядывает из-за плеча мужчины. Узнает меня, губы довольно кривятся в недовольной усмешке.

— А, это ты... Ну проходи в комнату, я сейчас.

Пытаюсь протиснуться мимо Дениса, но он не спешит уступать дорогу. Наоборот — чуть выпячивает грудь, становясь шире. Задеваю его рубашку, чувствую, как пуговицы царапают мою грудь.

Глаза мужчины загораются. Он улыбается грязно, откровенно таращится на мой бюст.

— Проходи, красавица, не стесняйся, — шепчет, облизываясь, а у меня тошнота к горлу подступает. Будто раздевает глазами, ощупывает, залезает в самые интимные места.

Ничего не отвечаю. Проскальзываю в коридор, забыв снять босоножки. Захожу в знакомую комнату, и только здесь, за столом, накрытым длинной скатертью с бахромой, перевожу дыхание.

Прячу ноги под стол. Но вернуться и снять обувь не могу. Похотливый самец все еще стоит в дверях и тяжело дышит.

В комнате что-то изменилось. Стало светлее, что ли? Или это просто молнии за окном бьют ярче?

Оглядываюсь. Вроде все то же: старый шкаф, продавленный диван, колода карт на столе. Но воздух — другой. Легче. Не так сильно давит.

Ирина возвращается, успев переодеться. Смотрю и не узнаю эту женщину.

Длинная леопардовая туника, волосы распущены и блестят. Седины не видно. Лицо свежее, будто сходила к косметологу или выспалась за месяц вперед. Помолодела лет на десять. Как минимум.

Сглатываю. Первый вопрос вырывается сам собой — глупый, неуместный, опасный:

— А где ваш муж?

Ирина замирает. Смотрит на меня — сверху вниз, с насмешкой.

Потом улыбается. Довольно. Почти победоносно.

— В хоспис сдала, — говорит равнодушно, садясь на стул. — Недолго ему осталось.

Кивает в сторону коридора:

— Новый теперь у меня муж. Как тебе? Понравился?

Денис уже ушел, в ванной шумит вода, он не слышит, как мы его обсуждаем.

— Не знаю, — выдавливаю. — Я не приглядывалась.

— Ври, ври да не завирайся, — смеется Ирина. Но смех этот колючий, неприятный. — Хороший кобелек. Крепкий. Жаль, на девок падок, ну да эта проблема решаема.

Она берет колоду, начинает тасовать — карты шуршат, как змеиная кожа.

— Так зачем пришла? От мужа избавилась, из дома теперь никто не выгонит, чего еще надо?

— Я не думала от него избавляться, — качаю головой. — Руслан ни в чем не виноват. Он не брал этих денег.

Ирина кривится:

— Он годы жизни твои украл, красоту, здоровье. Считаешь, это не дороже? Не стоит за такое наказывать?

— С этим я сама разберусь, — отрезаю с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. — Прошу, заберите назад свои инструменты. Я отказываюсь от дара. Не нужен он мне!

Слова вылетают с такой силой, что я сама пугаюсь.

Ирина перестает тасовать карты. Лицо теряет краски, бледнеет, радужка тонет в омуте расширенных зрачков.

Шипит по-змеиному.

— Отказываешься?! Поздно, девонька! Ты уже воспользовалась тем, что получила, и не один раз. Дар корни пустил, теперь ты так просто от него не избавишься. Но это уже не мои проблемы.

Встает, складывает руки на груди, поджимает губы.

— Иди отсюда, неблагодарная, и не приходи больше! Чтобы духу твоего у меня на пороге не было!

— Нет! — вскрикиваю.

Достаю из сумки кольцо. Разворачиваю носовой платок — дрожащими пальцами, едва не роняю, падаю на колени.

Пол холодный, но это не имеет значения.

Массивный золотой перстень. Старинный, с крупным рубином, в окружении мелких бриллиантиков. От прабабушки переходит по женской линии. Думала, что Аленке достанется, но видно не судьба…

Кладу на стол. Пододвигаю к Ирине.

— Пожалуйста! — голос срывается, слезы застилают глаза. — Пожалуйста, помогите мне! Я хочу стать прежней! Больше не делать людям зла! Не быть угрозой для близких! Не бояться своих мыслей и слов!

Стою на коленях, как перед алтарем, протягиваю единственное, что у меня есть ценного.

Ирина смотрит на кольцо долго, пристально, но не берет.

— Забери обратно, — говорит тихо, почти устало. — Самой пригодится.

Садится обратно на стул. Вздыхает — тяжело, с надрывом.

— А дары не возвращают, какие бы они ни были. Я бы и сама, может, хотела другую жизнь прожить, да поздно. Гордыня и злоба часто сбивают нас с пути истинного, и вернуться на свою дорогу не у всех получается.

Я молчу, только размазываю слезы по щекам. Ирина поднимается, опираясь одной рукой на стол.

— Уходи. И не возвращайся.

Выходит, и я слышу, как хлопает дверь в другой комнате. Там ей что-то неразборчиво говорит Денис.

А я так и остаюсь на коленях.

Кольцо лежит на столе. Красный камень поблескивает в свете молний.

Гроза бушует за окном, а мне кажется, что слышу, как в небесах надо мной смеется судьба.

Мне никто не поможет.

Никто...

Поднимаюсь. Забираю кольцо и прячу обратно в сумку. Выхожу из квартиры.

На улице поднимаю свои руки и долго смотрю на них.

На них нет чернил, треугольников, пентаграмм.

Но я знаю: дар там. Под кожей. В крови.

В каждом слове, которое я теперь произношу.

И я боюсь открыть рот.

Потому что не знаю, что оттуда вылетит в следующий раз…