Я долго ждал того дня, когда исполнится моя давняя сокровенная мечта. И вот, когда она должна была осуществиться, случилось это…

В те годы, все знают, одежда наша была неважной. Зимой, какой бы она ни выдавалась, мы одевали то же самое, что носили летом. С той лишь разницей, что зимой обувались. Летом мы даже не вспоминали об обуви. Ходили босиком и в ауле, и уходя на работу в поле.

С приходом зимы моя давняя мечта оживала. А мечтал я о чокаях, мягкой, удобной кожаной обуви, которую шил наш односельчанин, сапожник Таган-хромой. Чокаи снились мне даже во сне. Я завидовал своим сверстникам, многие из которых носили чокаи, обмотав ноги до колен белыми шерстяными портянками, чокаи бывали разного цвета: белого, коричневого и даже красного. И я мечтал, надо сказать, именно о красных чокаях. Вообще, не один я мечтал о такой обуви. Во всяком случае, в нашем ауле, я это знаю точно, не было ни одного мальчишки, который бы не мечтал о красных чокаях. Говорили, что Таган-хромой шьет белые и коричневые чокаи из кожи, выделанной им самим. А кожу для красных чокаев, якобы, привозили ему из каких-то далеких дальних неведомых краев. Говорили, что для красных чокаев годилась только шкура коровы, выделанная и обработанная особым способом на специальных кожевенных заводах. И, конечно, такая кожа стоила гораздо дороже той, которую изготовлял сам Таган-хромой. Соответственно дорого стоили и красные чокаи. Сапожник не продавал их ни копейкой дешевле цены, которую сам же и устанавливал.

Едва я заводил речь о красных чокаях, мама перебивала меня, всплеснув руками: «Вах, и в голову не бери, сынок! Разве мы можем позволить себе такую роскошь? Говорят, красные чокаи стоят бешеных денег! Вот вернется папа с фронта — купит тебе красные чокаи. А пока носи, что у тебя есть, сынок. Сейчас главное — лишь бы быть обутым…»

К зиме мама обычно покупала мне у того же Тагана-хромого хогка — жесткую, тяжелую, неудобную при ходьбе обувь. Немного моих сверстников ходили в них, да что поделаешь. Как говорится, протягивай ножки по одежке.

С приходом весны мечта о красных чокаях тускнела, забывалась. Я начинал бегать босиком, перестав чувствовать какую-либо ущемленность. Однако с наступлением холодов, с первым снегом, который выбеливал землю, мечта о чокаях оживала с новой силой, хотя надеяться на ее осуществление было уже поздно. Мама заранее запасалась для меня известными хокга. Для нее, впрочем, и эта покупка была в радость. Мама была горда тем, что на зиму я обеспечен какой-никакой обувью.

В том году я вспомнил о чокаях гораздо раньше, нежели наступила холодная снежная зима. А если быть точнее, мне о них напомнила наша соседка Хансолтан-эдже, которая конечно же знала, что главная мечта любого аульского мальчишки — о красных чокаях на зиму.

В те времена дома в нашем ауле располагались беспорядочно, сбившись в кучу по пять-шесть домов вместе. Но кучи эти почему-то назывались у нас «рядом». Так вот, Хансолтан-эдже жила в конце нашего «ряда» и по праву считалась нашей соседкой. Она была одинокой и все соседи старались помогать ей, чем могли.

Говорили, у Хансолтан-эдже был сын, единственная ее опора и надежда. Но его призвали в армию в конце сороковых годов, а когда началась война, он сразу попал на фронт и оттуда уже от него не поступало никаких вестей.

Нельзя сказать, что Хансолтан-эдже была древняя, дряхлая старуха. Лет ей, по-видимому, насчитывалось не так уж много, но ходила она всегда, полусогнувшись, тяжело опираясь на клюшку. Она не жаловалась на какую-нибудь определенную боль где-то, но вот ходить прямо не могла. Думаю, у нее что-то было неладно с позвоночником. Я не раз слышал, как вздыхала Хансолтан-эдже: «Эх, если бы только я могла ходить прямо! Тогда бы я горя не знала, со своими нуждами уж как-нибудь справлялась сама!»

Не помню точно, но к тому времени, о котором рассказываю, я, кажется, уже более года каждое утро носил Хансолтан-эдже угольки для разведения очага: в те годы не было спичек, равно как и многого другого.

Моя старая бабушка специально с вечера закапывала в тлеющую золу верблюжьи яблоки, зимой — в очаге у себя дома, а летом в очаге, что находился на улице. Эти верблюжьи яблоки до утра превращались в красные уголья. Эти уголья я сначала приносил к себе домой, а потом относил Хансолтан-эдже. Из них и разводили огонь каждый в обоих домах. Как впрочем, то делалось и во всех остальных домах аула.

Обязанность носить уголья не представляла для меня особой трудности. Подумаешь, взял да отнес. Но для этого следовало вставать по утрам как можно пораньше. А это уже было делом нелегким, особенно зимой, когда не поймешь, то ли ночь ещё во дворе, то ли уже утро. Маме стоило больших трудов поднять меня из постели. Для этого ей приходилось применять и ласку, и уговоры, и угрозы. А я возмущался, сонно потирая глаза: «Неужели самим трудно иметь эти уголья? Я тебе могу сколько угодно натаскать верблюжьих яблок! Хочешь, сейчас же принесу целый мешок?» Мама — в который раз! — терпеливо объясняла, почему из этого ничего не выйдет. «Разве это по силам каждому, сынок? Для того, чтобы верблюжьи яблоки превратились в уголья, требуется особое искусство. Нужно поддерживать в очаге огонь до полуночи. Это раз. Нужно знать определенный момент, когда можно зарывать яблоки в золу, это два. Иначе они тотчас превратятся в пепел. А где у нас столько дров, чтобы топить до полуночи? И кто будет сидеть у очага? Ты еще слишком мал. А мне ночью поспать надо. Ведь сам понимаешь, я от зари до зари на поле нахожусь. Если не отдохну — ничего не стоит с ног свалиться… Что мы тогда будем делать? Вот видишь как, мой жеребенок. Вставай быстренько да иди, принеси угольев. И Хансолтан-эдже не забудь отнести. Она наверняка уже давно встала и ждет тебя — не дождется…»

И я вставал, покорно шел исполнять свою обязанность.

В один из летних дней, когда я принёс уголья, Хансолтан-эдже по обыкновению возвела в мою честь благодарственную молитву:

— Да избавит тебя аллах от всяких бед и страданий, сынок! Пусть всевышний пошлет тебе жену-красавицу!

Я ежедневно слышал эти слова и уже почти не обращал на них внимания. Но сегодня Хансолтан-эдже после всегдашних пожеланий повела себя не совсем обычно. Вместо того, — чтобы приняться разводить огонь в очаге, она достала откуда-то два мешка, видимо, заранее приготовленные. Один взяла себе, а другой передала мне.

— Зачем это? — удивился я.

— Мы с тобой пойдем собирать колоски. Я знаю, после жатвы и скирдовки на поле обязательно остаются колоски. Вот мы с тобой и пойдем их собирать.

Я стоял, не зная, что отвечать. А Хансолтан-эдже тем временем сунула мне в руку кусок лепешки.

— Пожуешь по дороге. Небось, не завтракал ещё.

— Но мне надо маме сказать… — пробормотал я, все еще не зная, что делать. Слишком уж все это было неожиданно. — Отпустит ли еще…

Хансолтан-эдже и не слушала, что я там бормотал. Она, верно, считала, что не возражать я должен, а радоваться.

Взяв свою постоянную спутницу — клюшку, она заперла дверь.

— Разве ты не желал в прошлую зиму красных чокаев? — говорила старуха, медленно ковыляя, полусогнувшись, по пыльной улице. — Еще как, небось… А вот сейчас забыл. Но учти, скоро, от силы через три-четыре месяца опять нагрянет зима. Тогда у тебя опять возродится старая мечта иметь красные чокаи, а кто тебе их преподнесет? Уж коли человек имеет в душе мечту, он сам должен позаботиться претворить ее в жизнь. Этим мы с тобой теперь займемся. Будем ходить в поле и собирать колоски. Когда соберем достаточно зерна, попросим кого-нибудь продать на базаре. А на вырученные деньги ты пойдешь купить себе красные чокаи у сапожника Тагана-хромого!

Хансолтан-эдже говорила так, что все получалось легко и просто. Я уже даже видел у себя на ногах нарядные красные чокаи!..

Забыв даже отпроситься у мамы, я отправился с Хансолтан-эдже на стерню.

Мы были уже близки к цели, когда вдруг увидели пасущихся вдоль, арыка овец. Хансолтан-эдже расстроилась до невозможности.

— Какой же нынче непонятливый народ пошел! — сказала она, глядя на овец, которые медленно, но неуклонно продвигались к недавно скошенному полю. — Ведь эти овцы сейчас забредут на стерню! Там колосок, здесь колосок, они, во-первых, выберут весь хлеб, который мог бы достаться нуждающимся людям. Во-вторых, ведь это вредно и самим овцам: от пшеничных зерен у них обязательно вздуваются животы!

Отогнав овец подальше, мы приступили к делу.

Не сказать, что колосья валялись повсюду, но попадались там и сям. Надо было только уметь ходить и высматривать. Мы и ходили.

Мне-то ладно, молодому, но каково было старой, немощной полусогнутой старухе с клюшкой в руках искать эти колоски в необъятном поле, по-настоящему я представляю только теперь!

К вечеру наши мешки наполнились колосками наполовину. Вроде бы я не чувствовал особой усталости, но вернувшись домой, сразу свалился в постель и уснул мертвецким сном.

Утром, конечно, мне совсем не хотелось вставать. Но вспомнив про красные чокаи, тут же выскочил из постели, забрал у бабушки красные тлеющие уголья и помчался к Хансолтан-эдже.

Влетев в дом старушки, я первым делом кинул взгляд в угол, где мы вчера сложили наши мешки. Угол был пуст. И наши мешки, пустые, валялись на полу.

Наверное, вид у меня был очень озадаченным — тетушка Хансолтан поспешила пояснить:

— Ты сюда глянь, сынок, сюда! — И указала на корыто, на дне которого лежали крупные, отливающие золотом, зерна пшеницы. — Вон сколько у тебя уже пшеницы! Это от наших вчерашних колосков.

— Когда вы их успели очистить? — удивился я.

— Вчера же вечером. Это такое дело, сынок, не любит отлагательств. Когда наберется побольше колосьев, их труднее будет обмолотить. К тому же, нам и сегодня нужны мешки, верно я говорю? Не думаешь же ты, что у меня еще дюжина мешков!

Хансолтан-эдже опять взяла в руки свой мешок. Я последовал ее примеру.

Сегодня старушка посвятила в свою затею и маму мою, которая так обрадовалась, словно сын ее уже был обут в чокаи.

— Идите с богом и да сопутствует вам удача! — пожелала мама, провожая нас.

Так, мы стали каждый день спозаранок отправляться на стерню. Я втянулся в работу с головой. Меня вдохновляла мысль о скором приобретении заветных чокаев. Кроме того, я ежедневно видел результат своих трудов — несколько горстей пшеницы, и это странным образом прибавляло мне сил и усиливало желание работать.

День за днем обошли мы с бабушкой Хансолтан все колхозные поля, которые были засеяны хлебом. За нами спешили стаи птиц, коровы, овцы, — всех тянули к себе хлебные поля: одних выпавшими на землю колосками, других — зернами, третьих осыпавшейся соломой…

Как-то Хансолтан-эдже объявила:

— Все, сынок, больше мы на поле не пойдем. Там уже выбрано все, что можно было выбрать. Завтра поутру можешь не спешить. Но угольков все ж принести мне, не забудь…

Вечером я лёг спать, предупредив маму, что мы больше не пойдем собирать колоски и будить меня рано нет надобности.

Спал уж я, спал, не знаю сколько, проснулся аж с головной болью, думал, день в полном разгаре. А выскочил из постели, оказалось, что солнце только-только занимается. Видно, у меня уже выработалась привычка рано вставать.

Торопливо выбрав угольки из очага бабушки, я побежал к дому Хансолтан-эдже.

— Вот твоя пшеница! — торжествующе указала тетушка на почти полный мешок, торчком стоявший посреди комнаты. Потом бережно, словно сосуд, полный до краев драгоценной влагой, приняла из моих рук совок с жарко тлеющими на нем угольями.

Я, конечно, видел мешок, был ему рад, но не знал, хватит ли денег, вырученных от продажи нашего зерна, на покупку красных чокаев. Когда я поделился своими опасениями с Хансолтан-эдже, разжигавшей очаг, она уверенно ответила:

— Хватит, сынок, с лихвою хватит! Считай, что красные чокаи на твоих ногах.

Хансолтан-эдже взяла на себя и хлопоты по продаже зерна.

В один из дней, когда я, как обычно, пришел к ней с угольями, старушка протянула мне стопку замусоленных, захватанных бумажек.

— Возьми, сынок, пусть принесут они тебе радость. Это первые твои трудовые деньги. Наслаждайся радостью своего труда. Вещь, заработанная самим, имеет особую ценность.

Я побежал домой, к маме. Увидев в моих руках пухлую стопку денег, она вначале даже испугалась, потом заплакала, гладя меня по голове. Она всегда так делала, когда была чему-то очень рада.

Поплакав, мама неожиданно засуетилась, заторопилась, словно испугавшись куда-то опоздать, что-то упустить.

— Что ж ты стоишь, сын мои, беги скорее! Беги к старому Тагану-хромому и купи у него те чокаи, которые придутся тебе по душе. Только не торопись, ради бога, надень, примерь хорошенько. А то вдруг потом станут жать или окажутся велики?.. Впрочем, подожди, ах, голова, моя дырявая!.. — С этими словами она убежала в дом как человек, забывший что-то очень важное и нужное. Через минуту мама вышла с каким-то небольшим свертком в руках. — А это твои новые шерстяные портянки. Белые. Я их давно связала, берегла, чтобы отдать их, когда купим тебе чокаи. Смотри, ты их обязательно намотай на ноги, прежде чем примерять чокаи!

Дом Тагана-хромого стоял на южной окраине нашего аула, где дома, в отличие от наших располагались не кучно, а в настоящий ряд, и не в открытой всем ветрам местности, а в тени инжирных деревьев.

Собака Тагана-хромого неодобрительно отнеслась моему появлению у их дома. Она стала рваться ко мне, гремя цепью, приподнявшись во весь рост и щеря клыки. Но я независимо проследовал мимо нее: покупатель я или не покупатель?

Таган-хромой был не один в доме. С ним находился незнакомый мне мужчина, худой такой и чернявый.

Рассеянно ответив на мое приветствие, сапожник продолжал озабоченно возиться с куском камня и железа, находившимися у него в руках. Я присел на кошму, никак не в силах догадаться, что же пытался сделать Таган-хромой с этими двумя предметами.

— Да не так ты все делаешь, не так! — воскликнул в сердцах чернявый мужчина и забрал из рук сапожника камень и железку. — Вот смотри, как надо!

Мужчина подобрал гильзу, валявшуюся на полу, вытащил из нее конец ваты, свитой жгутом. Конец жгута отливал черным отблеском, был словно бы обгоревшим.

Незнакомец слегка распушил этот конец, потом приложил к камню и, придерживая его большим пальцем, резко провел острой, как нож, железкой по камню сверху вниз. Посыпались длинные, не сразу гаснущие искры. Некоторые из них попали на распушенный конец ватного жгута, который незамедлительно стал тлеть. А тут еще незнакомец начал дуть на него, осторожно, но настойчиво. Жгут раскраснелся, как уголек, совсем как те угольки, какие я таскал по утрам из бабушкиного очага…

Незнакомец приложил к концу жгута кусочек бумаги и продолжал дуть. И бумажка вдруг… загорелась!

Я был потрясен, будто причащенный к чуду человек. Вот, оказывается, как можно легко и просто добывать огонь!

А я? Я ежедневно бегал чуть ли не через весь аул, высунув язык, чтобы разнести по домам несчастные уголья из верблюжьих яблок! А ведь если иметь такое чудо, не надо до полуночи поддерживать огонь в очаге, карауля миг, когда можно будет закопать верблюжьи яблоки в пепел, не нужно станет бегать спозаранок, разнося огонь по домам. Нужно кому, пришел, вытащил из кармана чудо-камень, чиркнул разок — вот тебе и огонь, готово! Камень никогда не кончится, железо не сломается. А ваты можно заготовить хоть мешками!

Запах горелой ваты приятно щекотал ноздри. Мне нестерпимо хотелось взять чудо-камень в свои руки. Но тут он опять оказался в грубых, неуклюжих лапах Тагана-хромого. Мне стало неприятно и я отвернулся.

Хромой сапожник Таган и чудо-камень… Это мне казалось противоестественным и невозможным.

Раньше я всегда жалел кривошеего, перекореженного начисто сапожника. Рассказывали, что в юности за Таганом погнался верблюд, и он, спасаясь от взбесившегося животного, спрятался в печи для выпечки лепешек — тамдыре. А верблюд возьми да сядь на этот тамдыр всей своей массой! Тогда-то Таган весь и покалечился, удивительно еще, что живой остался. Но после того случая сапожник сделался злым и жадным.

Сейчас, глядя, как он равнодушно и пренебрежительно вертел в руках чудо-камень, я просто возненавидел его.

— Ай, ничего особенного, горный камень всего-навсего… — произнес наконец сапожник. — Но вдруг он кончится, этот камень, что тогда? Разве у нас тут такой камень найдешь? Где у нас поблизости горы?

— Да не беспокойся ты о камне! — воскликнул незнакомец и, вытащив из кармана увесистый камень, бросил его к ногам Тагана-хромого. — Вот тебе еще про запас.

Но и этот жест нисколько не подействовал на сапожника. Мне показалось, что он просто придирался к камню, чтобы не покупать его.

Таган-хромой еще немного повертел в руках камень и железку, сытно рыгнул и, не глядя в глаза незнакомцу, вернул обратно.

— Что это ты, не берешь? — спросил незнакомец упавшим голосом. — Я этот чакмак-таш[3] принес из дальних гор, которые трудно достичь даже мысленно!

— Нет, не беру! — резко отрубил сапожник. — Слишком дорого просишь.

— Побойся бога! — взмолился незнакомец. — Как же дорого? Камень-чакмак я уступаю тебе всего лишь за цену одной пары детских красных чокаев!

— Сравнил! — усмехнулся снисходительно Таган-хромой. — Мои чокав, в крайнем случае, можно проносить два года!

— А этот камень может поддерживать огонь в твоем очаге всю твою жизнь! — не думал сдаваться незнакомец. Было видно, что он расстроен не столько не состоявшей сделкой, сколько пренебрежительным отношением сапожника к чакмаку, чудо-камню. — Где нынче спички? — продолжал он. — Людям печем разжечь свои очаги. А одного этого камня хватило бы на весь аул. Каждый мог бы взять его, развести огонь и вернуть хозяину…

Таган-хромой пожал плечами и отвернулся. Какое, мол, ему дело до других, с огнем соседи в очаге или без огня!

Он потерял к чудо-камню всякий интерес.

Надо сказать, мне не нравилось, как вел себя с незнакомцем сапожник, но когда он наотрез отказался покупать чудо-камень, я обрадовался.

Незнакомец убрал в карман свой товар, собрался встать и уходить. Тогда я не заметил, как воскликнул, обращаясь к незнакомцу:

— Я куплю ваш чудо-камень! Продайте его мне.

Лицо незнакомца посветлело, точно на нем отразился огонь хорошо горящего очага. Не раздумывая, не спрашивая, сколько я заплачу, он вложил в мои руки два камня, железку и гильзу с ватным жгутом.

— Бери на здоровье, мой брат. Понимающему человеку такая вещь — ценнее любых чокаев! Она обеспечит огнем весь ваш аул, да будь он благословенен!

Я протянул незнакомцу деньги, которые все это время крепко сжимал в кулаке. Мысль о чокаях, с которой я прибежал сюда, начисто вылетела из головы.

Заполучив чудо-камень, я вдруг почувствовал, что весь горю, точно вдруг оказался под палящим полуденным летним солнцем. У меня даже все лицо покрылось испариной, а рубашка прилипла к телу…

Я даже не обернулся, услышав у самых дверей сердитый окрик Тагана-хромого:

— Эй, малый, ты зачем вообще-то приходил сюда? Постой, скажи, что ты хотел?..

В первую очередь я зашел в дом Хансолтан-эдже, расплываясь в счастливейшей улыбке. А она, бедная, смотрела на мои пустые руки, в которых ждала увидеть желанные красные чокаи, и никак не могла понять, в чем дело.

Я молча, деловито подсел к очагу, взял в руки чудо-камень. Приложил к нему распушенный копчик жгута из гильзы, как то делал незнакомец, чиркнул железкой.

Увидев посыпавшиеся искры, Хансолтан-эдже ойкнула и присела на пол, испуганно мотая головой.

А я тем временем разжег бумажку и поднес ее к сложенным в очаге дровам.

— Сынок, откуда у тебя волшебный горючий камень? — воскликнула старуха, не в силах отвести взгляда от порхающего по растопке очага огня. — Да ты принес в мой дом живое пламя, которое возникает из неживого камня!

Огонь в очаге уже разгорелся, жадно охватывая все новые сучья и поленья. Этого-то я и желал. Теперь я не думал, что хокга — обувь тяжелая и грубая, что ноги в них неимоверно мерзнут. Пусть хокга — тяжелые, грубые! Пусть какие-то щеголи носят нарядные красные чокаи — что с того! Зато теперь в доме бабушки, в доме Хансолтан-эдже, во всех домах нашего «ряда», всего нашего аула огонь будет гореть всегда, когда только люди того захотят. И это будет легко и просто сделать. Мой чудо-камень-чакмак поможет им в этом!

Едва я направился к двери, Хансолтан-эдже невольно протянула ко мне руку, словно желая остановить и задать какой-то очень важный для нее вопрос. Но я уже знал, что она спросит про красные чокаи, моей давней мечте, которая теперь казалась мне такой мелкой, никчемной и несерьезной.

— Хансолтан-эдже! — воскликнул я. — Вы теперь не беспокойтесь об огне в вашем очаге. Теперь я могу приходить к вам в любое время и разжечь его!

Дальше я полетел к бабушке.

Человек, который доставил в наши края чудо-камень, говорил: «Я этот чакмак-таш принес из дальних гор…»

Я еще не видел гор, даже не знал, где они находятся, как выглядят.

Но теперь, пока я бежал к бабушке, чтобы развести огонь в ее очаге, мне вдруг захотелось отправиться к этим неведомым далеким горам, чтобы принести оттуда много-много камней, которые могли бы зажечь огонь жизни во всех домах, какие только есть в мире…

Перевод Э. Умерова