Это случилось весной тысяча девятьсот сорок пятого года. Я и двое моих товарищей-одногодков впервые оказались глубоко в песках. Мы должны были помогать старому чабану Сапбы-ага пасти колхозных овец. Тот год, та весна, те пески запомнились мне навсегда. Я благодарен судьбе, что она забросила меня подпаском в пески, подарила мне улыбающийся цветок гребенчука.

Нельзя сказать, что к тому времени я, как и многие мои ровесники-аульчане, не познал голод и холод, представлял жизнь только по книгам или понаслышке. Нет, я уже многое умел, многого не боялся. Но все это вовсе не значит, что я не знал страха.

В том году я пережил настоящий страх, ужас, который трудно описать словами. Но расскажу все по порядку.

Вечером мы загоняли отару из более тысячи голов в кошару, огороженную плетнями из красноватых прутьев гребенчука, изобиловавшим в этих местах. Казалось, вот теперь-то, после длинного, утомительного дня, можно будет зайти в шалаш и растянуться на кошме, давая отдых онемевшим от усталости членам. Но не тут-то было. Едва мы отходили от кошары, волоча за собой длинные пастушьи палки, раздавался голос Сапбы-ага:

— Э-эй, погодите уходить, мои дорогие. Надо еще овец подоить. Не видите, вымя лопнет у бедняжек. Несите вон те глиняные кумганы, что лежат у шалаша, да поторапливайтесь.

Сапбы-ага был мудрым, терпеливым и мягким человеком. С первого дня нашего появления на коше он стал звать нас только ласкательными именами. Меня он называл «верблюжонком», Базара — «ягненком», а Тай-маза — почему-то «ханым», верно, имея в виду его по-девичьи густые брови, длинные ресницы и большие глаза. А всех нас вместе — «джаным», душа моя, мои дорогие.

Взяв в руки кумганы, мы бежали к Сапбы-ага. В ауле у нас доили коз и делали из их молока чал, отличнейший напиток в летнюю жару, хорошо утоляющий жажду. Некоторые употребляли козье молоко даже в лечебных целях, потчуя нм простудившихся детей. Но овец не доили. Поэтому мы были удивлены, когда услышали, что старый чабан собирается их доить.

— Эх, дорогие мои, мало что еще вы знаете на свете! — вздохнул Сапбы-ага и пояснил: — Овечье молоко исключительную силу имеет. Кто его пьет — тот никогда не заболеет. Если и захворает чем — вмиг исцелится. А какой сыр я из него изготовлю, вай-вай-вай, пальчики оближете… Ну-ка, верблюжонок мой, за дело!

Сапбы-ага подсел к одной овце спереди, зажал ее голову между ног, чтобы она не вырывалась, и кивком головы приказал мне приступать к дойке. Мне ничего другого не оставалось, как покорно исполнить приказание.

Затем Сапбы-ага перешел ко второй овце, велев доить ее «ягненку» Базару. Третьим доил Таймаз — «ханым». И так мы поочередно обошли всех дойных овец. Целую дюжину кумганов надоили, устали до невозможности, зато овцы с опустошенным выменем были довольны.

Теперь могли отдыхать и мы. Поели жареного мяса, запивая еще теплым овечьим молоком, разбрелись по своим местам. Хочешь — спи, хочешь — лежи-полеживай, слушая возбужденный вой шакалов, которые, учуяв раздражающий запах овец и ягнят, к ночи подтягивались к нашей кошаре из близлежащих зарослей гребенчука.

Ночь в песках имеет свои особенности. С наступлением темноты резко становится прохладно, — без костра никак не обойтись. В первый день, когда мы приехали, Сапбы-ага выдал мне две выделанные овечьи шкуры. Они были до того огромны, что просто не верилось, что это овечьи шкуры. Одну из них я стелил под себя, а другой укрывался. Прекрасная постель: мягко, тепло, уютно. А рядом еще костер потрескивает…

Вот и сегодня. После ужина я тотчас влез в свою постель: шкура подо мной, шкура надо мной. Что еще надо? Только вижу, Сапбы-ага почему-то вглядывается в меня, озабоченно морща лоб. «Видно, что-то не так я сделал», — подумал было, а Сапбы-ага и говорит, качая головой:

— Ну и память у меня стала — точно решето. Я ж тебе, верблюжонок мой, подушку, оказывается не дал. А ты молчишь!

Достал из-под своей овечьей шубы небольшого размера шкурку, сложил ее вчетверо и бросил мне. «Шкура ягненка — мягкая, пахнет, что твой полевой цветок, добрые сны навевает».

Шкура ягненка — чем не подушка? Я подложил ее под голову, блаженно закрыл глаза, хотя спать еще не собирался. Я ждал, что повторится вчерашнее чудо. А зря ждал…

Вчера я уснул, как только забрался в свою постель. Сапбы-ага сидел у неторопливо тлеющего костра и негромко напевал песни из моего любимого эпоса. Сквозь дрему я слышал голос старого чабана, и, видно, герои сказания Гёроглы и прекрасная пери Ага-Юнус переселились в мой сон. Это было прекрасно. Сегодня весь день, пока пас овец, мне казалось, что мои любимые герои находятся где-то рядом, неотступно следуют за мной и мне было хорошо, я переставал чувствовать одиночество, которое угнетало меня с тех пор, как уехал из дома.

Сегодня тоже я надеялся, что вчерашняя радость повторится, что Сапбы-ага вот-вот запоет своим низким, чуть хрипловатым голосом знакомые песни. И сказка повторится.

После недолгого молчания, Сапбы-ага заговорил. И повел он речь не о богатырях и их чудесных свершениях, а совсем о другом.

— У нас в народе говорят: земле, куда ступала твоя нога, семь раз поклонись. Человек должен знать свой край, его историю, его легенды, как свои пять пальцев. Вот возьмем, к примеру, гребенчуковые заросли, что соседствуют с нашим кошем. А они ведь полны чудес… — Сапбы-ага помолчал, а я широко распахнул глаза, словно лежа на месте, в темноте, мог увидеть эти густые таинственные заросли, уходящие далеко за горизонт. — Говорят, в зарослях гребенчука обитает змея, — продолжал старый чабан, — да не простая, какую увидишь здесь на каждом шагу, а особая, змеям змея, царица всех змей. Толщиной она, говорят, в один обхват, а длиною метров в десять, чешуя серебром отливает…

Меня мороз продрал по коже: я всегда боялся змей, они у меня просто отвращение вызывали, будь они ядовитые или совсем безвредные. В ауле я всегда обходил стороной те места, где могли водиться эти ползучие твари. Собственно, если говорить честно, единственное, чего я опасался, собираясь в пески, была не работа, не жизнь на коше, а змеи, обитавшие в песках. И вот теперь, на тебе, обрадовал Сапбы-ага, сообщив, что совсем рядом с нами живет чудовищная змея!

Сон, сладкими волнами окутывавший тело, вмиг улетучился. А Сапбы-ага продолжал, подавшись в нашу сторону:

— Змея та, говорят, мой дорогие, не может жить вдали от людей, обязательно влюбляется в кого-нибудь, а потом уж неотступно следует за ним. — Сапбы-ага прокашлялся, таинственно понизил голос: — Сдается мне, в сказке той есть доля истины. Так вот, я заметил, что змея эта время от времени взбирается на вершину крайнего большого гребенчука и смотрит, смотрит в нашу сторону. Ох-хо-хо, велик аллах и жизнь, сотворенная им, полна тайн и чудес…

— Вы бы ее как-нибудь прогнали, — сказал я дрожащим от страха голосом, словно та змея уже вползла в мою постель. Лихорадочными движениями я поплотнее укутался шкурой, которой укрывался, чтобы не оставалось ни единой щели.

— У вас же есть ружье! — еле слышно произнес я. — Если и не застрелить, то могли хоть выстрелом отпугнуть это чудовище!

— Что ты говоришь, мой верблюжонок! — всплеснул руками Сапбы-ага. — Мы не отпугивать должны ту змею, а радоваться, что она повадилась к нам. Значит, она влюбилась в кого-то из нас. А это великое счастье. Говорят, змея гребенчуковых зарослей, коли влюбилась в дите человеческое, со временем превращается в прекрасную девушку. И будто бы она забывает, что когда-то была змеей. А на голове у нее растет серебрянный волос, который она вырывает и дарит любимому мужу, и тот становится ясновидцем…

Я лежал, боясь даже дышать, словно мое дыхание могло привлечь змею в наш шалаш. К счастью, мне на помощь пришел Базар.

— Брехня все это, сказки! — воскликнул он. — Таких змей не было и не может быть. Тем более, чтоб они могли в девушек превращаться.

— А я слышал, — подал голос и Таймаз, — что такие змеи сначала превращаются в удава, потом — в питона и только после этого становятся девушкой. А мужчина, женившийся на ней, будет самым разнесчастным человеком на свете.

— Ну и болтун ты, ханым! — рассердился Сапбы-ага. — В наших песках сроду не бывало ни удавов, ни питонов. А та чудная змея, поверь мне, превращается в прекрасную девушку и становится украшением жилища чабана или его подпаска, — это уже смотря кого она полюбит. Ясно тебе?

— Ясно, — обиженно шмыгнул носом Таймаз.

А мною полностью овладел страх. Мне казалось, что я слышу, как шуршит в зарослях гребенчука трава, по которой ползет ужасное чудовище, как она страшно шипит и набрасывается на свою добычу, издающую душераздирающий крик.

Сапбы-ага будто почувствовал мое состояние.

— Вы только не бойтесь ее, мои дорогие, — сказал он успокаивающе. — Она владыка этих зарослей и без ее ведома ничего плохого с нами не может случиться. Вы сами видите: волки не беспокоят нашу отару. Шакалы вон воют-надрываются, а близко и сунуться к нам не смеют. А все это она, чудо-змея! Она служит нам щитом от всяких бед. Потому вы спите спокойно, ничего не бойтесь.

Но слова старика нисколько не могли теперь успокоить меня. Еще долго ворочался я с боку на бок, не смея сомкнуть глаза, и в каждом шорохе мне мерещились змеи, одна страшнее другой.

Только под утро, видно, я смежил веки, сморенный усталостью, да и спал вроде недолго. Проснулся, а Сапбы-ага уже угнал отару, пожалел, наверное, будить, видя, как я сладко сплю.

Я поспешно сунул в карман кусок лепешки, взял в руки свой рабочий инструмент — длинную тутовую палку. Наша собака, увидев мои приготовления, затрусила в сторону холмов, изредка оборачиваясь назад и призывно помахивая хвостом. Она словно предлагала мне поторапливаться. Я и заспешил за ней.

Если не собака, мне бы, конечно, ни за что не найти отару: Сапбы-ага снял с шеи козла-вожака колокольчик, опасаясь привлечь внимание нечистых на руку людей, которые с некоторых пор объявились в наших песках. Говорили, что это люди, бежавшие с фронта, дезертиры.

Неотступно следуя за собакой, я вскоре увидел нашу отару. Она паслась совсем близко к гребенчуковым зарослям. Сам Сапбы-ага лежал в тени большого гребенчука, отдыхал. А рядом расположилось что-то черное и продолговатое. Уж не змея ли черная припожаловала к нему, подумал было я, но, слава богу, это оказалось всего-навсего овечьей шубой старого чабана, с которой он никогда не расставался.

— Сейчас овец надо держать поближе к гребенчуковым зарослям, — пояснил Сапбы-ага, когда я подошел к нему. — Если они поедят солоноватых стеблей гребенчука, у них появится аппетит. Да и человеку полезно быть поближе к благословенным зарослям. Ведь это такая благодать, когда расцветает гребенчук!

Я опустился рядом с Сапбы-ага. Под гребенчуком было мягко, словно кто-то расстелил здесь пушистую кошму. Сухие, гибкие прутья мягко пружинили под ногами.

Собака наша улеглась неподалеку от нас и тотчас уставилась на гребенчуковые заросли, словно видела там что особенное. Мне опять стало не по себе и я с беспокойством оглянулся по сторонам.

— Мой покойный дедушка всегда учил меня смотреть, как цветет гребенчук, — продолжал Сапбы-ага, не замечая моего волнения. — Он говорил, что среди цветов гребенчука бывает одни особенный, ни с чем не сравнимый цветок. Кто сумеет увидеть его среди тысячи других, тот станет самым счастливым человеком на свете.

— А вам не приходилось его видеть?

— Увы, — покачал головой старик. — В молодости не довелось. А теперь уже глаза совсем не те, мой верблюжонок. А вот ты еще сможешь его увидеть. И не думай, что не опознаешь его, нет. Он особенный и ты непременно опознаешь его, стоит только увидеть.

— Его надо просто только увидеть или нужно сорвать и носить с собой?

— Срывать его ни в коем случае нельзя. Стоит до него дотронуться, он загорится. С ним вместе может сгореть и сам человек!

Вот так дела! Послушаешь Сапбы-ага — не знаешь, что и делать.

После ночных его рассказов, эти гребенчуковые заросли казались мне средоточием ужасов, и я был готов обходить их за сотни верст. А сейчас, как только он поведал об особом цветке, меня так и потянуло углубиться в гущу зарослей.

— Растут еще где-нибудь подобные заросли? — поинтересовался я.

— Мир велик и многообразен, мой верблюжонок. — Сапбы-ага с любовью погладил ствол гребенчука. — У каждого края — свой гребенчук, у каждого человека — свое счастье. Только мне кажется, нигде в мире нет более вольготного, радующего душу простора, как у нас. Здесь и гребенчук, и саксаул полезны и прекрасны, и песок мягок и золотист, и такыры тверды и необъятны. Жить нам только и радоваться, мой верблюжонок!

Однако, как бы то ни было, мне не удалось до конца перебороть в себе страх, уже однажды зародившийся в душе. Едва лишь Сапбы-ага направился к кошу, оставив овец на мое попечение, я сразу погнал отару подальше от гребенчуковых зарослей, к песчаным холмам.

Мне казалось, чем быстрее я покину эти места, тем лучше.

Особо торопить овец тоже было нельзя. Хотя окот в основном уже и кончился, но еще то тут, то там можно было услышать блеяние ягнят, только что появившихся на свет. Вон, одна овца так и осталась стоять в чаще гребенчука. Что её туда занесло, проклятую? Не могла пастись со всеми на открытом месте?

Овца, глядя вслед за удаляющейся отарой, жалобно блеяла, словно прося, чтобы не оставили ее здесь одну. А я никак не наберусь храбрости подойти к ней. Кричу ей издали, зову, а она пуще прежнего орет и ни с места.

«А что, если змея, о которой говорил Сапбы-ага, опутала ей ноги и не дает ступить и шагу?» — мелькнуло у меня в голове и тут же по телу ударила нервная дрожь.

Хорошо, меня выручила наша собака. Она, деловито высунув язык, затрусила к овце. Я последовал за ней.

Чем ближе я подходил к гребенчуковым зарослям, тем тревожнее билось мое сердце. Казалось, его удары отдавались не только в моих ушах, — набатом звучали на все необъятные пески. Сушняк под ногами не трещал, а разрывался снарядами пушек. Пот градом лился с лица, который заливал глаза, солью жег губы. Я почти ничего не видел и ничего не слышал. В полуобморочном состоянии, я скорее двигался по инерции, чем сознательно.

Совсем недавно я видел безбрежное море красных и желтых тюльпанов, наслаждался пением голосистых жаворонков. Теперь я ничего не видел и ничего не слышал. Вокруг меня образовалась какая-то жуткая пустота.

Вдруг я наткнулся на что-то теплое, живое, шевелящееся. Вскрикнув, пошарил руками и наткнулся на овцу, которая все время жалобно блеяла и звала меня на помощь, а сейчас почему-то замолчала.

Я немного успокоился и до меня опять донесся голос овцы. Тут я догадался, что она блеяла без остановки, только я сам на время оглох от страха.

Ко мне вернулось зрение. Мир вновь заиграл всеми красками.

Я быстро освободил запутавшегося в зарослях ягненка, с облегчением вздохнул, распрямился…

Но что это?

Передо мной, в чаще гребенчуковых кустов, стояла девушка неописуемой красоты. Как говорится в сказках, луна и солнце без спора уступят ей первенство. Потому как не обладают такими бровями, такими глазами, такими губами…

Девушка стояла, опираясь одной рукой о ствол гребенчука, а в другой держала толстую красноватую палку. Ее тугие черные косы ниспадали на грудь. Голова была покрыта шелковым, почти прозрачным платком. Длинное домотканное платье было в лохмотьях, словно специально изрезанное вдоль и поперек ножницами…

«Змея та, говорят, мои дорогие, не может жить вдали от людей… И коли влюбилась она в дите человеческое, со временем превращается в прекрасную девушку…» — как на яву услышал я голос Сапбы-ага.

Тем временем девушка направилась ко мне, ступая бесшумно, словно привидение, и я, издав вопль ужаса, упал, как подкошенный, на мягкий песок.

Не знаю, сколько я лежал в обморочном состоянии, но когда открыл глаза, рядом уже никого не было.

Я находился в таком состоянии, когда человек и не пытается разобраться, в самом деле все это произошло с ним или только привиделось: вскочив на ноги, во всю прыть припустил к кошу.

Я бежал и боялся оглянуться: а вдруг увижу ее, несущуюся за мной? Но зря я этого боялся. Она не догоняла меня, а бежала рядом со мной, бежала справа и слева, бежала впереди, бежала во мне. Куда ни гляну — везде была она.

Я бежал все быстрее и быстрее, падал, вставал и снова бежал, тщетно пытаясь оторваться от девушки-змеи, обитательницы гребенчуковых зарослей. А она была везде…

И на этот раз меня выручила наша собака. Она, видимо, учуяла, что со мной творится неладное: громко залаяв, преградила мне дорогу. Я остановился, как окатанный студеной водой, дальше пошел шагом, стараясь восстановить дыхание. Спасибо, родная, ты спасла меня от позора, остановила, иначе что бы со мной сталось, прибеги я в кош с высунутым языком?!

Сапбы-ага сразу понял, что со мной что-то приключилось. Пытливо глядя в глаза, пощупал мой лоб, послушал пульс.

— Не испугался ли ты чего, мой верблюжонок? Сердечко-то твое стучит, как молот кузнеца… А ну, садись. Вытяни ноги, вот так…

Старый чабан твердыми, мозолистыми, точно железными пальцами провел мне по ногам до самого паха, неожиданно зажал, как клещами, какую-то жилку. Я вскрикнул от боли.

— Бай-бо-ов! Потерпи, мой верблюжонок! — воскликнул старик, всерьез озабоченный. — Испугался ты не на шутку, да не беда, мы сейчас успокоим тебя. Потерпи только немного и страх как рукой снимет.

Сапбы-ага начал усиленно колдовать надо мной, зажимая и растирая какие-то жилы, и я вскоре почувствовал облегчение.

— Чего же ты так испугался, мой верблюжонок? — сокрушался старик. — Вон как пропяло! Лица на тебе не было, когда пришел…

Я молча прятал глаза. «Пришел»!.. Лучше бы сказал: «Прибежал, взяв ноги в руки!» Стыдно, ох, как стыдно! Но как признаться в своей трусости?

Под действием этого чувства, я уж готов был снова пойти на то злополучное место и вновь пережить все ужасы встречи с девушкой-змеей, лишь бы не отвечать на вопросы старого чабана.

«Лучше умереть, чем прослыть трусом!» — твердил я себе и невольно задавался в’опросом: — А как бы повел себя на моем месте Базар? Или Таймаз?» Уверенный, что они с честью выдержали бы такое испытание, я еще больше презирал себя.

Вечером, пригнав овец, сели ужинать. Сапбы-ага внес в шалаш черный от копоти казан, открыл крышку. В нос ударил приятный аромат жареной баранины и только тут я вспомнил, что у меня со вчерашнего дня не было во рту и маковой росинки: к куску лепешки, которую засунул в карман утром, я не притронулся и потом, вернувшись к брошенной в страхе отаре…

— Мясо ягненка не уступает по вкусу и нежности куриному или оленьему. А ну-ка садитесь за еду и попробуйте не согласиться со мной, лишу ужина! — шутливо грозился Сапбы-ага, расхваливая приготовленное собою блюдо.

Мясо юных ягнят, зарезанных для заготовки ценных шкурок — каракуля, изредка привозили и в аул. Но это было не совсем свежее, парное мясо, потому как проходило какую-никакую дорогу. Здесь же оно, как говорится попадало прямо из-под ножа на стол. И было удивительного вкуса, прямо таяло во рту. Но, признаться, начинало приедаться: на завтрак — мясо, на обед — мясо, на ужин — мясо. Я уже не представлял, чем мы будем питаться, когда кончится сезон заготовки шкурок. Хорошо бы что-нибудь мучное, крупяное…

Таймаз принес в шалаш головешки от костра, на котором готовился ужин. В шалаше тотчас посветлело, стало уютнее, я бы даже сказал — наряднее: на его стенках запрыгали рубиновые отсветы.

Интересно, только в песках я впервые почувствовал особую притягательную силу горящих дров. Они источают не только свет и тепло, от них становится уютнее, а самое главное — спокойнее. Лежать ночью, глядя на тлеющие угли — особое удовольствие.

Быт на чабанском коше не отличается особым разнообразием. Встал, позавтракал, погнал отару на пастбище. Вернулся, загнал овец в кошару, поужинал, завалился спать. Того требует сама природа, гудящие-ноющие от усталости руки-ноги, все тело, ведь ты весь день бегал за рассыпающимися, разбредающимися в разные концы животными, составляя из них единое целое…

Поужинав, я быстрее залез в постель, надеясь тотчас уснуть и не слышать обычных баек Сапбы-ага на сон грядущий. Но напрасный труд: сна не было ни в одном глазу.

Злясь на самого себя, я решил выйти из шалаша, походить на свежем воздухе. Авось после этого засну мертвецким сном.

Воздух снаружи был насыщенным, дул легкий ветерок, предвещавший дождь. Вот, вдали, где начинаются гребенчуковые заросли, мелькнула молния, озарив все вокруг ярким светом. Мне почему-то вдруг захотелось, чтобы молния сверкала вечно и вечно освещала землю. Но она, раз вспыхнув, исчезла. Тьма снова окутала все сущее.

Я поскорее вернулся в шалаш. А Сапбы-ага, будто только и ждал моего возвращения, начал очередной свой рассказ.

— А вот, еще говорят, жил-поживал на свете человек по имени Худайберды…

Готовый укрыться семью шкурами и заткнуть уши, если речь пойдет о каких-то гребенчуковых красотках или не менее прекрасных змеях, я обрадовался, услышав повествование о некоем человеке по имени Худайберды, какое носят в нашем ауле человек десять, если не больше, я осмелел. Однако продолжение сказки, наверное, заставило меня покраснеть до корней волос, чего, к счастью, никто не мог видеть при слабом свете костра.

Сапбы-ага рассказывал:

— Был Худайберды человеком трусливым до невозможности. Боялся он всего: грома и молнии, дождя и снега, птиц и животных, не говоря уж там о разных хищных зверях. И вот приказала однажды жена Худайберды съездить на базар и продать сотканную ею ткань-алача, а на вырученные деньги купить разных пряностей, кое-что по хозяйству.

Оседлал Худайберды свою сивую кобылу, отправился в путь. Едет, все озирается, будто ищет, чего бы ему испугаться. Тут из-за кустов огненным шаром выбегает лисица. Худайберды наш ни жив, ни мертв, отпустил повод кобылы, трясется от страха. Хитрая лисица тотчас смекнула в чем дело и нагло преградила дорогу путнику.

«Куда ты путь держишь, о славный Худайберды?» — спрашивает.

«На базар еду, милая, алачу продавать».

«А ты продай ее мне».

Худайберды и рад, что лиса не трогает его, мирно просит продать алачу ей. А ведь могла бы и самого с кобылой вместе слопать, и товар отобрать!

«Бери ее просто так, милая», — просит Худайберды, отдает алачу лисице и мчится прочь, счастливый тем, что так легко отделался от страшного зверя. Жена Худайберды, узнав о случившемся, стала кричать, ругаться и бить мужа, приговаривая: «Кто же боится обыкновенной лисицы, дурак, ну что она могла тебе сделать?» А Худайберды терпеливо сносит ругань и побои жены, думает про себя: «Жена побьет-побьет да перестанет, жизни не отнимет. Я должен благодарить аллаха, что живым-невредимым ушел от того страшного зверя». Как говорится, дураку и трусу стыд не ведом… — подытожил свой рассказ Сапбы-ага.

— Брехня все это, сказки, — вмешался в разговор как обычно Базар. — Теперь таких дураков днем с огнем не сыщещь!

— Как знать, мой ягненок, — ответил уклончиво старый чабан. — Мир велик и в нем всякое случается…

Я заерзал в постели, меня даже холодный пот прошиб: а вдруг Сапбы-ага расскажет, в каком ужасе примчался я сегодня в кош?

К счастью, старый чабан ни словом не обмолвился об этом, встал, вышел из шалаша. И уже стоя снаружи, сказал:

— Ничего никогда не бойтесь, дети мои. На этом свете нет ничего сильнее человека, его воли.

Голос старого чабана был твердым, спокойным и успокаивающим.

Сверкнула молния, где-то вдали прогремел гром. Сапбы-ага, наверное, разглядел при свете молнии нависшие над степью облака, объявил нам:

— Дождя серьезного не будет. Покапает и перестанет. Ветер поднимается, — он разгонит тучи.

Сапбы-ага оказался прав. Дождик прошелестел, едва промочив землю, тучи рассеялись. Потом взошла полная луна, бросив золотистый квадрат у входа в шалаш.

Говорят, дети, рожденные в такую яркую ночь, бывают очень одаренными и их нарекают в честь луны именами с приставкой «Ай» — «Луна»: Айлар, Айлы. Айджамал. «И моя сестренка Айгозель, верно, родилась в одну из таких ночей, — подумалось мне. Сразу вспомнился наш дом в ауле, мать. Сердце тоскливо сжалось, видно, соскучился по ним очень. — Не знаю, вырастет ли сестренка писанной красавицей или нет, но уж доброй, работящей она будет наверняка. Мать вон все время болеет, домашние заботы лежат на Айгозель. И она неплохо с ними справляется. Милая моя, подожди, вернусь с песков, во всем стану тебе помогать, облегчу твою участь…»

Так, погруженный в свои мысли, я и не заметил, как уснули мои товарищи. Время, наверное, перевалило за полночь, а я все никак не мог уснуть.

Вдруг со стороны гребенчуковых зарослей донёсся какой-то крик. Или мне это только показалось?

Я приподнялся на локте, весь превратившись в слух. А что, если меня зовёт девушка, встретившаяся сегодня, вдруг она ждет от меня какой-нибудь помощи? Ведь была она, была, та девушка, а не привиделась мир. Я ее видел так же явственно, как недавно видел Сапбы-ага, Базара, Таймаза…

Когда я решил, что ничего уже более не услышу, крик повторился. Дружно залаяли собаки. «Неужели это та девушка? Что она делает в гребенчуковых зарослях? Или это та самая змея, о которой говорил Сапбы-ага, и она уже успела превратиться в девушку? Возможно, ей страшно в глухой чащобе, возможно, она замерзла в легком платье под открытым небом пустыни?»

Мне нестерпимо захотелось пойти к гребенчуковым зарослям, отыскать девушку, коли она там. «Если она еще раз закричит, я пойду к ней!» — твердо решил я, но больше криков не услышал и незаметно для себя уснул.

Утром меня разбудил Базар.

— Вставай скорее, поздно уже. Не скажет Сапбы-ага, вот, мол, помощнички приехали, до полудня спят?

Мне совсем не хотелось вставать, ведь уснул-то под самое утро. Но что поделаешь — надо вставать. Сапбы-ага в самом деле может подумать: «Приехали, а толку от них никакого. Только другим головы морочат и себе бока отлеживают».

— Эй, что с тобой? — удивленно воззрился на меня Базар, когда я вылез из постели.

— Что? — не понял я.

— У тебя глаза красные, будто песком насыпанные.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, плохо спал?..

Не хотелось признаваться, какие мысли одолевали всю ночь, почему не спалось до утра. Ребята ведь, они такие, засмеют еще…

— По дому скучаешь? — понимающе кивнул головой Базар, понизив голос. — Ты не думай, я тоже скучаю. Иногда даже всплакну втихую. Дома все ж было хорошо…

Позавтракав на скорую руку, мы разошлись: Базар остался с отарой Таймаза, где были одни ягнята, а Я отправился дальше, к Сапбы-ага.

Дождь ночью был вроде небольшой, а травы повеселели, будто вдоволь напоенные. Джейраньи чаши тянулись к солнцу, полные воды. Стоило лишь дотронуться до них, как чистая, как слеза, вода струйкой выливалась из них. Прохладный ветерок освежал лицо, легко колыхал красные маки и тюльпаны. Кругом щебетали голосистые степные воробьи, в небе звенели жаворонки.

Мне вспомнилась девушка из гребенчуковых зарослей и вдруг захотелось петь и плясать, кричать во все горло. Я и завел какую-то дикую песню, хотя ноги мои были мокры по колено от еще сырых после ночного дождя зеленых прутьев саксаула. Сытые, непуганые человеком птицы взлетали прямо из-под моих ног и садились невдалеке, с любопытством разглядывали меня, вытянув шеи. А некоторые из них трещали, словно спеша рассказать мне что-то на своем птичьем языке.

Взгляд мой упал на гребенчуковые заросли. Словно укрытые красным бархатом, сейчас они переливались под солнечными лучами ярким лиловым цветом. Я не мог оторвать взгляда от зарослей, тая в душе надежду вдруг увидеть вчерашнюю девушку. «Почему я испугался ее? Разве она была так страшна? Девчонка и девчонка. Она ничем не отличалась от обычных наших аульских девушек. Только была намного красивее их, и всего лишь… А я, дурень, перепугался насмерть. Может, она нуждалась в моей помощи, а я дал стрекача…»

Как только Сапбы-ага ушел на кош, как обычно готовить из вчерашнего овечьего молока сыр, я направился к зарослям. Решение мое было твердо: «Или найду ту девушку пли навеки останусь в зарослях».

Я пробирался через кусты и мне казалось, что чудо-змея удаляется все дальше, лишь изредка останавливаясь, чтобы оглянуться на меня. Я как бы даже видел ее туловище, с переливающейся всеми цветами радуги чешуей. Как ни странно, страха я не чувствовал. Просто как-то всеми порами своего тела, всем существом ощущал окружавшую меня красоту.

Быть может, в этих зарослях я ищу не чудо-змею, превратившуюся в девушку, а тот удивительный цветок гребенчука, о котором рассказывал нам Сапбы-ага?

Возможно, девушка, обитательница этих зарослей давно уже обнаружила его? Если, конечно, подозревала о его существовании. Кто знает, наведывайся я почаще сюда, быть может, тоже давно нашел бы его…

Я взобрался на вершину огромного гребенчука и моему взору предстали простирающиеся до самого горизонта гребенчуковые заросли с редкими плешинами. Великолепный вид и благоухание цветов вскружили мне голову и я закричал во всю мощь своих легких:

— Я зде-есь!

Мне никто не откликнулся. Быть может, я крикнул недостаточно громко?

— Я зде-есь! — крикнул я еще раз. — Я прише-ел!

В тени гребенчука, на вершину которого я взобрался, могла бы, наверное, разместиться целая отара ягнят, которых пасут Таймаз с Базаром. Абрикосовые деревья, что растут у нас в ауле, настоящие карлики по сравнению с моим гребенчуком. С его вершины я, как на ладони, вижу наш кош. И отара Базара, кажется, что пасется совсем рядышком. И небо, вот оно, рукой можно достать…

Мне было так покойно и хорошо, что я даже забыл, что нахожусь на вершине высокого дерева. Вдруг покачнувшись от неосторожного движения, я взглянул вниз… и увидел…

Да, я увидел вчерашнюю девушку. Она стояла, облокотившись о ствол гребенчукового дерева, на котором я сидел.

Я страшно растерялся и не знал, что делать — оставаться на месте пли сползать вниз. Не думаю, что вид у меня был очень мужественным…

— Вы испугались? — спросила девушка певучим голосом. — Вы меня испугались? А еще джигит называется…

Мне очень хотелось крикнуть, чего еще, дескать, выдумала, и не испугался я вовсе, не на того напала, но язык мой словно прилип к гортани, одеревенел, не слушался меня.

— Если не можете сойти, я помогу вам, — сказала девушка и только было протянула руки вверх, как я завопил благим матом.

От моего крика словно ураган пронесся поверху гребенчуковых зарослей. Все закачалось, затряслось. Потом наступила тишина. Умолкли неугомонные птицы. Солнце, жарившее вовсю, померкло, стало темно и холодно.

«Кто ты есть: ведьма или привидение? Сгинь, сгинь нечистая сила!» — шептал бы я, наверное, заклинания, если бы язык слушался меня.

Наконец я нашел в себе силы глянуть вниз. Девушки под гребенчуком не было.

Спору нет, я испугался, нечестно было бы отвергать это, но зато теперь я доподлинно знал, что девушка та не привидение и не мираж, а настоящее дите человеческое — девушка. И я обязательно должен найти ее и поговорить с ней.

Когда я вернулся на кош, Сапбы-ага вновь догадался о моем состоянии.

— Попей холодной водички, — сказал он, протягивая мне кувшин с холодной водой.

— Сапбы-ага, я не испугался! — крикнул я в отчаянии. — Но все так неожиданно случилось… Она не змея, и не привидение. Она настоящая девушка. Такой же человек, как мы с вами. И она, мне кажется, хочет поговорить с нами. Только я…

Я не смог закончить — что-то крепко сдавило мне горло.

Сапбы-ага уронил из рук кувшин, глаза его округлились.

— С кем ты разговаривал, мой верблюжонок? О чем ты толкуешь?

— Ну, с девушкой-змеей! — вскричал я нетерпеливо. — Вернее, говорила она, а не я… Говорила нормальным человеческим языком. Только я сильно разволновался, растерялся…

Сапбы-ага дал мне успокоиться, потом выспросил все как было. После этого мы втроем, я, Сапбы-ага и Таймаз, направились к тому, как сказал старый чабан, зловредному месту.

— Вот здесь я и увидел ее, — сказал я, когда мы подошли к громадному гребенчуку.

— Покажи, где она точно стояла? — попросил Сапбы-ага, почему-то понизив голос.

— Вот здесь и стояла, облокотившись о ствол гребенчука.

— А ты не обратил внимания, падала от неётень на землю или нет?

— Нет, не до того было… — признался я честно.

— Если это было привидение, то тени, конечно, и не могло быть, — изрек Сапбы-ага многозначительно. — Но трава под деревом здорово примята… Ну и задачку ты нам задал, мой верблюжонок. Ты не видел, куда она потом скрылась?

Не дожидаясь моего ответа, Сапбы-ага нагнулся, разглядывая что-то на земле, раздвинул кусты и исчез из виду. Таймаз последовал за ним. Я остался стоять на месте, не зная, что делать.

Через какое-то время мне вдруг сделалось неуютно, показалось, что кто-то смотрит в затылок… Я резко обернулся и увидел… ее, девушку, которую мы разыскивали. Она стояла совсем рядом, в каких-то двух шагах.

— Вы не меня ищете? — попыталась она улыбнуться, но что-то скорбное, горькое, затаившееся в ее глазах, загасило улыбку. — Вот я и пришла. Позови сюда старика.

Сапбы-ага тут же объявился сам, будто учуял появление девушки. Я говорить не мог, а все пытался растянуть губы в улыбке, глядите, мол, какой я, вовсе и не лгун и не такой уж законченный трус.

Да и Сапбы-ага, человек, проживший жизнь и повидавший всякого, в первый миг, увидев девушку, вздрогнул и чуть не отпрянул назад. Видно, все ж не по себе стало. Взяв себя в руки, он закашлялся, чтобы выиграть время, посмотреть, что будет дальше.

— Здравствуйте, яшули, — сказала девушка певучим голосом.

— Здравствуй, доченька, здравствуй, — ответил Сапбы-ага несколько неестественно бодрым голосом и, видно, не находя нужных слов, пробормотал, словно прочитал суру из Корана. — Ох-хо-хо, велик и всемогущ ты, создатель, и чудесам твоим нет конца…

— Здесь нет никакого чуда, отец, — горестно вздохнула девушка, опуская голову. — Просто беда приключилась, несчастье…

— Беда? Заблудилась, что ли?

— Нет, не заблудилась. Хуже… — девушка закрыла лицо ладонями и беззвучно заплакала.

Лицо Сапбы-ага неожиданно озарилось каким-то внутренним светом. Он махнул рукой, посмотрел на нас с Таймазом каким-то недовольным взглядом, словно мы в чем провинились.

— Хорошо, доченька, только не надо плакать. Пойдем на кош и если захочешь, там все расскажешь. — Сапбы-ага повернулся и решительно зашагал прочь. Казалось, то ли он не хочет говорить с девушкой в гребенчуковых зарослях, то ли — при нас.

Мы последовали за ним.

Я шел за стариком и все никак не мог скрыть самодовольной улыбки, которая трогала губы, когда я вспоминал растерянный вид старика при встрече с девушкой из гребенчуковых зарослей. «Человек, повидавший виды, а вон как испугался! — тешил я свое самолюбие. — А как бы он повел себя, повстречайся с ней в диких зарослях с глазу на глаз, как то случилось со мной? Я еще молод, зелен, глуп, само собой, испугался… Иначе и быть не могло?»

Одно время гляжу — незнакомки нет ни рядом, ни впереди. Оглянулся — позади тоже нет. Опять исчезла, растаяла, как дым!

— Тоже мне, вздумала играть в кошки-мышки, что ли? — пробурчал я неожиданно для самого себя вслух.

На мой голос оглянулся шедший впереди Сапбы-ага, и на его лице тоже отразились досада и удивление.

— Куда это она опять скрылась?! — воскликнул старый чабан.

— Не знаю! Только что шла с нами…

В это время со стороны коша донеслось ржание лошадей, злобный лай собак, каким они обычно встречают незнакомых людей. Но я, не придав этому никакого значения, повернулся и бросился в гущу гребенчуковых зарослей с мстительным желанием не дать опять ускользнуть таинственной девушке.

— Тише… Я здесь… — Окликнул меня осторожный голос.

За густыми кустами я разглядел незнакомку.

— Что ты опять прячешься? — спросил я недовольно. — Тебя, кажется, пригласили на кош, следуя законам гостеприимства песков, и зла не желают. Или ты боишься нас?

— А ты разве не слышал, что происходит на вашем коше? — Девушка вся дрожала и пыталась отойти подальше, но густые кусты не пускали ее. — Я умоляю вас, не говорите им, что видели меня…

— Ты нас не бойся, доченька, мы тебе худого не сделаем, — произнес тяжело дыша подоспевший Сапбы-ага. — Нехорошо, если оставить тебя одну в зарослях. Тут водятся змеи, скорпионы… да мало ли что!

— Значит, и вы не слышали лая собак, ржание лошадей на коше, дедушка? Это они, мои преследователи, яшули, дезертиры! Они, проклятые, хуже отъявленных фашистов, они ищут меня!

Голос девушки сорвался.

Губы Сапбы-ага вздрогнули. Старый чабан сорвал с головы папаху, нервно потеребил бороду.

— Хорошо. Оставайся здесь. Только смотри, никуда не уходи. — Приказал он девушке, потом обернулся ко мне: — А ты побудь с ней. Скоро я сам приду за вами.

— Нет, нет, этого делать нельзя, — запротестовала девушка. — Если они вдруг решат явиться сюда — мне одной скрыться легче, чем вдвоем. Прошу вас, заберите парня с собой, не надо оставлять его здесь…

Сапбы-ага, видимо, решил, что рассуждения девушки справедливы: кивком головы приказал нам с Таймазом следовать за собой.

Дезертиры… Они представлялись мне людьми страшнейшего облика: с выступающими из-за губ клыками, пучеглазыми, с рогами на гривастых квадратных головах, с тощими волчьими хвостами. По тем рассказам, которые ходили о них, иначе представить дезертиров было и невозможно. Ведь мы, туркмены, издревле привыкли думать, что отнять у чабана в песках овцу, кусок хлеба, бурдюк воды может позволить себе лишь одна нечистая сила. А дезертиры, оказывается, позволяли себе не только это, но и многое другое…

На вид они оказались вполне нормальными людьми, если не считать, что были грязными, как свиньи, и от них ужасно попахивало. Когда мы вошли — впереди Сапбы-ага, мы за ним, — они дружно поднялись на ноги, чинно поздоровались, — старались держать этикет.

Гость, говорят у нас старше отца, но по всему, Сапбы-ага на сей раз не собирался придерживаться старинного правила, ублажать гостей. Едва поздоровавшись с пришельцами, он прошел в свой угол, как будто никого тут кроме нас самих и не было.

«Гости» переглянулись. Один из них, здоровенный детина, весь обросший щетиной, протянул руку и взял винтовку, прислоненный к стене шалаша. Так я впервые увидел настоящую винтовку и был удивлен ее схожестью с деревянными винтовками, которые не раз брал в руки на уроках военной подготовки в школе.

«Гости» сели без приглашения. В шалаш вошел Таймаз с дымящимся казаном и поставил его на дастархан. Угощайтесь, мол. Волосатый детина положил автомат рядом, дулом к казану, поспешно выловил большой кусок жареного мяса, но через миг, почуяв неладное, положил его обратно: яшули, самый старший среди присутствовавших, не потянулся к еде, сидел даже не шелохнувшись. Начинать есть раньше него оказалось бы проявлением неуважения к пожилому человеку и хозяину. А дезертиры, как я уже говорил, пытались соблюдать приличие.

— Яшули, — проговорил один из «гостей», прерывая неловкое настороженное молчание, — в последнее время мы несколько того… нуждаемся в продуктах. Поэтому мы бы хотели одолжить у вас пять-шесть овечек… Отара у вас большая — списать их вам ничего не будет…

— Я хочу дать вам дельный совет, мои дорогие, — решительно прервал Сапбы-ага говорившего. — Война уже кончилась и бояться вам попасть на передовую нечего. А то, что вы провинились… что ж, Советская власть сильна и, если вы явитесь с повинной, она, быть может, и простит вас. Послушайтесь доброго совета. Степь, конечно, широка, но в ней нет места таким, как вы. Не оскверняйте чистый степной воздух.

Лохматый детина угрожающе ощерился, рывком взял ружье и положил его на колени.

— Ты бы, старик, благодарил нас, что просим у тебя по-хорошему. Мы можем заставить тебя самого пригнать их куда скажем. И сколько скажем… — Лохматый значительно похлопал рукой по винтовке.

Я перепугался не на шутку, крепко прижался к Сапбы-ага, готовый умолять его не спорить с дезертирами, выдать им этих овец. Но старый чабан и не думал уступать.

— Ты, парень, мне не грози. Не испугаешь. Я тебе в отцы гожусь, — сказал он спокойно.

— Сейчас сила не за отцами, а за ружьями — процедил сквозь зубы лохматый и резко поднялся с места. Его примеру последовал и другой дезертир. Через минуту быстроногие кони умчали их за песчаные барханы. Нам не верилось, что так легко отделались от лихих людей и мы боялись, что они вернутся.

Сапбы-ага вел себя так, словно вовсе ничего и не случилось. Только сделался молчаливее, чем обычно.

Потом мы молча пошли в гребенчуковые заросли, также молча привели девушку на кош. Базар был страшно удивлен ее появлением: никто из нас не успел рассказать ему о неожиданной встрече с обитательницей гребенчуковых зарослей.

— Кто это? — спросил Базар шепотом, улучив минуту, когда мы вернулись в шалаш.

— Не видишь разве? Девушка, или ты никогда не видел девушек?

— Не слепой, вижу, что девушка, — прошипел Базар. — Я спрашиваю, кто она такая, откуда?

Я не успел ответить, что сам не знаю. В шалаш вошел Таймаз и поставил перед девушкой чайник.

— Попейте чаю.

Голос Таймаза стал неузнаваемым: в нем было полно заботливости, доброты и, я бы сказал, нежности. Куда только подевалась его вечно недовольная мина? Его будто подменили, перед нами предстал не тот, которого мы знали, а совершенно другой Таймаз. Ко всему еще, он оделся во все чистое, нарядное. Когда только успел?

Однако Таймаз не переставал меня удивлять:

— Накиньте на плечи вот это, как бы не простудились, — сказал он, подавая девушке свой новенький чекмень, который берег пуще зеницы ока и надевал только по большим праздникам. Девушка с благодарностью приняла чекмень: бедняжка, верно, очень неуютно чувствовала себя в своих лохмотьях.

Сидим и молча пьем чай. Я исподтишка бросаю на Сапбы-ага нетерпеливые взгляды, ожидая, что он вот-вот заговорит с гостьей и мы наконец узнаем, кто она, откуда и что ее привело в пески. А Сапбы-ага сидит и молчит с таким видом, словно ничего особенного не произошло, словно в появлении чужой незнакомой девушки не было ничего необычного. О чем думал старый чабан? Что мир велик и полон самых невероятных вещей?

Что в нем существуют злые, жестокие люди, подобные давешним дезертирам, которым ничего не стоит пролить чужую безвинную кровь?

Настала ночь. В шалаше нашем по-прежнему царила тишина. Только шакалы изредка нарушали ее, завывая издали. Чистое, без единого облачка небо, было усыпано мириадами ярких звезд. Взошла полная луна, накрыв многоцветную землю золотистым светлым одеялом. В такую ночь просто не верилось, что где-то рядом шастают грязные оборванные люди, способные на любую подлость…

Сапбы-ага пошел, проверил кошару, внимательно прислушиваясь ко всем звукам и, будто удовлетворенный, вернулся на свое место у костра в шалаше. И только тогда заговорил, правда, не заглядывая в лицо девушки.

— В народе у нас говорят: да прибавят тебе силы пища и тепло нашего очага, — сказал он, усаживаясь поудобнее. — Надеюсь, доченька, ты отошла телом и душою. Теперь расскажи нам, кто ты и откуда, что тебя угнетает?

— Я из колхоза «Ялкым», дедушка, — покорно начала девушка тихим голосом и, не сдержавшись, беззвучно заплакала. Видимо, воспоминание о родном доме причинило ей боль. Слезы прозрачными бусинками катились по щекам девушки и она их не вытирала. — Это случилось воскресным вечером. Я вышла во двор, задать скотине корм на ночь. Было темно. Густые дождевые облака низко висели над землей. Едва я открыла дверь хлева, кто-то набросился на меня, зажал рот и сильно ударил чем-то по голове. Из глаз моих посыпались искры и я, не издав ни звука, упала, потеряв сознание. Очнулась в какой-то сырой и вонючей землянке. Было очень темно, только где-то впереди бледнело светлое пятно. Я попыталась встать и пойти туда, но не смогла. Ноги были ватными, не слушались меня, в голове гудело, перед глазами плыли разноцветные круги. Но я решила во что бы то ни стало добраться до манящего пятна, словно в этом и заключалось мое спасение. Я поползла, собрав все свои силы. В темноте наткнулась на что-то мягкое. Я перепугалась, но заставила себя ощупать его. Это оказалась женщина. Она была без сознания. Лица ее я не могла разглядеть, да и помочь чем-нибудь тоже. Я поползла дальше и вскоре обнаружила, что светлевшее впереди пятно — выход из землянки, заваленный ветвями гребенчука и колючкой. Я прислушалась. Снаружи доносились приглушенные мужские голоса. Слов я не могла разобрать, а мне было необходимо услышать, о чем они говорят. В этом, быть может, заключалось мое спасение. Я осторожно раздвинула ветки гребенчука и увидела двух мужчин, лежавших невдалеке от входа в землянку. Я прислушалась — теперь до меня стали доходить обрывки фраз.

«…и надо сделать сегодня же», — сказал один голос.

«…не надо пороть горячку. Всему свой срок», — возразил ему другой.

О чем они говорили, мне не удалось выяснить: кто-то приблизился ко входу в землянку и прислушался. Видимо, проверял, живы мы или нет. Хорошо, что он не заглянул внутрь землянки. Тогда бы я, наверное, пропала: отползти на свое место у меня не было сил. Я лежала ни жива, ни мертва. К счастью, пронесло.

Начало темнеть. Раньше я боялась темноты, а теперь мне так хотелось, чтобы ночь наступила поскорее и была как можно темнее: я решила выбраться из заточения и только черная ночь могла быть моей помощницей.

Снаружи люди наконец угомонились. Ночь стала полновластной хозяйкой земли. Настал долгожданный момент. Более ждать было нельзя, ведь известно, что темные дела вершатся в темноте. Мои недруги могли в любой миг заявиться за мной.

Я осторожно, чтобы не хрустнуть ни веточкой, освободила завал у входа и, выбравшись наружу, ужом поползла в сторону. Остановилась только на миг, чтобы послушать: не замечен ли мой побег?

Нет, кругом стояла тишина. Я поползла дальше.

Вдруг раздался громкий лошадиный храп. Я вздрогнула и замерла. Видно, лошади почуяли, что кто-то чужой приближается к ним. «Боже, неужели эти существа, тысячи лет служившие человеку верой и правдой, невольно помогут злым и подлым людям?» — подумала я, чуть не теряя сознание.

Слава богу, лошади успокоились.

Я поползла дальше, взяв правее от лошадей. Я всеми силами стремилась как можно быстрее удалиться от этого жуткого места, где, как я догадалась, обосновались дезертиры, люди, потерявшие честь и совесть. Мне уже приходилось слышать об их бесчинствах, об их злых и жестоких поступках.

Почувствовав себя в безопасности, я поднялась на ноги и побежала, не разбирая дороги, не чувствуя под собой земли, пока не упала без чувств от усталости. К счастью, я, оказывается, достигла гребенчуковых зарослей.

Очнулась я на следующий день от ржания лошадей. Как только я не застонала или не вскрикнула от страха, сама не знаю. Всадники находились совсем рядом и могли услышать любой звук.

— Она могла укрыться только в этих зарослях, даю голову на отсечение! — кричал один из всадников, размахивая плеткой. — Ее надо искать именно здесь.

— Дурень ты дурень, — ответил ему другой. — Девчонка, совсем еще ребенок, разве она осмелится сунуться в эти богом проклятые заросли? Если куда она и подалась, так домой, по этой дороге ее следует и догонять. Далеко уйти она не успела. Надо спешить.

Другой, видимо, согласился с ним. Пришпорив коней, они скрылись из глаз.

Дезертиры, мои преследователи, сами того не зная, помогли мне. Во-первых, подсказали, в какой стороне находился мой аул. Во-вторых, дали понять, что открыто двигаться мне этой дорогой нечего и думать.

Я решила держаться гребенчуковых зарослей, держа направление домой. Понятно, через густые заросли не много нашагаешь. На третий день пути — питалась я травами, пила утреннюю росу, накопившуюся в джейраньих чашах, и дождевую воду — я заметила ваш кош, понаблюдав за вами, поняла, что вы люди мирные, добрые, которым можно довериться. Потом встретила в зарослях вот этого мальчика… Вот и вся моя история, дедушка.

Заметьте, она ни словом не обмолвилась, в каком ужасе я бежал, впервые встретившись с ней, как вел себя потом. Я был бесконечно благодарен ей.

— А что же Сапбы-ага? Думаете, выпятил грудь, решительно заявил, что, ничего не бойся, девушка, мол, мы защитим тебя, в порошок сотрем всех подонков, которые осмелятся поднять на тебя руку? Ничуть не бывало.

Вначале он молчал, потом закашлялся и кашлял довольно долго, затем принялся теребить бороду, что он всегда делал, когда еще не знал, что сказать или что предпринять.

— Ох-хо-хо, ну и времена настали: людей воруют, как вещь какую… — произнес он наконец, тяжело вздохнув. — Какие только кощунства не совершаются на свете, и молчит, бездействует карающая десница всевышнего!..

— Как мне добраться до нашего аула, дедушка? Подскажите, пожалуйста, помогите! — взмолилась девушка.

— Утро вечера мудренее, доченька, — ушел от прямого ответа Сапбы-ага. — Времени у нас достаточно, подумаем, решим, что и как делать…

В ту ночь мы узнали имя девушки, доставившей нам немало волнений и хлопот, воспринятую мной как девушка-змея из сказки старого чабана.

Звали ее Айджамал, что значит: «Луноликая». Она в самом деле была прекрасна, как небесное светило и полнолуние. Еще одно располагало меня к девушке ближе, чем остальных: у моей сестренки тоже имя начиналось с приставки «Ай» — луна: Айгозель.

«Айджамал, Айгозель», — думал я и у меня странным образом теплело в груди и новая наша знакомая казалась мне почти что родной…

Айджамал легла спать в шалаше, а мы устроились под открытым небом. Опять мне долго не удалось уснуть. Вчера, позавчера, понятно, меня одолевали смутные страхи, а что мешает сегодня?

Мешали мне, если честно, мысли об Айджамал. И чем больше я о ней думал, тем роднее она мне становилась. Мне казалось: закрою глаза — забуду ее образ… Порою я переставал верить, что она лежит, спит в каких-то нескольких шагах от меня за шаткими стенами нашего шалаша. Казалось, все, что произошло со мною в эти дни — происходило во сне.

Еще мучила меня мысль о том, что при первых встречах с ней я испугался. Она могла подумать, что я не мужчина, а последний трус, мозгляк и тряпка. А я вовсе не хотел, чтобы у нее сложилось обо мне такое представление.

К слову, в ту ночь не только я мучался от бесонницы. Рядом со мной лежал Таймаз. Хотя он старательно пытался представиться спящим, я чувствовал, что он тоже не спит: то горестно вздохнет украдкой, то заворочается слишком энергично для спящего, то засопит шумно. Видно, тоже думал об Айджамал. «Да разве можно не думать о ней? Она, наверное, не выходит из головы и Сапбы-ага, и Базара!» — решил я и горделивое чувство переполнило меня: как-никак первым обнаружил ее я, а не кто-нибудь другой!

А Айджамал и дела не было ни до кого. Спала себе спокойно в шалаше, полностью доверившись нам, уверенная, что при необходимости мы защитим ее как свою сестру и дочь. Только вскрикивала испуганно время от времени. Наверное, давали себя знать пережитые ужасы…

Проснувшись утром, я первым делом заглянул в шалаш, надеясь увидеть Айджамал. Но ее там уже не было. Отсутствовали на коше и Сапбы-ага с Таймазом.

Я встревожился не на шутку. Куда она могла деться?

Понятно, Сапбы-ага и Таймаз чуть свет погнали отары на пастбище. Не могли же они взять девушку с собой пасти овец? У них и так есть помощники. К тому же это небезопасно для Айджамал…

Не теряя времени, я побежал разыскивать Сапбы-ага и нашел его с отарой, как обычно, вблизи гребенчуковых зарослей. Старый чабан по одному моему виду понял, что меня волновало.

— В таком деле нужна осторожность и осторожность, мой верблюжонок, — сказал он, успокаивающе погладив мне голову. — Любой промах смерти подобен. На заре, пока вы еще спали, я отвел девушку обратно в гребенчуковые заросли. Там, я решил, она будет в безопасности. Оставил ей хлеб и воду, чем укрываться… — Сапбы-ага оценивающе оглядел меня: — А завтра… завтра ты отвезешь ее в наш аул. Так будет безопаснее. — Помолчав, нахмурился, кивнул в сторону холмов, за которые вчера умчались дезертиры. — А с этими волками… мы еще рассчитаемся. Не дадим им поганить наши степи.

Я попытался представить себе Айджамал, прятавшуюся в густых зарослях гребенчука, где за каждым кустом могла таиться опасность для ее жизни от змей, скорпионов, тарантулов, и сердце мое сжалось от жалости и страха за нее, от бессилия помочь. Ах, скорее бы настало завтра и я смог бы отвезти ее в аул!

В то время меня вовсе не радовала мысль, что Айджамал покинет наш кош. Мне хотелось, чтобы она оставалась здесь, рядом со мной, могла радоваться восходу и заходу солнца, любоваться буйным цветением песков, пасла овец…

Мне казалось, что стоит ей покинуть наш кош, как все тут вокруг поблекнет, потеряет свои краски, станет невыносимо скучно жить. «Если бы ей не захотелось пасти овец, могла бы сидеть на коше, — думал я, сам отлично понимая, насколько пусты мои мечты. — Я бы приносил ей юва-елмик[13]. Может, она еще не пробовала дикую морковь — косик, я бы ей его сколько угодно натаскал. Постарался бы поймать зайчонка, если повезет — даже козленка джейрана. Ах, если бы она могла отказаться возвращаться в аул, могла заявить, что хочет остаться с нами. Вот было бы здорово!»

День длился нескончаемо долго и скучно, я уж даже перестал верить, что когда-нибудь настанет вечер. Наконец наступили сумерки и Сапбы-ага привел Айджамал на кош. Но напрасно, оказывается, я ждал вечера, надеясь, что буду сидеть вместе с девушкой в шалаше, любоваться ее луноподобным ликом. Не тут-то было. Едва явившись на кош, Айджамал, несмотря на протесты Сапбы-ага, затеяла стирку. И закончила перед тем самым, как ложиться спать…

Утро следующего дня выдалось пасмурным. На востоке солнечный диск еле проглядывался сквозь густой молочно-серый туман. Степные птицы приумолкли, какая-то тревожная тишина окутала землю.

Собирались мы в дорогу молча. Сапбы-ага дал нам самого сильного и здорового верблюда, навьючил на него два мешка с едой и водой: «Мало ли что может в дороге случиться? А останется, не беда, в ауле пригодится».

Когда мы взобрались на горб верблюда, готовые тронуться в путь, Сапбы-ага сложил ладони вместе и сказал:

— Препоручаю вас воле всевышнего. Счастливого пути, дети мои. Езжайте смело, ничего не бойтесь. Правда кривду всегда насмерть укладывала. — Тут он строго посмотрел на меня: — Дорогу ты знаешь, мой верблюжонок, вся ответственность на тебе…

Тут мне показалось, что голос старого чабана дрогнул, что он беспокойно оглянулся по сторонам. Еще бы, ведь он теперь отвечал за судьбу не только неизвестной ему доселе девушки Айджамал, но и за мою. А подлые дезертиры, не гнушающиеся никакими преступлениями, могли выскочить в любой миг из-за любого бархана!

Верблюд привстал, и Айджамал, покачнувшись, невольно крепко обняла меня. От этого прикосновения мне сделалось жарко.

Итак, мы отправились в путь, двое почти ничего не смыслящих в жизни юнцов. На что мы, да и Сапбы-ага, надеялись? Скорее, на удачу, счастье, везенье, нежели на хитрость и уменье.

Тропинка, по которой мы следовали, шла по самому краю гребенчуковых зарослей. Мною владело двойственное чувство: во-первых, я радовался тому, что возвращаюсь домой, повидаюсь с мамой и сестренкой; во-вторых, чем дальше мы удалялись от коша, тем большую ответственность я осознавал. «Что я буду делать, если вдруг дезертиры обнаружат нас?» Этого я не знал.

— А нельзя ли держаться подальше от этих проклятых зарослей? — вдруг шепотом спросила Айджамал. Видно, гребенчуковые чащи встали у нее по самую глотку.

— Нет, — сказал я. — Так ехать нам велел сам Сапбы-ага. Дезертиры караулить тебя на этой дороге не будут. К тому же, мы приехали сюда по этой самой тропинке. И верблюд вряд ли знает другую дорогу в наш аул…

— Все это, конечно, так, — согласилась девушка. — А мне все время кажется, что из-за каждого куста наблюдает за нами по одному дезертиру.

Мне бы успокоить ее, заявить: «Не бойся, Айджамал, со мною не пропадешь! Я их раскидаю, как щенят!»

Куда там! У самого поджилки трясутся, сам за каждым гребенчуком вижу одного злодея!

Вон, тропинка, как назло, поворачивает налево, где, я уверен, лежит под кустом вооруженный винтовкой дезертир. А тут еще верблюд неожиданно шарахнулся в сторону. Айджамал вскрикнула в ужасе. Я же, к своему удивлению, не издал ни звука, хотя внутри все и оборвалось. В голове мелькала одна лишь мысль: «Пусть это волк, лиса, кто угодно, лишь бы не дезертиры, подлецы, нечисть эдакая!»

Оказалось, что зазевавшаяся перепелка — чтоб ей пусто было! — выпорхнула из-под самых ног верблюда.

Успокоились, поехали дальше. И тут позади вдруг ружейная стрельба!

Мы в ужасе свернули в сторону, поставили верблюда на колени, сами спрятались за кустами, готовые бежать в любой миг кто куда.

Слава богу, это оказалось не погоня за нами.

Я, стыдясь за свою трусость, подвел девушку к верблюду, посадил ее и, видно, чересчур сильно дернул за повод животного. Он поднялся так резко, что девушка испуганно ойкнула. У меня не хватило духу извиниться перед нею. Только потряс поводьями, отчего верблюд пошел быстрее.

Айджамал вздохнула, но ничего не сказала. Она, верно, уже свыклась с моей трусостью. У меня на душе было гадко, противно. Но что я мог поделать?

К закату мы добрались до Старого колодца. Мне как-то сразу стало легче, веселее. Здесь мы могли найти соль, спички, дрова, казан, если бы их у нас не было. Таков закон песков — отдохнул сам, позаботься 6 том, кто придет сюда после тебя. И потом, ночевать у обжитого места совсем не то, что спать в песках…

Однако воспользоваться древним обычаем гостеприимства пустыни нам не удалось. Первой благоразумную мысль высказала Айджамал.

— Нам нельзя останавливаться у колодца, — сказала она. — Место известное… Мало ли кто может ночью нагрянуть сюда…

Я согласился с ней. Мы остановились в стороне от колодца, за барханами. Поужинали всухомятку, опасаясь разводить костер.

— Как ты считаешь, сумеешь сама добраться до своего дома, если мы благополучно доберемся до нашего аула? — спросил я у девушки просто так, чтобы нарушить молчание, наступившее после еды.

— Конечно сумею, — ответила Айджамал, словно обрадовавшись возможности поговорить. Она пытливо поглядела на меня, улыбнулась. — А что? Думаешь, когда же я избавлюсь от этой обузы.

— Что ты, и в мыслях такого не было!

— А вот я возьму и останусь у вас. Назло тебе. Стану дочкой твоей маме, а?

Вот загнула так загнула! Я тут вообще не представлял, что скажет мама, увидев меня с чужой девушкой, а она…

Я промолчал. Отчасти, не зная, что отвечать, хотя понимал, что девушка шутит, отчасти… опасаясь, что ночью, в тишине песков голоса слышны очень далеко. Если даже говоришь шепотом. Лучше всего молчать, хотя…

Ночи в песках прохладные, если не сказать холодные. Едва вздремнув, я почувствовал, что замерз. Поглядел на чистое, покрытое холодно мерцающими звездами небо, и стало еще холоднее. Ох, какая прелесть была спать в своей постели на коше: сверху шкура, снизу шкура…

Вдруг по всему моему телу разлилось приятное тепло. Это Айджамал прижалась ко мне спиной…

Я теперь лежал тихо, как мышь, лишь бы не потревожить Айджамал, не вспугнуть ее. На полную луну, светившуюся изо всех сил, накатились, откуда-то взявшиеся рваные облака. И тут Айджамал, не говоря ни слова, выдернула овечью шкурку, подстеленную под нами на песке, накрыла нас обоих…

Мягкий песок был еще теплый от дневного солнца, а овечья шкурка надежно прятала нас от холодного и мрачного сияния звездного неба. И мы с Айджамал уснули, крепко прижавшись друг к другу.

Проснулся я от испуганного жаркого шепота девушки.

— Там… у колодца… какие-то люди…

— А, чепуха, — пробурчал я, хотя сам встревожился не на шутку.

Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся на ближайший песчаный холм, взглянул в сторону колодца и обомлел от страха. Там на привязи стояли лошади, а неподалеку от них, у небольшого костра, сидели двое оборванцев. Я даже разглядел оружие, лежавшее рядом с ними. Дезертиры, укравшие Айджамал, грозившие Сапбы-ага, разыскивающие нас!..

Бежать, бежать скорее от этих мест, прочь от подлых и низких людей, туда, где царит порядок и спокойствие, справедливость…

На верблюде быстро не поскачешь, к тому же теперь мы должны были быть вдвойне осторожны. Мы сошли с тропы, по которой ехали до сих пор, и дальше последовали по пескам, скрываясь за барханами, но строго придерживая параллельное направление к тропе.

Дорога не близкая, и как ни спеши, еще не скоро добраться до цели. Подолгу раскачиваясь на верблюде, чувствуя на затылке горячее дыхание Айджамал, я не мог не думать о ней. Снова и снова вспоминались слова девушки, конечно, сказанные в шутку, чтобы поддеть меня, но занозой засевшие в моем сердце. «А что, если бы она в самом деле захотела остаться у нас в доме? Разве такое невозможно? Вполне возможно. Потому что она может опасаться, что дезертиры опять нагрянут к ней домой. Что слухи всякие пошли, кривотолки. У нас, конечно, она была бы в полной безопасности. И могла переждать, пока умолкнут злые языки. Сказать ей об этом? Но вдруг она неправильно поймет мое предложение? Поднимет на смех, скажет, с тобой пошутили, а ты невесть чего себе представил? Не зря же говорят, что чужая душа — потемки. А она, наверное, стала в десять раз ранимее, чем любой другой человек. Ведь ей пришлось пережить столько ужасов! А как было бы прекрасно, если Айджамал осталась у нас. Я бы каждый день видел ее прекрасное лицо, слышал ее низкий Трудной голос. В песках я намеревался поработать всего лишь год, а потом думал поехать учиться. Если бы Айджамал вдруг захотела бы, я мог бы взять ее с собой…»

Неожиданно девушка обняла меня за талию, прерывая мои мысли, положила голову мне на плечо. Бедняжка устала и изнервничалась. Еще бы! Весь день раскачиваться на мерно шагающем верблюде, с опаской вглядываться в каждый куст, за каждый бархан — это не шутка. И ночами она спит плохо, мучается кошмарными снами…

Вскоре я услышал мерное дыхание Айджамал. Она спала. Я старался не шевелиться, чтобы не нарушить еёсон и был горд тем, что девушка так сладко спит, доверившись мне. В порыве неожиданно нахлынувшей на меня нежности, я погладил ее руки, но Айджамал этого не почувствовала.

Я какими-то новыми глазами увидел мир, окружавший нас. Наверное, нигде нет такого чистого, голубого и бездонного неба, как у нас в степи. Пастухи говорят, что здесь даже днем можно увидеть в небе звезды. Я думаю, здесь нет большого преувеличения. Земля покрыта цветами. Воздух оглашает звонкое пение многочисленных жаворонков. Дождевая вода, накопившаяся в низинах такыров, отражает в себе синеву неба, стаи пролетающих белых лебедей…

Где-то к полудню мы наконец вырвались из плена песчаных барханов. Впереди показались карты колхозных полей. Колосились хлеба, густо зеленел клевер. Верблюд наш зашагал веселее, не пытаясь даже дотянуться на ходу до манящих колосьев пшеницы, да и мы приободрились чувствуя, что благополучно завершаем свой путь.

Вот и наш аул. Верблюд направился прямо к дому Сапбы-ага, остановился у скирды колючек и, изогнув, шею, посмотрел на нас, словно желая сказать, что, мол, приехали.

— Сядь, сядь, — скомандовал я, дергая поводья.

Из дома вышла жена Сапбы-ага, помогла нам спешиться. Здороваясь, она бросала любопытные взгляды на Айджамал. Я понял, что ей не терпится спросить, кто это такая. Но я не собирался пускаться сейчас в длинные объяснения.

— Эта девушка — гостья нашего аула, — пояснил я просто. — А я завтра возвращаюсь в пески. Так что, тетя, если хотите передать Сапбы-ага что-нибудь, приготовьте заранее, я рано уеду, на заре.

Когда мы направились к нашему дому, я вспомнил о сестренке. Она сейчас обязательно выбежит мне навстречу, а я приехал с пустыми руками. Айгозель просила меня привезти из песков белых журавлиных перьев, которые птицы оставляют в степи при перелете. Но перьев я не нашел. Надо было хотя бы нарвать для Айгозель букет алых степных тюльпанов. Она и им была бы бесконечно рада. Но разве мне было до гостинцев?! Кто знал, что все так получится…

Чем ближе мы подходили к нашему дому, тем быстрее, нетерпеливее делались мои шаги.

Мама, конечно, и не надеялась даже, что так скоро увидит меня. И вот теперь я неожиданно вернулся. Ох и обрадуется мама. Ведь я целую ночь буду дома, с нею вместе!

Как я думал, первой заметила меня Айгозель и пулей понеслась навстречу, выкрикивая на ходу:

— Мама, мама, с вас суюнчи[14]! Брат приехал! Я же говорила, что он сегодня приедет. Вот он и приехал! Мой сон оказался вещим!

Подбежав, она повисла у меня на шее и только после этого заметила стоявшую рядом со мной Айджамал. Засмущавшись, она повернулась и убежала в дом. У дверей появилась мама. Из глаз ее бежали слезы.

— Приехал, моя радость! Приехал, наше солнышко! — Мама обняла меня, осыпала поцелуями. — Не обращай внимания, сынок, что я плачу. Это от радости. Я теперь чуть что — сразу в слезы. Стара стала твоя мама, сынок.

Потом она шагнула к Айджамал, поздоровалась с ней, обняв за плечи.

— Добро пожаловать, доченька, в наш дом. Проходи, не стесняйся. — Мама легонько подтолкнула девушку к двери. Не знаю, что пришло маме на ум, но мама бросила на меня через плечо быстрый взгляд. Я решил, что надо скорее объяснить ей причину появления Айджамал в нашем доме. Ведь платье, висящее клочьями, чекмень с чужого плеча, в который все еще куталась девушка, могли вызвать у мамы испуг.

— Мама, у девушки несчастье… — начал было я, но мама перебила меня.

— Сама вижу, не слепая. Ты выдь отсюда, ей переодеться надо. Ты не думай, твоя мать не хуже других. Бедная, но найду во что переодеть гостью… — С этими словами она открыла крышку сундука, извлекла из него новенький, с красивой вышивкой халат, длинное зеленое платье — кетени. — Вот, все словно по заказу…

Я молча вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

Когда через некоторое время мне разрешили войти, Айджамал была переодета во все новое и выглядела настоящей невестой. Я невольно залюбовался ею. А мама все порхала вокруг девушки, словно она в самом деле была невесткой. Мама даже обо мне забыла на время.

«Если бы она осталась здесь, насколько наряднее, светлее бы стал наш старенький дом! — подумалось мне. — Зачем ты только встретилась мне, Айджамал? Встретилась и пленила меня. Я был вольным, необъезженным жеребенком и носился в широких степных просторах в свое удовольствие, не зная горя и печали. Как теперь мне не будет доставать тебя там, среди песчаных барханов! Как я буду коротать длинные темные ночи?!"

— Спасибо за доброту, тетушка, — сказала Айджамал, улучив минуту. — Я еле выбралась из рук негодяев… Прошу вас, помогите мне попасть домой, к маме… Она, бедняжка, уже извелась, наверное, кровавыми слезами… Извините за беспокойство, у вас ведь своих забот хватает…

И мы, перебивая друг друга, рассказали маме все, что пережила девушка. Взволнованная услышанным, мама ушла из дома и вернулась лишь к вечеру.

— Я все уладила, доченька, — сообщила она, усаживая нас ужинать. — Сельсовет даст арбу. Завтра утром сама и отвезу тебя домой. — Помолчала, испытующе глянула на нас и добавила вдруг шутливым тоном: — А жаль, что уедешь от нас, Айджамал. Я бы с удовольствием взяла тебя в снохи.

Кровь ударила мне в лицо и я не знал, куда девать глаза. Мама словно прочитала мои мысли. Айджамал тоже засмущалась, низко опустила голову.

Уже перед сном, когда мы с мамой остались одни, она продолжила разговор на эту тему.

— Ты уже не мальчик, мой сын. В народе у нас говорят: сироте даже пуповину свою самому приходится отрезать. Ты должен учиться и сам о себе позаботиться, у тебя нет ни отца, ни братьев, которые могли бы это сделать за тебя. Встретишь такую девушку… — она кивнула в сторону соседней комнаты, где легла спать Айджамал, — не раздумывай, вцепись покрепче…

В ответ ей я лишь вздохнул.

Наутро мы почти всем аулом провожали Айджамал домой. Мама сидела в арбе с девушкой, и мне показалось, что рядом с ней она помолодела на много лет. Это произошло то ли потому, что за нее падал свет юной красоты Айджамал, то ли потому, что мама впервые за многие годы была нарядно одета.

Перед самым отправлением наши с Айджамал взгляды встретились, и я понял, что между нами существует незримый, но прочный мост. Мы с Айджамал опоры того моста, и как бы длинен ни был его пролет, мы будем неразлучны.

Я понял, осознал, ощутил силу первой любви…

Арба медленно двинулась в путь. Провожавшие давно уже разошлись, а я все еще стоял на дороге и смотрел вслед арбе…

Через полчаса отправился в пески и я. Почему-то теперь я не был так взволнован, как это случилось в первый раз. Неужели мне стало легче расставаться с аулом, с родными?

Верблюд Сапбы-ага поразительно верно чувствует настроение своего седока, предугадывает его желания. Как только я взобрался на него, он прямым ходом направился в пески, окидывая высокомерным взглядом выбегающих нам навстречу и громко тявкающих собак. Я важно восседал на верблюде, представляя собой взрослого мужчину. Ведь известно, в дальнюю дорогу мальчишку одного не отпустят.

Наш аул, впрочем, как и многие другие, располагался у самых песчаных холмов. Мы встречали ранним утром солнце, торжественно восходящее из-за их гребня, и наблюдали, как оно вечером медленно скрывается за ними. При восходе и закате холмы окрашивались в яркий желто-красный цвет, словно пески превращались в золотые россыпи. Эти пески удивительны и таинственны, они порождают тысячи вопросов, на которые не в силах ответить даже самые древние и мудрые жители этих краев. В песках и воздух особенный, здесь дышится легко и свободно. Но меня сейчас они нисколько не интересовали. Я желал как можно скорее добраться до гребенчуковых зарослей, словно только там я мог обрести покой и счастье. К этим зарослям я спешил как на свидание с любимой.

Небо заволокли темные дождевые тучи. Сапбы-ага, обычно увидев такие тучи, восклицал: «Добро пожаловать, дорогие гости! Сделайте доброе дело, полейте наши степи драгоценной влагой!»

Обрадовался тучам и я. Ведь теплый дождь продлит жизнь весны, ее буйство и цветение, обрадует и людей, и зверей, и птиц. Я, конечно, промокну до ниточки, сидя на верблюде, да не беда, не сахарный, небось, не растаю. Обсушусь у костра, когда остановлюсь на ночь.

Но дождь покрапал и перестал. К этому времени я уже достиг начала гребенчуковых зарослей. Теперь сиди на верблюде и до конца пути беседуй с цветами гребенчука, выглядывай среди них чудо-змею. А то, может статься, и волшебный цветок обнаружишь, тот самый, увидеть который мечтают многие. Может, он сам предстанет перед тобой. Вот он, мол, я, волшебный цветок гребенчука, и я знаю дорогу к Айджамал…

К закату небо вновь почернело от туч. То там, то тут сверкали молнии, поднялся сильный ветер. Миллиарды песчинок, не успевших как следует набраться влаги, заметались между небом и землей, не давая открыть глаза. Пора, видимо, останавливаться.

Неожиданно послышался топот копыт, а вскоре я увидел двух всадников, скачущих прямо на меня. Я тотчас узнал их. Это были те люди, которые грозили Сапбы-ага, разыскивали Айджамал и на которых мы чуть не напоролись у Старого колодца. Дезертиры. Подлые твари, поганящие наши сказочные пески и воздух наших степей!

Нет, теперь я не испугался их, а смело направился прямо на них. Я не боялся, потому что сейчас был не один, со мной была моя любовь, — самая высокая и несгибаемая сила, очищающая от трусости и подлости.

Всадники окружили меня. Но они не успели и слова вымолвить: наш верблюд, храпя и разбрызгивая слюну, вдруг разъяренным тигром бросился на одного из всадников. Но сбоку раздался поспешный выстрел. Сделав несколько неуверенных шагов, наш великан рухнул на передние ноги. Я слетел с седла и, падая на землю, увидел яркий, неописуемой красоты гребенчуковый цветок, найти которого я так жаждал. Он улыбался мне…

1985 г.

Перевод Э. Умерова