Со временем Овез стал моим лучшим другом. Мы почти не разлучались. Дом Овеза стоял рядом с домом фельдшера. Но точнее, между этими двумя домами стоял еще один, с закрытой на висячей замок и забитой досками крест-накрест дверью. Я не помню, чтобы дверь этого дома когда-нибудь была открыта. Говорили, однако, что до войны люди там читали книги. Дом имел одно окно, а вернее оконный проем, да и тот так высоко, что и рукой не достать. Птицы поселились в этом доме, и весной оттуда слышался гомон птенцов, и кошки кружили вокруг. Сегодня, когда я шел к Овезу, заметил прислоненную к стене этого дома лестницу.

Вот бы поглядеть, что внутри. Но до сих пор у меня не было возможности заглянуть туда. Я быстро вскарабкался по лестнице и увидел… Овеза. Он ходил там как хозяин, разворошил все книги на полке. Когда я заслонил собой свет, падающий во внутрь читальни, Овез глянул на меня.

— Что ты там делаешь? — спросил я.

— Куры наши несутся здесь. Никак не найду яйца. А ведь они где-то должны быть… — сказал Овез.

Он так обращался с книгами, будто это мусор. А каждая сброшенная с полки книга отдавалась болью в моем сердце. На полу валялось больше книг, чем их было на полках.

— А нельзя не сбрасывать книги на пол? — строго спросили.

— Для меня одно яйцо дороже, чем все эти книги! — сказал Овез, швырнув еще одну, с блестящим золотом переплетом. Мое сердце опять упало вместе с этой книгой в пыль. Очень захотелось спуститься внутрь читальни, но прыгать слишком высоко. А Овезу и дела нет до меня. Я потерял терпение:

— Как ты туда спустился?

— А тебе зачем? — сказал Овез, злясь на то, что не может обнаружить яйца.

— Если спущусь, мигом найду яйца.

— Повернись лицом, держись руками за лестницу и спускайся. Всего-то!

Я так и сделал. Увидев перед собой никогда невиданное количество красивых и толстых книг, я забыл, что должен помогать Овезу в его поисках.

— Что стоишь, как истукан? Ищи яйца! — сказал Овез.

В углу читальни, среди вороха газет и журналов, мы нашли несколько яиц. Овез сунул их за пазуху. А я взял под мышку четыре-пять книг:

— Возьму эти. Как прочту, так сразу же верну.

— Бери, — сказал Овез, даже не глядя на книги. — Бери сколько унесешь!

— Ругать не будут? — спросил я.

— Кто будет ругать? — ответил Овез. — Без хозяина они…

Хороший парень Овез. Что из того, что ему безразличны книги! И зря я на него разозлился.

Книг у нас было так мало, а я так их любил, что все учебники прочитывал до начала занятий в школе. Потому и уроки были мне не в интерес. Правда урок географии я любил, да и то не сам урок, а рассказы Атабая-учителя. Какую бы тему ни проходили, Атабай-учитель рассказывал нам о своем путешествии по Кавказу — как он переплыл на пароходе Каспийское море, как купался в реке Куре, что видел в Баку, Ереване, Тбилиси, как он ел лимоны или мандарины. Слушая его рассказы, я чувствовал себя так, словно сам побывал на вершинах Кавказских гор. Уроки литературы я тоже любил, нам рассказывали про Махтумкули, Кемине, Молланепеса. Но я еще не знал их произведений и не видел их книг. И вдруг теперь я неожиданно натыкаюсь на книжный клад, Меня не могло расстроить и то, что книги эти были напечатаны старым латинским шрифтом.

Сначала я приготовил себе одну стопку книг, а потом решился взять и вторую, и перенес их к оконному проему. Вытащить книги через высокое окно мне, конечно же, поможет Овез, а там сам как-нибудь справлюсь, донесу до дома. Можно было бы и не торопиться, брать понемногу, но мне не верилось, что книги так и останутся здесь, никем не тронутые.

Овез полез наверх. Я уже подавал ему книги, когда он неожиданно тихо и тревожно сообщил:

— Мы пропали — ей!

— Что случилось? — спросил я.

— Лестницы нет…

Я стоял в растерянности, смотрел вверх.

— Мама! — крикнул Овез.

Мама не ответила, другой голос заставил нас содрогнуться.

— А, попались, воры! Теперь вот и сидите здесь, пока я не схожу за Аннамурадом, — это был голос Атамурада. Он-то знал с какого бока к нам подойти. Слово «Аннамурад» заставляло трястись, как осиновый лист, многих ребят и постарше нас. Но ведь то, что я сейчас делаю — настоящее воровство и если Аннамурад приведет сюда председателя колхоза и нас потащит к нему, то никто нас не защитит. Я хотел сказать Овезу, чтобы он умолял Атамурада никому не говорить про нас. Пусть просит, что угодно, все ему надо пообещать.

Но Атамурад заговорил опять:

— А еще кричали, плакали, что не воры!

Я по голосу почувствовал, что Атамурад не так уж и зол на нас. Он просто куражится над нами.

— Если вы сейчас же не признаетесь, что вы самая настоящая шпана, я расскажу не только Аннамураду, но и приведу сюда Дурсун и ваших мам.

У меня зашумело в ушах, а Овез свалился с подоконника вниз, ко мне. Атамурад понял это по-своему:

— Что вы прячетесь? Сговариваетесь?

Я ответил ему моментально:

— И тебе не жаль нас? — видимо голос мой прозвучал жалобно, Атамурад смягчился:

— А вы что бахвалитесь своим ремнем?

Я начал умолять Овеза:

— Брат родной, крикни ему, что ты отдашь ему ремень! Как только вернется папа, его ремень я отдам тебе!

Овез тоже был не против скорее покончить с этим неприятным делом. Он расстегнул ремень, поднял его к оконному пролету:

— Возьми-и! Отдаю навсегда! Только поставь лестницу на старое место…

Атамурад постоял в нерешительности. Видимо, ему не верилось, что мы так поспешно уступим ему ремень. Лестницу он принес, но не торопился прислонить ее к стене и спросил:

— А вы потом не дадите задний ход?

— Нет! — крикнули мы в два голоса. — Клянусь хлебом…

— Клянитесь солью!

— Клянемся солью!

Атамурад не торопился, словно забыл еще о чем-то спросить. Потом он обратился ко мне, зная что Овез не интересуется книгами:

— Эй, ты, Нургельды, ты поклянись, что вернешь книги обратно, как только прочтешь их — его голос прозвучал спокойно.

— Клянусь!

— Чем клянешься?

— Хлебом…

Так Атамурад отыгрался за все свои обиды. На этот раз я не так-то был и зол на него, но Овез сопел от злости, ему было очень жаль расставаться с моим ремнем.

Книги стали опорой не только мне, но и моей бабушке. В ее полной печали душе появился огонек надежды. Больше, чем само чтение книг, мне нравилось наблюдать за слушательницами, за их глазами. Особенно интересно слушала чтение Огуль-биби-эдже, Это была одинокая женщина, и книги, как я понял потом, заменяли ей очень многое, чего лишила ее судьба. Она часто просила меня прочитать то или иное место из прочитанного ранее и наши вкусы совпадали. Она, обращаясь ко мне, непременно приставляла к моему имени ласкательно «джан».

С книгами оказался связан и один из моих детских снов, даже не сон, а кошмар. Мне приснилось, что в нашем селе объявилась огромная сухопутная рыба. Она не приплыла, не приползла, а спустилась с неба. Она глотала всех, кто попадался ей на пути. А зубы у нее острые, блестят как сабли. И вот настала моя очередь.

Я упираюсь ногами в ее нижнюю челюсть, руками держу верхние зубы. Я собрал все силы, руки дрожат, ноги слабеют, а тут появляется бешеный верблюд и начинает мордой заталкивать меня в рыбью пасть. Я кричу: «Мама!» Я кричу: «Овез!» Я кричу: «Помогите!» Но никто не слышит меня и сам себя я почему-то не слышу. И тут я вижу одну книгу, которая сама раскрывается на нужной странице и приказывает мне — «читай!». Но как читать, когда все силы уходят на то, чтобы устоять, когда верблюд тычет мордой в живот… Да и далеко от меня книга, буквы не разбираю, тогда я начал громко наизусть читать то, что помнил из прочитанных книг.

А через некоторое время мое чтение перешло в песню, и вдруг исчезла и рыба, и верблюд.

Я сижу возле юрты, в руках дутар.

А рыба начинает таять, превращаясь в воду и заливает поля, над которыми звенит моя песня. Алые цветы на этих полях, до горизонта цветы.

Раньше все сны я обычно пересказывал бабушке. Она лучше всех отгадывала их. И сегодня, проснувшись, я направился прямо к ней.

— Видимо, кончится война и все вернутся живыми и здоровыми, — сказала она. А Огульбиби-эдже, которая была там, сказала:

— Вот посмотришь, из тебя выйдет певец или поэт. К этому и сон.

Женщины, сидевшие вокруг, засмеялись, не поверил ее словам и я. А кто-то еще укорял Огульбиби-эдже, что ей, мол, некого ждать с войны, потому она так неинтересно разгадала мой сон. Важна ведь про то, чтобы все вернулись. Даже спор начался. С тех пор, боясь ненужных разговоров, я перестал рассказывать про свои сны. И сейчас это делать стараюсь пореже. Но слова Огульбиби-эдже долго не забывал. «Почему она так сказала? — думал я долгое время. — Почему она так сказала?»

Все книги были прочитаны, когда я снова решился наведаться в покинутый дом, который, теперь я знал, назывался библиотекой. Когда все ушли на работу и на улице было малолюдно, я подошел к дому Овеза.

— Овез! Эй, Овез-ей! — стал кричать я. Кричал я долго, но безуспешно. Он не только не вышел, но и не отозвался. Его мама вышла из дома во двор и тут же вернулась. Она не услышала меня, а может быть, просто не обратила на меня внимания. Но я обратил внимание на траурную накидку на ее голове. А что может быть хуже траура в семье? Сердце сжалось: кто у них умер? Зайти в дом и спросить я не решался, вернуться назад тоже был не в силах. «Овез мой лучший друг. Какой же я друг, если в тяжелое для него время не буду рядом», — подумал я, глядя на дом. Среди тех, кто шел в этот дом печали, был и наш сосед Курбан-ага. Я решился пойти за ним. Смотрю, Овез лежит, уткнувшись лицом в подушку. А его мама, увидев Курбан-ага, залилась слезами. Курбан-ага посмотрел на меня и, словно ко мне обращаясь, сказал:

— Не одни вы, соседка, получили эту горькую весть. Разве она не пришла и к ним, и к Таймазам, и к Хайдарам?! Я не помню дома, где бы не получили эту печальную весть… Только от некоторых потом получают письма, они оказываются живы. Вот посмотрите, и у вас случится такое!

Овез вместо того, чтобы радоваться этим словам, начал плакать еще сильнее. Мне это малодушие друга очень не понравилось. Нет бы побежать на почту, а он лежит и рыдает., О книгах, о библиотеке я, конечно, забыл. Вспомнил, когда проходил мимо школы. Только теперь я осознал, что я иду не домой, а на почту, в районный центр, чтобы порыться в том заветном ящике, где Овез находил письма для нашего села. Я разыскал почту, там стоял наш сельский почтальон..

— По какому делу ты пришел сюда? — приветливо спросил он.

— Просто так…

— Ой ли! Какие заботы привели тебя сюда? — допытывался он.

Я решил, что лучше уйти. Ведь можно нечаянно проболтаться и тогда добрые люди пострадают. Почтальон крикнул мне вслед:

— Садись на моего ишака, подвезу!

Я молча свернул за угол. Вернулся я назад только после того, как наш почтальон скрылся из виду. Ни на почте, ни возле нее я не увидел человека с ружьем, про которого рассказывал Овез. Две русские женщины сидели за барьером, и разбирали какие-то бумаги. Я потоптался и, потеряв надежду на успех дела, повернул назад. Одна из этих женщин вдруг по-туркменски обратилась ко мне:

— Что тебе нужно, мальчик?

Ее голос был полон нежности, я понял, что она очень добрая и готова помочь мне. Почему-то к горлу подкатил ком, и я не мог сказать ни слова.

— Скажи, что тебе нужно? — она подошла ко мне.

Я начал рассказывать все сначала. Чем больше рассказывающем легче становится на душе. А когда рассказал о письмах, которые лежат на почте в специальном ящике, женщины очень удивились.

— Кто это тебе рассказал? Ты сам это придумал?

…Когда я вернулся к Овезу, было совсем темно. Открыв дверь, я увидел человека, сидящего в шапке, глубоко надвинутой на глаза. Я и не думал, что это мог быть почтальон. Видимо, он уже рассказал, что увидел меня возле почты, потому что первыми его словами были:

— Вот он и сам пришел.

Овеза было не узнать. Я не знаю, как я выглядел в тот день, когда пришла похоронка на папу, но Овез осунулся так, что про таких говорят: можно свободно просунуть в игольное ушко.

Я хотел сесть, но Овез подошел ко мне и сказал:

— Пойдем-ка выйдем.

Я увидел ясное звездное небо, это несколько успокоило меня, и мне захотелось утешить друга: «Не горюй, видимо опять какая-то ошибка. Вот посмотришь, письма от папы еще придут». Только не успел я еще и рта раскрыть, как Овез протянул мне какой-то узелок и сказал:

— Возьми. Извини меня… Я ведь хотел как лучше… — Овез сдерживал слезы, говорил невнятно. — Я жалел вас… — он весь трясся. Я по поведению Овеза почувствовал, что он хочет сказать что-то неприятное для меня. Я положил руку на его плечо, пытаясь успокоить:

— Не надо. Не говори!

— Не могу больше молчать! Понимаешь, я хотел, как лучше… Понимаешь?..

Я не стал слушать его. Я побежал к себе домой. Прибежал, а войти нет сил. Пошел к коровнику. Стоял долго, гладил, ласкал теленочка. А мама, обеспокоенная тем, что меня нет, вышла на улицу, прислушалась и направилась к бабушке.

Я прошмыгнул в дом и поспешно лёг в постель, укрывшись с головы.

Я сделал так, что маме не удалось и утром расспросить меня, где я был и что делал. Я делал вид, что сплю пока она не ушла на работу. Меретгельды что-то почувствовал, крутился возле меня, но ничего не выведал. Я не мог найти себе места ни дома, ни на улице, да и во всем селе. Хотелось, уйти куда-то, где нет никого и во весь голос кричать о моем горе полям, небу, луне, солнцу, звездам. Наконец я признался брату, что у меня тревожно на душе и что, если я не уйду куда-нибудь, мое сердце разорвется. Он оказывается рассказал об этом маме. Вечером во время ужина мама сказала:

— Когда ты был совсем маленьким, только-только начал ходить ножками, я повсюду брала тебя с собой. Когда шла за дынями на огород, ты даже не мог тогда вылезти из грядки. Однажды я увлеклась шитьем… Слышу, детский плач, думаю у соседей. Мне и в голову не пришло, что это плачет мой ребенок. Потом осмотрелась вокруг и вижу, тебя нет. Я перепугалась, побежала туда, где слышался плач, в сторону огорода. А по пути глубокий арык с быстрой водой! Через арык досточка — переброшена в одном месте. Прибежала и смотрю, ты лежишь, прижавшись к этой доске, прямо посередине…. А внизу вода… Как я могла так долго сидеть на месте, услышав твой плач, ума не приложу, видимо, злые духи витали тогда надо мной. От испуга мое лицо покрылось болячками, только засну, вскакиваю от ужасных сновидений… Стоит мне закрыть глаза, и мне кажется, что тебя уносит вода… Хватит с меня и тех переживаний никуда я тебя больше не отпущу!