Даже далеко оторвавшись от Аннамурада, я продолжал бежать. Я спешил дойти до места, где женщины жали хлеб. Вообще здесь, на хлебном поле во время жатвы и обмолота были почти все взрослые колхозники, потому-то мы, младшие, и оказались во власти этого бешеного верблюда. Ребят старше меня на два-три года, гордо ходивших по — селу с перекинутыми через плечо плетьми и уздечками, я встречал в селе по утрам. Они гордились тем, что работали на обмолоте. Я решительно свернул к току. Однако на току в этот час был один только слепой колхозник Дурды. Со стороны никто бы и не понял, что он слепой, так ловко он ровнял вилами края стога.
— Эссалом алейким, Дурды-ага! — сказал я.
— Валейким эссалам.
— Бог в помощь!
— И тебе также, — облокотившись о черенок вил и поглаживая бородку. — Дурды-ага думал о чем-то. Как я потом догадался он хотел узнать меня по голосу, поэтому он захотел еще услышать мою речь.
— Почему не говоришь: да прибудет к стогу? Или ты не знаешь, что так надо говорить?
— Я и не знал, Дурды-ага! — признался я.
— Значит, ты из родни Эсеновых, — определил Дурды-слепой и точно назвал имя моего деда. — Ну как, приходят от отца письма?
А этот вопрос свидетельствовал о том, что он догадался, чей я сын.
— Только одно письмо получили. А больше нет…
— Говорят, сбили спесь с немцев-то, — сказал Дурды-ага и начал двигать вилами. Я дивился тому, как этот абсолютно слепой человек ходил из села на ток и работал здесь наравне со зрячими. — Дурды-ага, давайте я вам помогу, — предложил я.
— Я вижу, ты молодчина, — сказал Дурды улыбаясь. Его круглое лицо засветилось. — Вон там в шалаше стоит кувшин в холодке, принеси его мне.
Я вошел в шалаш, а выходить было неохота. До того там было чисто и прохладно, уютно, что так и хотелось растянуться на кошме. Я отнес кувшин, стоявший под мокрой мешковиной. Он приподнял кувшин и, нагнув его к себе, пил воду большими глотками. Вода лилась ему за ворот и это нравилось Дурды-ага.
— Теперь, сынок, что намерен делать?
— Не знаю.
— А так ходил на прополку?
Мне очень хотелось рассказать ему об издевательствах Аннамурада, но что может сделать слепой и добрый человек против злого и зрячего.
Дурды-ага поглаживая бородку, подставив лицо под солнечные лучи, потом улыбнулся и протянул мне кувшин.
— Усидишь на лошади? — коротко спросил он.
— На ишаке катаюсь…
— На лошади не то, что на ишаке. Править лошадью в десять раз легче, — сказал он, ободряя меня. — Ты подожди здесь, пока придет председатель. Он разыскивает двух лошадей; если нашел, ты будешь правит ими. Вот-вот он уже должен подойти. А ну оглянись, не видать всадника?
Никакого всадника вокруг не было.
— Еще не видать, Дурды-ага…
— Ты ведь знаешь нашего нового председателя? Вместе с твоим отцом уходил он на войну. Потерял там ногу…
— Дурды-ага, если две лошади, то обеими я буду править или еще нужен будет мальчик? — спросил я, думая об Амане и Сапаре. Вот бы вызволить их из лап Аннамурада.
— Да нет… — улыбнулся Дурды-ага. — Две лошади ходят в одной упряжке и одному мальчику править ими не трудно. А потом я же рядом с тобой, будем меняться, — сказал Дурды-ага, подумав, что я боюсь не справиться.
— Я молотить не боюсь. Только вот на прополке остались Аман и Сапар..
— Когда народ плачет, черту радость — говорят старики. Джигиты на войне, а он возомнил себя ханом над малыми детьми.
Он не назвал Аннамурада по имени, но говорил о нем. И откуда ему все известно.
В обед, когда мы с Дурды-ага пили чай, к нашему шалашу подъехал всадник, привязал коня и сказал:
— Пусть хорошим будет урожай и обернется добром!
— Да услышит аллах твои слова, — сказал Дурды-ага, улыбаясь. — Заходи, председатель, чаю попьем!
Согласился председатель охотно, но сесть ему оказалось трудно. Он никак не мог пристроить свою деревянную ногу. Под себя ее было не подобрать и он уложил ее попёрек входа в шалаш. Выплеснув чай из своей пиалы, я налил туда свежего и протянул председателю, потому что другой пиалы не было.
— Пей пока сам, я еще остыну немного, — сказал он мне и обратился к Дурды-ага. — Чей сын этот мальчик?
— Клычлы…
— Клычлы Эсена? — спросил он и посмотрел на меня добрым взглядом. Я опустил голову от смущения. — Да и похож действительно на него… — он хотел еще что-то сказать, но замолчал и взял пиалу.
— Я слышал, вы вместе с йим пошли на войну?! — обратился Дурды-ага к председателю. Председатель тяжело вздохнул. Снял с головы солдатскую шапку, погладил бритую голову:
— В один день поехали…
Много дней прошло с той поры, как гадалка сказала нам, что папа едет к нам, а все нет от него никаких вестей. Сколько бед свалилось на нас с мамой, на маленького Меретгельды, сколько слез мы все пролили. Спасибо, что председатель вспомнил моего папу, вспомнил что в один день поехали на фронт. У меня комок подступил к горлу.
Дурды-ага понял, что со мной и деловито сказал председателю:
— Если ты нашел лошадей, то ездок вот, рядом с нами!
— Да, кстати и об этом, — сказал председатель. Он, видимо был рад, что тема разговора переменилась. — Из-за лошадей я так и задержался. В городе дали нам пару армейских, то ли лишние, то ли выбракованные. Обе подкованные, высокие, сильные… — а потом, посмотрев на меня, председатель сказал: — Смирные лошади. Ты завтра ранним утром подойди к конюшне. Я и сам буду там.
Как хотелось мне рассказать председателю про Аннамурада, про бедного Амана, тихого Сапара, про моего брата, про варана, — про все сразу. Я не знал с чего начать, а председатель, упершись руками в пол, начал вставать.
— А когда вы в последний раз видели моего папу? — выдохнул я.
Председатель уже стоял на пороге шалаша. Он похлопал плетью по своей деревянной ноге, словно ждал, что ответит деревяшка… Прислушался к глухому стуку. Потом почему-то посмотрел на закат в сторону кладбища, где виднелось высокое дерево, с привязанными к нему белыми тряпицами. Потом он тихо откашлялся и начал:
— Мы расстались под большим городом Смоленском… Копали окопы, отбивали атаки врага. Вдруг с неба посыпались на нас вражеские бомбы. Все смешалось, и небо, и земля. Казалось, что земля вывернется наизнанку. А потом не знаю что было. Я пришел в сознание только через два дня… Помню, везут куда-то в машине. А о твоем отце так и не удалось узнать, что с ним было после бомбежки. Когда лежал в госпитале, тоже расспрашивал, только никто ни о ком не знал. Люди из разных мест, — председатель посмотрел на меня: — Доброта кует счастье, а терпение — покой, говорили наши деды и прадеды. Отец обязательно вернется. Непременно.
Боясь, что нагрянет Аннамурад, я чуть свет встал вместе с мамой и направился к колхозной конюшне. Предложил матери закрыть дверь снаружи на замок, теперь я боялся только за брата.
Но ни в этот день, ни на следующий Аннамурад так и не появился у нас. Я всегда думал, что никто не посмеет его и пальцем тронуть, поэтому и удивлялся. Хотелось разузнать, как дела у Амана и Сапара, но не получалось: я уходил на работу раньше их, а возвращался позже.
На обмолоте поначалу было нелегко. Болели ноги от долгого сидения верхом. Свыкался я постепенно и проводил на лошади целый день. Дурды-ага подменял меня рано утром по прохладе, на один час, так же и после обеда. Остальное время он ворошил солому, готовил дорожку для лошадей, ходивших целый день по кругу, рубаха на нем была мокрая от пота, хоть выжимай.
Огорчало меня, что у моей лошади не было клички, не мог, же я звать ее лошадью.
— Почему ей не придумали имя? — спросил я у Дурды-ага, но он не смог мне ответить.
— Какого цвета шерсть лошади? Может быть по масти и дадим ей кличку?
— Серой масти, — сказал я.
— Тогда пусть она будет Гырат как у Кероглы. Это будет твой Гырат!
Жаль, что никто из старых моих друзей и подруг не видел меня на Гырате. Да и когда? В обед я вел коней на водопой, но, как назло, вода недалеко. Конечно, мне хотелось, чтобы Дурсун увидела меня на Гырате.
После того, как они получили похоронку, я ни разу не встречал ее.
Как мне хотелось ей сказать что-то важное, помочь ей. Только что я могу для нее сделать?! На лошади, мне казалось, я становился как-то взрослее своих лет. А моя главная мечта была — вырасти.
Сегодня, идя на работу, я увидел, что в арыке, пересекавшем хлебные поля, воды нет. Я словно взлетел от счастья. Значит, поить коней я буду в селе и все меня увидят.
— Арык пересох, — сдержанно сказал я Дурды-ага. — Придется поить в селе.
— А разве не осталось стоячей воды? — спросил он.
— Через нее прогнали скот, и она превратилась в черное глиняное месиво, Дурды-ага. Как же поить ею Гырата? — сказал я.
— И то верно, — согласился он. — И не лень тебе тащиться в село?
— Лишь бы коней напоить, Дурды-ага, а устану — не беда.
— Молодчина! — Дурды-ага начал подгребать солому, вилами разравнивать дорожку для лошадей. А желанный полдень близился очень уж медленно. Я спешился, чтобы измерить свою тень. Каждый день, когда моя тень укорачивалась, словно пряталась под меня и достигала размера в две ступни, мы делали перерыв на обед. Я отмерил свою тень. Времени до обеда еще оставалось ужасно много. Тогда я подумал, что стою на возвышенности, и перешел на ту сторону стога, на ровное место. Опять измерил — то же самое. Я направился к шалашу.
— Я попью, Дурды-ага, вам принести?
— Да нет. Перед обедом и тебе не следует пить. Покрутись еще немного, Нургельды-джан. Самое время молотить в эту жару.
Я молча сел на Гырата и направил его по дорожке, которую только что разровнял Дурды-ага. Нехотя я сделал полукруг, и вдруг Гырат встал как вкопанный.
— Слезай с лошади! — услышал властный крик. Передо мной стоял тот самый дезертир, который в овраге отнял у меня шапку. Он вырвал уздечку из моих рук и пошел прочь, ведя Гырата за собой.
— Дурды-ага, сюда, уводят лошадь!
— Кто уводит? — не понял меня слепой.
— Дезертир уводит, бегите сюда…
Я догнал бандита и ухватился за узду с другой стороны. Дезертир ударил меня, я упал лицом в пыльную полову, но успел еще раз крикнуть:
— Дурды. — ага, сюда! Бегите сюда!
— Где этот твой дезертир, мерзавец эдакий! — Дурды-ага, вытянув руки вперед вышел из-за стога.
— Дезертир развернул коня и повел его мимо Дурды-ага. Как слепой мог сделать все, что произошло потом, я до сих пор понять не могу. Железной хваткой Дурды-ага схватил дезертира за грудки и тряхнул.
— Торопишься умереть, слепой! — взвизгнул дезертир. — Отойди, если хочешь жить!
А Дурды-ага старался схватить дезертира за горло.
Бандит изловчился и ударил слепого кулаком в лицо. Из носа хлынула кровь. Нашарив ремень дезертира, Дурды-ага потянул его к себе. Дезертир начал бить Дурды-ага кулаком куда попало, пинать ногами.
— Куда лезешь, слепой? Хочешь сдохнуть? Тогда, выходит, свою смерть ты получишь от меня! Разве эти лошади твои? Почему бы тебе не стоять в сторонке!
Дезертир одолевал, смотрю, он уже сует голову Дурды-ага в солому, пытаясь задушить его. А я, словно кто-то отнял у меня все силы, лежу в полове и не в состоянии встать. И вдруг, я увидел вилы. Схватил их и, целясь в голову дезертира, лежащего над Дурды-ага, опустил их. Большого вреда бандиту я не причинил, слаб был мой удар, но дезертир выпустил Дурды-ага и соскочил со стога. Он не сразу понял, что винтовки нет за его плечами, она была в руках у слепого. Дурды-ага направил винтовку на дезертира:
— Прощайся с жизнью, мразь! Тебе нужны лошади, да!?
Дезертир видимо забыл, что Дурды-ага слепой, с неистовыми проклятиями он кинулся в сторону оврага.
Из правой руки Дурды-ага сочилась кровь.
— Удрал, мерзавец! — сказал Дурды-ага.
— Удрать-то он удрал… — сказал я. — Но вот у вас кровь на руке.
— Чепуха, — Дурды-ага улыбался. — Видел какой трус этот дезертир. Не сумел одолеть слепого и мальчика. А мы еще хотим, чтобы такие защищали Родину.
Пока мы переживали случившееся, наши лошади не теряли времени: они спокойно стояли в стороне и ели обмолоченное, но еще непровеянное зерно.
— А где лошади? — встревожился Дурды-ага.
— Они жуют… — беспечно ответил я.
— Отведи их быстро к шалашу. Теперь их нельзя поить, раздует.
Вот почему мне не удалось съездить верхом в село и покрасоваться. Обидно!
Я вскипятил чай, и мы с Дурды-ага пили его неспеша, с наслаждением. После перерыва я опять запряг лошадей, я стал давать круги вокруг стога. На душе было тяжко.
— Что примолк, Нургельды-джан? — Дурды-ага почувствовал мое настроение.
— Так, просто… — я и сам не знал, что со мной.
Дурды-ага хотел подбодрить меня и попросил спеть какую-нибудь песенку. Я спел одну и другую, но это не помогло. Я очень хотел увидеть папу или хоть вспомнить его лицо, но впервые за целый год мне это не удалось.
«Почему же он не пишет? Может быть у него нет карандаша или бумаги? Ведь другие папы пишут. Или…» Я побоялся продолжить свою мысль. Каждый вечер, возвращаясь домой я верил, что Меретгельды кинется ко мне с радостной вестью. Каждый вечер жду и — напрасно! Прихожу домой, ем хлеб с квелым молоком, ложусь, а наутро на молотьбу. Вот и все.