Вот и вторую главу своей повести я начинаю с того, как проснулся перед рассветом в нашей конуре рядом с мамой. Уши мои еще болели, но я не думал о них, я проснулся затемно, потому что с вечера боялся проспать, боялся, что события предстоящего дня пройдут мимо меня, сам день пройдет мимо меня, и я не увижу его, как он не увидит меня.
Мы с мамой должны сегодня пойти к гадалке. Она внезапно объявилась в соседнем селе и о ней заговорили сразу все вокруг. Говорили, что судьбы людские у нее в горсти, а глаз и слух такие, что она знает, куда под землей змея ползет и о чем птица в небе думает. Пришла, говорили, к гадалке женщина из дальнего селения, скажи, попросила, почему от мужа писем нет, а гадалка ей: беги, милая, скорей домой, беги не оборачивайся, по сторонам не гляди, муж твой дома уже, тебя дожидается.
Побежала та женщина бегом, вошла во двор, а муж ее сидит на кошме и во весь рот улыбается.
Вот и нам этого надо было, надо было, чтобы скорее вернулся отец, потому что писем от него не было уже несколько месяцев. Мы с братом торопили маму, не понимая, почему она не спешит к гадалке, а она все обещала нам, но все откладывала и откладывала не такую уж дальнюю поездку. Маме нужно было подробно узнать, чем отблагодарить гадалку. Ей сказали — деньгами, но денег у мамы не было ни рубля, на последние она купила нам с братом шапки. Потом мама узнала, что гадалка берет плату не только деньгами, но и продуктами. У нас было две курочки-несушки, и мы стали собирать яйца.
Мы с братишкой по два и по три раза в день проверяли курятник, хотя знали, что курочки несутся только раз в день и то не каждый день.
— Очень хорошо, что мы решили отблагодарить гадалку яйцами. Ведь яйца чистые и белые и помыслы у гадалки чистые и белые. Она облегчает людям муки безвестности и всем дает светлые надежды.
— А сколько нужно яиц? — спросил я.
— Два десятка, не меньше, сынок.
— Не слишком ли много, мамочка?
— Люди ей деньги дают, большие подарки делают. Говорят, если ей подношение не нравится, она и гадать не старается, что попало бормочет, правды не доискивается.
Нам всем троим нужна была правда. Нужно было, чтобы отец вернулся скорей, чтобы защитил нас и отомстил Аннамураду за нас, за осликов, козлят, телят и верблюжат. Если папа вернется, он сразу отберет у Аннамурада должность бригадира.
Наконец, настал день, когда я сказал маме:
— Яиц уже ровно двадцать.
Мама обрадовалась не меньше меня.
— Завтра и пойдем!
Я оседлал нашего ослика и мы с мамой тронулись спозаранку, чтобы не проснулся Меретгельды. Он был бы лишним в таком великом деле и места на ослике для него не было.
Недалеко было до села, где жила гадалка, и препятствие на этом пути было только одно — глубокий овраг, по дну которого в летние месяцы неслась большая вода, а зимой, вода текла тонким ручейком.
Овраг этот весь зарос кустарником, а внизу у него были болотистые топи. Крутые тропинки тянулись вверх и вниз в зарослях, густых и высоких, осыпи и обрывы открывались в самых неожиданных местах. А кусты йылгана-гребенщика, которые в иных местах никогда не бывают выше человеческого роста, здесь образовывали шатры. Вольготно было им расти на этой соленой белесой почве. Шакалы со всей округи, ночью забиравшиеся в селения, днем находили себе надежное убежище в этих джунглях.
Я слышал от взрослых, что в овраге водятся зайцы, поэтому как только мы стали спускаться в него, я начал внимательно вглядываться в заросли. Я сидел сзади, на самом крупе, изо всех сил клонился назад, когда мы съезжали вниз, и поджал под себя ноги, когда ослик шел по дну оврага, в те предвесенние дни сплошь покрытое черно-зеленой вязкой жижей.
Ослик ступал осторожно, грязь чавкала под его копытами, и мы все трое облегченно вздохнули, когда топь кончилась и тропинка пошла в гору. Здесь заросли были куда гуще, и вдруг я увидел то, что хотел:
— Мама, заяц! — крикнул я.
— Где?! — она вздрогнула от моего крика.
Я хотел протянуть руку, показать, где я увидел серого зайца, но именно с той стороны двигался на нас человек. Человек этот был в заячьем треухе, у него была большая всклокоченная борода и усы, закрывавшие рот. В руках он держал винтовку. Не ружье, а винтовку, я это сразу отметил.
— Куда едете? — спросил он строго и невежливо.
— К гадалке, — ответил я, опередив маму.
— Хотим, чтобы она погадала насчет отца этого мальчика, — сказала мама, хотя вовсе не было необходимости объяснять все так подробно. Это она со страха. И голос дрожал. Кровь отлила от лица, оно стало белым, как мел.
— Хотим, чтобы она погадала насчет отца этого мальчика, — повторила она.
— Отца этого мальчика, говоришь… — человек в заячьем треухе оглянулся по сторонам, убедившись, что никого вокруг нет, он осмелел и потянулся за моей шапкой:
— Эта шапка тебе велика!
Я схватился за шапку:
— Нет, не велика…
— А ну, что вы несете для гадалки? — спросил он и ловко отбросил шапку в заросли йылгана, откуда он недавно вышел. В это время какая-то пестрая птичка пролетела над водой, издавая хрипловатые звуки «гы-гы-гык, гы-гы-гык». Человек с винтовкой насторожился, и я успел лучше разглядеть его. На нем солдатская шинель и сапоги, тоже солдатские. И тут этот дикарь вырвал из рук мамы платок с яйцами и скрылся в зарослях. Я соскочил на землю:
— Отдай мою шапку, ты! Куда понес яйца?
Мама жалобно крикнула:
— Вернись, сынок! Это же дезертир!
— Что это — дезертир? Если он дезертир, я ему шапку должен подарить?
Мама обняла меня.
— Дезертир хуже шакала, — стала она объяснять мне, — он убежал из армии, трус несчастный! Он теперь не остановится и перед убийством человека.
Я сел на ослика, и мама повернула обратно. Это напугало меня больше, чем встреча с дезертиром.
— Куда едешь, мама? У тебя голова закружилась?
— Голова закружилась, — повторила мама. — Теперь остается нам вернуться домой…
— Разве мы не поедем к гадалке? — сказал я, мой голос невольно задрожал. Мама удивленно посмотрела на меня:
— А чем ее отблагодарим? Разве будет она даром глядеть в будущее? — Эти слова камнем пригнули меня к земле, но счастливая мысль тут же выпрямила меня: я вспомнил о ремне. Я был рад, что мама не заметила его на мне, когда выехали из дома. Этот командирский ремень принадлежал отцу, и он носил его только по большим праздникам. Я в последнее время стал надевать его тайком от матери. Я гвоздем пробил новую дырку на гладкой коже и нисколько не сожалел об этом; в отцовском ремне я чувствовал себя сильнее и не так боялся Аннамурада.
— Мама, давай отдадим гадалке ремень, — сказал я, отстегивая пряжку и радуясь тому, что нашел выход.
— Разве это не ремень нашего отца? — спросила мама.
— Ну и что! — сказал я и торопливо добавил: — Лишь бы папка вернулся. Он еще купит!..
— Конечно, — сказала мама. — Но зачем гадалке мужской ремень?
Я заплакал. Я плакал не только из-за того, что мама не хотела пойти к гадалке. Я плакал от своего бессилия в этом мире, от немощи своей.
Мама взяла из моих рук ремень и с опаской посмотрела на заросли йылгына. Она засунула ремень в рукав паранджи и ударила пятками в бока ослика:
— Хых!
Я представлял дом гадалки белой юртой пли большим домом, устланным коврами. Увидел я совсем другое. Ее юрта была еще хуже нашей. Кошма на макушке латаная, камышовая стена в дырах, а в местах, где она соприкасалась с землей, гнилая. Недалеко от юрты стояли на привязи корова и ослик. Видимо, они принадлежали гадалке. А за домом, под деревом джиды, стояли еще четыре ослика. Они, привязанные близка друг к другу, явно не ладили между собой, лягались, угрожающе фыркали. Видимо, их хозяева, как и мы, приехали к гадалке. Мама стояла в нерешительности. А я хотел увидать гадалку своими глазами, своими ушами услышать то, что она скажет об отце. О, сколько дней я мечтал именно об этом. Поэтому, боясь, как бы мама не сказала мне «подержи ты ослика пока я буду у нее», я сказал:
— Вроде тот осел под деревом — тихий.
Мама сразу поняла меня.
Гадалка сидела у дальней стены, на старых ватных одеялах. Из-под ее платка на уши свисали седые и неопрятные пряди волос. Лицо у нее было маленькое, спина сутулая.
Не глядя в лицо сидевшей к ней близко миловидной женщины, она говорила:
— Ах-ей, поглядите на того, о ком она печется! Ничего с ним не случилось! Сидит джигит, покуривает…
— Он ведь не курил?! — удивилась женщина.
— Кэмендиры им раздают курево. А ну, попробуй, не закури! Тамошние холода, не дай бог! Они согревают руки табачным дымом…
Женщина, видимо, уже пожалела, что возразила гадалке. Она сидела молча, закусив указательный палец. Лишь к концу гадания она спросила еле слышно:
— Когда он вернется, матушка?
— Когда поспеет абрикос и наступит жатва хлебов, — сказала гадалка без запинки.
Женщина заулыбалась так счастливо, будто сказали ей, что муж придет завтра. А я, хотя и не сумел в точности высчитать, сколько ждать, пока поспеет абрикос или когда наступит жатва на только что зеленеющих полях, но знал точно, что этой миловидной женщине придется еще долго ждать своего мужа. А про себя я подумал: «Как бы она и нам не назначила такой долгий срок…»
Наконец-то дошла очередь и до нас, а за нами уже сидели, ожидая своей очереди люди, приехавшие позже. Они внимательно слушали каждое слово гадалки.
Мама беспокоилась, я понимал, что она стесняется расплатиться с гадалкой мужским ремнем, но для меня не было вещи дороже этой. Мне казалось, что если ремень уйдет от меня, то я не вырасту, не сумею отомстить ни Аннамураду, ни дезертиру из оврага.
Мама придвинулась к гадалке, выставив вперед рукав паранджи, где лежал ремень.
— Из какого села приехали? — спросила гадалка грубовато. Я еще раньше, как только мы вошли, заметил, что в ее голосе не было ни мягкости, ни сердечности. Но я ждал от этого голоса чудес.
— Мы? Ах, да… Мы с того берега оврага, мы из халиловцев, — ответила мама запинаясь.
Так и знал, что она растеряется!. Мне просто не терпелось отвечать вместо мамы, ясно и четко. Но гадалка только на один миг закрыла глаза и сказала уверенно:
— Твой собирается домой! Он вроде бы отморозил палец на левой ноге, немного прихрамывает. Во-он там, я вижу, он собирается сесть на коня.
Я, будто папа может приехать раньше нас, торопливо встал:
— Пойдем, мама!
Гадалка медленно рассматривала ремень, который мама подала со словами: «Да вознаградит вас бог! Вот вам за труды». Мама уже поднялась, а старуха все держала ремень в своих костлявых жилистых руках. Она поднесла к глазам блестящую медную бляху с пятиконечной звездой, а потом неожиданно глянула на меня:
— Возьми, сынок, наденешь, встречая своего отца, пусть обрадуется он, увидев как возмужал сын в его отсутствие, — она протянула ремень мне. Я конечно знал, что должен вежливо отказаться, говоря: «Нет, нет, спасибо, пусть останется у вас!» Только я не сказал этих слов. Я с благодарностью глядел на старуху и мне казалось, красивей этого лица не бывает на свете, а ее глаза будто осветили всю юрту.
— Как только приедет папа, мы отблагодарим вас, — сказал я.
— Так и сделай, сынок! — она положила в рот размоченный в пиалушке урюк. — Так и сделай, сынок!
По дороге домой я сильно важничал.
— Говорил же, приедем сюда пораньше! Если бы мы не задержались со сбором яиц, папа был бы уже давно дома!
Мама молчала, это мне не нравилось, будто она не рада. Мне казалось, мы должны петь и смеяться всю дорогу, а мы едем и молчим. Только у оврага я спросил:
— Ты не поверила ей?
Мама глубоко вздохнула:
— Когда она сказала, что едет на коне… мне как-то стало не по себе.
— Ну и что! — крикнул я, торопясь рассеять мамины сомнения. — Ты ведь сама говорила, что папа всегда побеждал на скачках и получал за это призы?!
— Далеко он, далеко война, — сказала мама. — Поездом, говорят, можно туда доехать только за месяц… Как же он доедет на коне?
Ответ мамы ужасно расстроил меня. Я спрыгнул с ослика и побежал к оврагу:
— Папа едет! Папа мой еде-ет! — кричал я громко, и голосу моему вторило что-то в зарослях йылгына, в крутых берегах оврага. Пусть и дезертир знает, что возвращается мой отец, пусть не думает, что некому его наказать. Ничего не соображая, я вброд кинулся через черную воду, промок до нитки, но не обратил на это внимания. Я бежал к дому и кричал:
— Папа едет! Мой папа едет!
В поле у дороги молодые женщины и девушки работали на хлопке. Они застыли от этой вести, а Аннамурад, стоявший на меже, крикнул:
— Ты что с ума сошел? А ну быстро вставай на прополку.
Я не обратил на него никакого внимания, я бежал домой и кричал, что отец едет.
— Меретгельды, эй! Меретгельды, эй! Меретгельды, эй!
Никто не отзывался и Меретгельды не выбежал навстречу, хотя наверняка слышал меня.
Вдруг, испугавшись, я перестал кричать. Чего я испугался? Не знаю. Мне стало страшно, что отец не вернется, что зря я кричал. Мне стало страшно за маму и брата. Я толкнул дверь.
Меретгельды лежал на полу под одеялом. Он был очень бледен, еле открыл глаза.
— Пить… — сказал он.
Я принес воды, пил он слабыми глотками, дыхание было словно жар из тамдыра. Я хотел его посадить в постели, но он опять повалился на подушку. Боясь задеть его, раньше красное, а теперь посиневшее с мокрыми ранками ухо, я прошептал:
— Папа приедет! Он уже в пути, гадалка говорит. Пусть только приедет, мы отомстим Аннамураду.
Меретгельды чуть улыбнулся, хотел что-то сказать, но не смог, только пошевелил губами. Я понял, что он хочет спросить.
— Не сегодня, так завтра пана обязательно приедет! Ты постарайся поправиться к тому времени!
Меретгельды только глазами показал, что он постарается.
Я всегда любил своего младшего брата. Но сегодня — особенно. Я считал себя виновным в том, что не уберег его от истязаний Аннамурада и в том, что мы с мамой поехали к гадалке, оставив его таким больным.
— Теперь пусть Аннамурад попробует подойти к нам! — говорил я брату. — Пусть только…
В это время с улицы донесся голос Аннамурада:
— Эй, Нургельды!
У меня мурашки побежали. От страха я прикрыл брата одеялом.
— Ты что, онемел? Почему не отзываешься?!
А братишка не слышал ничего: он то ли заснул, то ли забылся в жару. Я подбежал к двери.
— Что надо? Ты чуть не убил брата…. Пусть только приедет папа…
— Мне нет дела до твоего брата! Завтра выходите с ним на прополку, на нижний участок. Хватит устраивать себе курорты.
— Хорошо, мы выйдем, — сказал я, а про себя подумал: «Завтра приедет папа, и мы покажем тебе, куда выходить».
…И опять я проснулся от крика Аннамурада.
Когда я вышел, протирая глаза, на улицу, он уже стоял с Аманом и Сапаром.
— Знаешь ты, сколько нужно топать до нижнего участка? Дойдешь только к обеду. Не отпущу до темноты! — сказал Аннамурад, схватив меня за плечи, и так сильно встряхнул, что сон вылетел из меня, как птица из клетки. Не успев даже ополоснуться, я взял кетмень, и второпях чуть было не забыл приготовленный мамой для меня кусок лепешки.
Меретгельды, выглядевший сегодня чуть лучше, попытался даже успокоить меня:
— Колн папа приедет, обязательно придет за тобой…
Сами понимаете, как я работал в тот день, как смотрел на дорогу. Папа все не шел и не шел. Тогда я стал думать, что вечерком, вернувшись домой, даже не доходя до дома, услышу его голос.
Но отца не было, и все было как вчера и позавчера. Так же было и завтра и послезавтра.
Мне захотелось еще раз съездить к гадалке, но я не смел заговорить об этом с мамой.
В прошлом году на нижнем участке было много арбузов и дынь. Они росли прямо на краю хлопкового поля, протянув свои длинные стебли на сыпучем песке. Однажды, вспомнив об этом, я взял с собой на работу арбузных и дынных семечек и посадил их на узкой полоске между хлопковым полем в покатым сухим барханом. И Аман помог мне в этом. Прошло три, а потом и пять дней… Наконец-то наступил долгожданный момент: семечки проросли и, ростки, приподнимая корочку земли, появились на свет. Они были нежные и слабые, а я мечтал о том дне, когда созреют арбузы и дыни. Если к этому времени папа еще не приедет, надо будет нагрузить арбузами и дынями ослика и поехать к гадалке, пусть она погадает еще раз о моем папе. Я позвал Амана и Сапара, и мы все вместе рассматривали ростки, когда услышали голос Аннамурада:
— Эй, идите сюда!
Мы побежали к нему. По пути я умолял Амана и Сапара ничего не говорить Аннамураду о нашей бахче.
— Прихватите с собой палку! — заорал Аннамурад. — Здоровую, как черенок лопаты!
Мы остановились. Огляделись по сторонам. Откуда быть здесь здоровой, как черенок лопаты, палке?
— Что, палку не найдете? Когда же из вас толк выйдет? — он вытянул руку в направлении к арыку, идущему по хлопковым полям. — Смотрите, вон тот тополь, разве это не палка?!
И действительно, у арыка рос один-единственный тополь, вернее тополек. Прошлой весной его посадили женщины.
Запыхавшись, прибежали мы к тополю. Он раскачивался на ветру, и листва его шелестела, как струны дутара. Маленькая незнакомая мне птичка сидела на макушке тополя. Она заливалась песней и не обращала на нас внимания. А мы чувствовали себя злодеями, которые готовы убивать и грабить, хотя сами этого не хотят.
Мы подошли совсем близко, птичка продолжала петь. «Неужели кроме этого тополя здесь ничего нет? — подумал я. — Неужели надо его ломать?» Да, кроме камыша и колючки вокруг не было ничего. А на тополек и смотреть было больно.
И тут издали раздался новый вопль бригадира. Хриплый, истошный. Он был страшен.
— Убью! Не принесете палку — убью! Шевелитесь!
Выхода не было. Втроем мы нагнули тополек. Но он, бледный склонился до земли, но даже не треснул. А голос Аннамурада был все страшнее и ругательства все более гнусные.
— А что, если гнуть в сторону арыка, до его дна, — предложил Аман и, спрыгнул в арык. — А ну, теперь гните сюда, ко мне.
Опять не получилось. Мы били тополь ногами, прыгали на нем, гнули в разные стороны. Он не поддавался; будто он не деревце, а веревка, свитая из козьей шерсти.
Аман посмотрел в сторону Аннамурада и, увидев, что тот направляется к нам, в отчаяньи вонзил зубы в тоненький ствол.
Он зубами содрал кору и начал рвать древесные волокна. Я удивился его находчивости. Только вот Аман или сломал зуб или поранил десну. По белому стволу тополя потекла струйка алой крови. Я глянул туда, где был бригадир. Он остановился, сделал несколько шагов в сторону и задержался там, где я посадил семечки. Хотя я и почувствовал что-то недоброе, все же хотел было успокоить Амана, сказав ему, что Аннамурад задерживается. Но Аман все равно не услышал бы меня, потому что в страхе расправы над собой он расправлялся со смертельно раненым деревцем. По белому телу тополя струилась кровь моего товарища.
Торопливо подбежал Сапар. Он отыскал черенок разбитого глиняного кувшина и совал его Аману. Они стали трудиться вдвоем. Сапар острым концом черенка старался разрезать стволик. Тополь начал сдаваться. Мы стали выкручивать ствол, как выкручивают руку. Наконец мы победили и побежали к бригадиру. Он стоял невдалеке от нас. Он улыбался. Не дай бог увидеть его улыбку во сне, эти желтые зубы и мутные глаза.
— Что вы там валандались? За то, что вы меня заставили так долго ждать, вы получите от меня сполна.
Экзекуция была обычной. Он рвал наши уши, как мы рвали ствол тополя.
— Идите за мной!
Аннамурад стоял на плотном песке, граничащем с хлопковым полем. Вокруг него, может быть из-за близости арыка, буйно росли неприхотливые растения пустыни с зелеными, хрупкими стеблями, готовыми обломиться от самого слабого прикосновения. Мы, ступая по только что раскрывшимся макам, подошли вплотную к Аннамураду. Его лицо было бледно-серым, словно облака, готовые вот-вот разразиться снегом.
— Кто из вас посмел посадить семечки на хлопковом поле?
Мы стояли, опустив головы, мы знали, что нас ждет, если мы промолчим и что будет тому, кто сознается.
— Я посадил, — выдохнулось из меня холодом.
И тут случилось неожиданное: бригадир схватил за ухо не меня, а Амана и потащил его ко мне.
— Хватай за уши, говорят тебе! Хватай и крути на меня. Аман стонал от боли, но приказа не выполнил. Это еще больше взбесило Аннамурада. Он сильнее закрутил ухо Амана. Из глаз Амана ручьем текли слезы.
— Хватай за уши, говорят тебе! Хватай и крути так, как я тебе! Хватай, говорят тебе!
Аман сдался. Он схватил мое ухо. А потом видимо забылся, сильно закрутил ухо. Я стерпел. Но стерпеть то, что случилось позже, у меня не было сил, я заплакал.
Аннамурад поволок нас туда, где пробивались ростки будущей бахчи. Он, покраснев, как вареный рак, кричал:
— Они паразиты! Они пьют воду, предназначенную хлопчатнику! Понятно вам?
Мы молчали.
Аннамурад выдернул все ростки до единого, и стал топтать их ногами, а смотрел он не себе под ноги, а на нас.
Потом он повел нас к тому месту, где стоял раньше.
— Эй, ты, Нургельды! — обратился он ко мне. — Видишь вон ту нечисть? Бей его палкой!
Я посмотрел в ту сторону, куда он указал рукой. В тени большого куста лежало чудовище, похожее на маленького крокодила или на огромную, с кошку величиной, ящерицу. Чудовище это глядело на нас холодными глазами, маленький язычок дрожал и казался ядовитым, как змеиное жало.
— Что испугался?! Еще называешься мужчиной! — сказал Аннамурад и направился ко мне. Я в испуге сделал шаг к чудовищу и взмолился:
— Укусит же..
— Дурак ты! — Аннамурад оскалил желтые зубы. — Смотрите на этого труса! Это же ведь варан! Разве вараны кусаются? Бери палку и бей его!
— Если не кусается, зачем же бить его? — спросил я, стоя уже с палкой в руке.
— Его надо бить. Потому что он сосет коз, — сказал Аннамурад и будто успокоившись, сел на белый, чистый песчаный холмик. — Если хотите сами пить козье молоко, надо убивать варанов.
— Здесь же нет коз! — сказал я, обрадовавшись, что нашел убедительный довод.
— Ты, пес шелудивый! — встал Аннамурад. — Бей, говорят! И вы, сопляки, еще не знаете, чем больше варана бьешь, тем лучше он себя чувствует. Сейчас вы сами увидите.
Он вырвал из моих рук палку, подошел к варану и начал бить его, что есть силы. Я зажмурился и стоял так, пока не почувствовал острую боль. Это Аннамурад ткнул меня в живот палкой.
— Теперь твоя очередь!
Я направился к варану. Думал, что он уже разрублен на куски, но варан был жив, он лежал с сильно раздутым животом, мне послышалось, будто он стонет.
— Бей, что стоишь! — Аннамурад навис надо мной.
Я поднял палку. Руки тряслись, и я тут же выронил ее.
— Бей!
Я подобрал палку и осторожно опустил ее на варана.
Аннамурад прошипел:
— Бить человека, пожалевшего варана — святое дело — говорил мой отец. Теперь не обижайся на меня!
Я помню, как он вырвал из моих рук палку, помню боль в спине от первого удара. А когда я очнулся, то увидел, что лежу недалеко от варана.
Что толку описывать новые издевательства, ведь горя не убудет если его разделить с другими. Или будет?
Короче говоря, в довершение всего построил нас Аннамурад, велел растопырить ноги и протащил под нами полудохлого варана на длинной веревке. Только тут он успокоился. Самодовольно улыбаясь, словно совершил великий подвиг, он лихо сдвинул на лоб свою облезлую папаху и лёг на землю, устремив взор в небеса. Значит, правда, понял я, он считает, что у него нет детей от того, что когда-то между его ног пробежал варан. Теперь он думает, что и мы обречены на бесплодие. И он рад.
Однако лежал бригадир совсем недолго и встал угрюмый.
— Мы тут немного повеселились, пора и за работу! Я отмерю вашу норму, если не управитесь до вечера — будете работать при лунном свете.
Аннамурад ушел в село. А мы побежали к варану. Он лежал в сухой соломе неподвижно, но был еще жив. Мы присыпали его рапы сухим песком. А я подумал: «Если он пьет козье молоко, значит выпьет и коровье. Завтра принесу ему».
Вернулся я домой заполночь, перед сном отыскал бутылку, чтобы утром набрать молока для варана, вымыл ее.
На завтра, придя на прополку, мы сразу пошли к варану. Смотрим, а его уже нет. Аман сразу же пришел в отчаянье.
— Так и знал: его сожрали шакалы…
— Как же шакал может его съесть, сам подумай… — хотел я его переубедить.
Но Аман стоял на своем:
— Шакал может сожрать варана. Он змею-то ест за милую душу, а варана тем более!
Как бы там ни было, я решил поискать нашу общую жертву в ближних окрестностях. Аман был против, он боялся, что придет бригадир и тогда нам всем несдобровать.
Искать варана я пошел один. Откуда я взял, что след его должен походить на след змеи. Я всматривался в полосы на песке, но видел только следы сусликов и ящериц. Варана я увидел неожиданно. Он стоял возле старой, обвалившейся норы. Я побежал к нему. Варан приподнял хвост и ударил им по земле. Это означало, что он готов к обороне. И тут я заметил, что кончик его хвоста оторван. Да это был он, но сегодня он был не таким жалким как вчера. Он грозно шипел и бил хвостом по песку. Я подошел к нему вплотную, сел на корточки, откупорил бутылку с молоком, протянул ее к пасти варана.
Он отвернул морду. Молоко пролилось. Почувствовав запах молока, он с опаской повернул голову ближе к бутылке. Я начал вливать ему в пасть молоко из бутылки. В это время я услышал голос Амана:
— Нургельды, спасайся!
Я поднял голову и увидел Аннамурада. Он шагал ко мне и в походке его было что-то, отчего я сразу же бросился бежать. Несколько раз я менял направление, чтобы избавиться от погони. Но Аннамурад гнался за мной и по пескам и по хлебному полю. Отстал он только тогда, когда мы оба увидели полевой стан.