Посвящается Аману Аннамурадову

В 7.50 утра 18 августа я уже сидел в купе и ждал, когда тронется поезд.

— Вот и поехали, — сказал пассажир, сидевший напротив. Я перевел взгляд с удаляющегося ашхабадского перрона на широкое бронзовое лицо и короткие, прямые темно-каштановые волосы. — Куда путь держим, джигит? — продолжал он.

— В Мары, — нехотя ответил я, вовсе не расположенный к беседе в столь ранний час.

— Да, Мары, Мары… Так проходит слава… Когда-то — древний Мерв, Моур, Маргиана. А персы к названию города еще прибавляли Шахджан и Шахуджахан, то есть город городов, царь городов. Примерно как у нас сейчас город-герой. А возьмите одиннадцатый век! Моур — столица сельджуков. И султан их Санджар тогда построил плотину на Мургабе. Мавзолей его, даже в развалинах, до сих пор производит впечатление.

— Да, вы правы, это сооружение величественное.

— Так вы знаете Мары!

— Я бывал там.

— Ну, и чего вы не видели в этой дыре?

— Все видел, — рассмеялся я. — Я еду, чтобы познакомиться поближе с жизнью сельской молодежи и подыскать материал для журнала.

— Это командировка?

— Да. Если мне удастся написать о каком-нибудь интересном случае, считайте, что моя командировка себя оправдала.

— Может, я смогу вам помочь. Мне приходит на память один паренек, некто Алмаз Аннаев. Хотя, знаете, вам наверно нужны подвиги, героические поступки…

— Да нет, я не ищу героев, рассказывайте.

— В то время я был секретарем райкома комсомола. Аннаева впервые увидел на бюро, когда принимали его в члены ВЛКСМ. Маленький, застенчивый и красный, как гранат, от смущения. Стоит на пороге, глаза опустил — я ему: «Заходи!» — а он даже не слышит. Старый пиджак на локтях протерся, брюки малы, ботинки стоптаны. Попросили мы его рассказать о себе. Отец пастух, умер в сорок шестом от несчастного случая. Мать и брат работают в колхозе. Аннаев, Аннаев… что-то знакомое, где-то я уже слышал это имя… «Аннаев, — сказал я, прервав его рассказ, — не писали ли о тебе в газете «Мыдам тайяр?» — Или это однофамилец?»

Парень зарделся еще пуще и промычал что-то утвердительное. Я подбодрил его и попросил рассказать о чем была статья.

«Дело было вот как, — начал он. — После школы мы с ребятами пошли на реку. Разделись, искупались и только легли позагорать на пески, когда услышали из-за зарослей туранги крик. Я вскочил, а ребята мне говорят: «Спокойно, Алмаз, это девчонки нас разыгрывают». Но крик был такой пронзительный, что я больше поверил крику, чем ребятам. Я бросился сквозь заросли и увидел вдалеке девочку; пока я плыл к ней, она уже ушла под воду. Хорошо, что река не глубокая. Я нашел ее на дне, вытащил на берег. Тут мои товарищи подоспели. Один из них знал, как делать искусственное дыхание. Вот так мы ее и спасли. А в «Мыдам тайяр» неправильно написали: ведь не я один ее спас. Спас ее Назар, он сделал ей искусственное дыхание. Что толку, если бы Назара не было рядом. Не было бы той девчонки в живых. А о нем в статье ни слова».

«Да что же это такое, — сказал один из членов бюро райкома, — человек еще в комсомол не вступил, а уже критикует молодежную печать! — и весело поглядел на Алмаза. — Ничего, ничего, конструктивная критика нам нужна. Я предлагаю Алмаза Аннаева принять в ряды ВЛКСМ».

Рассказчик замолчал и долго глядел в окно. Потом задумчиво проговорил:

— Я вот сейчас смотрю на песок и думаю, как бы полезнее использовать в хозяйстве, в строительстве, как бы на месте песка да раскинуть сады. А он ведь красивый, чистый… Каждому народу свой кусок земли достался: кому чернозем, кому тундра, а нам вот — песок. Может быть, уже пора подумать о том, как бы немного песка сохранить. Может быть, уже пора создавать заповедные уголки пустыни, такие, знаете, огороженные и с надписью над входом: «Государственный заповедник. Вход, въезд воспрещен».

Тут мой взгляд встретился с его, совершенно серьезным, без тени улыбки.

— А Алмаза Аннаева я вам покажу, если захотите…

* * *

Реджеп, ибо так звали моего спутника, привел меня к Алмазу. Нас усадили за низкий столик, возле которого лежал на раскладушке Алмаз.

— Как твои дела, дружище? — спросил Реджеп. — Я слышал, что ты успел побывать в больнице.

— Да, было дело, — ответил Алмаз. — С врачами познакомился. А в смысле здоровья… ничего нового.

— К кому только мы ни обращались, — сказала подсевшая к нам его мать. — Врачи смотрели, профессора, и тебибы[5], и сам Усса Хайты[6]. Все без толку, все бесполезно. Где растет трава, которая вылечит моего сына? Где найти лекарство против этой напасти? Кто меня научит, как задобрить злого дэва? — Мать вытирала слезы большими натруженными руками с потрескавшейся кожей.

— Мама, дорогая, ну, обязательно найдется какое-нибудь лекарство. Для каждой болезни есть свое лечение. Не плачь, вспомни, что Махтумкули писал:

Так сын утешал мать, но в его глазах было мало надежды. По его виду нельзя было сказать, что он совсем сдался, но некоторая вялость мимики выдавала слабеющий интерес к борьбе с навалившимся на него несчастьем.

— Тебя навещают друзья? — спросил Реджеп.

— Да, один уходит, другой приходит. Друзей много. Они, а не медицина не дают впадать в отчаяние.

Алмаз был назван в честь самого крепкого камня. Но тело его оказалось хрупким, а что касается характера, был ли он таким твердым? По его интонации я понял, что он говорит неправду и если не отчаяние, то состояние близкое к этому посещает его куда чаще, чем друзья.

У молодежи кроме учения есть свои заботы, всякие игры, спорт. Это народ по-своему занятой. Попробуйте себе представить ребят, которые бы с охотой бежали каждую свободную минуту к Алмазу, чтобы поскучать у постели больного. Наверно, забежит кто-нибудь из них, выпьет пиалушку чая, расскажет что-нибудь не к месту, ну, например, как они создают новую футбольную команду, да и побежал дальше по своим делам.

А с другой стороны есть еще нарды, шахматы, шашки.

— Ты играешь в шахматы? — спросил я. Алмаз утвердительно кивнул головой. — Есть одна замечательная книга, по которой можно добиться известного мастерства. Может быть, решая шахматные задачки, ты отвлечешься от неприятных мыслей, а может быть, тебе суждено стать гроссмейстером.

— Я играю в шахматы, — помолчав, сказал Алмаз, — но они никогда меня не увлекали. Как, впрочем, и нарды. Вообще настольные игры мне быстро надоедают.

— Ну, конечно, мы убеждены, — сказал Реджеп, — что ты скоро встанешь с постели и тебе не придётся становиться гроссмейстером.

— Мне становится вдвойне плохо, когда я думаю, что болезнь обречет меня на полусидячую-полулежачую работу и жизнь. Вон горам, и тем трудно тысячелетиями, торчать на одном месте. У вас — Алмаз кивнул в мою сторону — есть строчка на эту тему: «Трудно быть горой». А я не гора. Сейчас, пока мать отошла за чаем, я могу себе позволить говорить прямо. Ее причитания и оханье мне как соль на раны. И сил мне нужно на двоих — чтоб ее утешать и себя не распустить. Скажите мне, что Вам, как поэту, подсказывает шестое чувство… — Алмаз замялся. — Ждать мне чуда?

И тогда, когда парень произносил все эти слова, мне было невыносимо горько, что он, такой толковый, хорошо и логично рассуждающий, крепко сложенный, спортивный, жаждущий жить, видеть, набираться впечатлений, почти сломлен. Я не ожидал обнаружить в нем интереса к стихам и был тронут тем, что он читал мои — невыносимо горько, что какая-то злая случайность приковала его к раскладушке, как булавка бабочку. Я на секунду вдруг увидел жизнь глазами больного и не могу простить себе тот ответ, который дал ему вместо утешения и поддержки. Какой-то дурацкий ответ, не к месту. Я не могу понять, как он соскользнул с языка, откуда взялись эти слова, чужие, никому не нужные?.. И сейчас, когда я пишу эти строки, мне очень трудно, я не решаюсь повторить эти слова, я краснею перед тобой, мой читатель, и готов просить у тебя прощения. Итак, я сказал:

— Надо быть поэтом.

Со злобой на себя и с болью за мальчика я вспоминаю свою глупость, как будто все поэты здоровы или счастливы. И поэзия — панацея от всех бед.

В каждом ремесле есть своя профессиональная гордость. Но представим себе хлопкороба, который приходит к постели умирающего и вместо лекарства держит в руках пачку ваты, как будто больной сейчас бросится, всю ее съест и выздоровеет.

Я сказал и тут же пожалел. С испугом посмотрел на Алмаза: он удивленно поднял брови.

Неожиданно спас меня новый гость, одноклассник и друг Алмаза, Мерген.

— Салям алейкум, — сказал он, — мир дому твоему и гостям твоим. Как приятно видеть друга в окружении людей.

Он помог матери Алмаза расставить пиалы и разлить чай, подал пиалу Алмазу.

— Я принес Алмазу гостинец, — сказал он, обращаясь к матери больного и доставая из сумки сверток. — Это отборный чай. Родственники привезли.

— Как мило с твоей стороны, — оживилась Огультач-эдже. — Наверно, никакой народ в мире не пьёт столько чая, сколько мы. Говорят, что чай очень полезен. Вот если бы еще им можно было лечить ноги!

Мерген вызвался проводить нас.

У здания правления колхоза мы расстались с Реджепом. Мерген вел меня по зеленой вечерней улице, но жара не отпускала. Привязанные к деревьям коровы лежали на земле. Они вяло поднимали хвосты, отгоняя назойливых мух. Кое-где за заборами можно было различить похожую на молот собачью голову — собаки не рычали и даже не открывали глаз. Воробьи, потеряв всякий страх перед человеком, порхали над колодцем, когда поднимали ведро, и бросались на землю в лужицы пролившейся воды.

Вскоре мы приблизились к сельской больнице. Было наивно думать, что я, узнав поподробнее о болезни Алмаза, мог бы ему чем-то помочь. Но, с другой стороны, я думал, что смогу рассказать о нём в Ашхабаде или в другом большом городе, и кто-нибудь обязательно скажет: «Да, слышали мы об этой болезни, ее лечит такой-то доктор, там-то и там-то». Больница была свежевыбеленным длинным домом, окруженным густым садом. И в саду дышалось как будто легче. Кое-где на скамеечках расположились больные в пижамах. Мерген предложил мне обождать его на одной из скамеек. Напротив, на другой скамейке, двое больных играли в нарды. Они оба были почти старики, один с густыми седыми волосами, а другой совсем лысый. Седому явно везло, и он, подтрунивая над лысым, приговаривал:

— Лысым по будням не везет. Лысые по будням в нарды не играют.

— Зачем старому человеку волосы? — отвечал лысый. — Лишние заботы.

— Чтобы в нарды по будням играть и выигрывать.

Вскоре из больницы вышел Мерген с высоким худым человеком лет сорока. Насупленные брови и суховатость черт придавали его лицу некоторую мрачноватость. Вопреки первому впечатлению, сельский врач Хырслан Нурлыев оказался разговорчивым.

— Я очень рад случаю рассказать приезжему человеку об Алмазе. Давайте пойдем, посидим у меня за чаем, — сказал он и, не ожидая ответа, быстро зашагал к выходу со двора больницы. — Сегодня в аптечный киоск при больнице опять забегал Исмаил молла за анальгином. Исмаил мулла — это у нас воплощенный пережиток: он тебиб-знахарь, он же и вроде шамана, на свадьбы и похороны его приглашают — там он читает суры корана, хотя я голову отдам, что в арабском языке он разбирается не больше нашего с вами. Возраста он преклонного, дедушка, ходит в странной одежде, обвешивается ковровыми мешочками с травами, мозги народу пудрит. Многие верят ему и по всякому поводу — у кого что заболит — идут к нему. Голова болит — Исмаил молла даст талисман, мешочек, где зашиты листки бумаги с загадочными каракулями: прикладывайте к вискам на восходе солнца и на закате. А у самого как голова заболит — к нам бежит, анальгин покупает. Больному он говорит так: «В вас вселился злой дэв. Дэв этот не простой, не заурядный какой-нибудь джин, дэва этого я хорошо знаю. Но не знаю, чем вы его обидели, чем вызвали его внимание к своей особе». Больной пугается, спрашивает, что же это за дэв. «Это сам Ал-Харит, или иначе его еще называют Ал-Хакам, по еще я вижу, что обиду вы нанесли не ему лично, а его шурину. Обиду, нанесенную лично Ал-Хакаму, загладить невозможно. Сейчас я вас лечить не буду, полежите до завтра, подумайте, чем вы обидели дэва, а завтра я приду и мы подумаем, что нам с вами делать». Больной пугается, нервничает, целые сутки гадает, чем он мог обидеть шурина Ал-Хакама, чем умилостивить Исмаила моллу, что ему подарить, чтобы он согласился бороться с грозным дэвом. Ну, естественно, в конце концов Исмаил получает богатые дары и дает настой из какой-нибудь хорошо если безвредной травы. Мерген знает Исмаила моллу, сталкивался с ним. И, может быть, несчастный случай, стоивший Алмазу обеих ног, был подстроен этим негодяем…

Мы сидели в доме у Нурлыева и он разливал в пиалы дымящийся чай. Мы смеялись, когда врач рассказывал про дэва с шурином, но теперь новое упоминание об Алмазе вернуло горечь моему настроению и усилило тревогу.

— Вы сказали, — обратился я к Хырслану, — «несчастный случай, стоивший мальчику обеих ног», вы так выразились, словно надежды” на излечение нет… Или вы обмолвились?

— Вы сразу схватываете оттенок слова. Мы, врачи, иногда неверно употребляем слова. Бывает, оговариваемся. А то и ошибаемся. Сегодня я оперировал и, знаете, удачно, а вот в разговоре, может, что сказал и не так.

Хырслан пошарил в карманах.

— Мерген, не обижайся, сходи за сигаретами, видишь, забыл купить.

Только Мерген удалился, Хырслан непонятно откуда извлек сигарету и закурил.

— Я не хотел при Мергене говорить все, как есть. Вопрос профессиональной этики. Нужно ли тяжело больному говорить, что его болезнь не излечима, или человеку на смертном одре, что он вот-вот умрет? Не всякая правда нужна людям. Правда может убить. Здесь никто не знает правды, даже его мать. Женщина она простая, и пусть тоже не сразу узнает. Начнет жаловаться всем кругом, и через друзей Алмаз узнает, что о нем говорят взрослые. Вот такие дела.

— А что же все-таки случилось с Алмазом, какой диагноз?

— У него перелом позвоночника, и при переломе кость рассекла спинной мозг. Это довольно редкий случай. Нижние конечности никогда уже не будут слушаться. Более того, они для мальчика обуза.

— Значит, вернуть силу его ногам пока невозможно?

— Никак невозможно. Бывает, что кость разрезает спинной мозг не полностью. Тогда еще можно пытаться восстановить двигательные функции нижних конечностей. Степень травмы мы устанавливаем по пятибалльной системе. Нулевая — когда пациент вообще не может пошевелить ногой, первая — когда может пошевелить пальцем, вторая — когда может пошевелить ногой, третья — когда может поднять вес ноги. При первой и второй степени путем массажей, длительного курса упражнений и ряда процедур удается добиться некоторого успеха. У нашего друга нулевая степень. Бывает, что человеку отрывает руку или ногу. Ее содержат при нужной температуре и потом пришивают. Это очень кропотливая операция. Сшивают сосуды, нервы, мышцы. Спинной мозг сшить невозможно.

— А где у него перелом?

— На уровне грудных позвонков, я не знаю, говорит ли это вам что-нибудь. Если бы перелом был ниже, в поясничном отделе, было бы не так страшно.

— Скажите, Хырслан, этот перелом, кроме ног, отразился еще на чем-нибудь?

— Видите ли, важнейшая функция серого вещества спинного мозга — рефлекторная. Благодаря ей через спинной мозг независимо от головного осуществляется поддержка мышц в определенном напряжении или мышечный тонус, сосудодвигательная иннервация через мышцы сосудов, автоматическая функция мочевого пузыря и прямой кишки. Вот эта последняя функция была нарушена, стала непроизвольной. Но, к счастью, именно ее удалось восстановить. Тоже не сразу, потребовались месяцы…

Хырслан затушил сигарету, сполоснул чайник и заварил свежего чаю. Вернулся Мерген с пачкой «Столичных».

— Вас спрашивает Нурмурад.

— Мне придется ненадолго вас оставить вдвоем. Мер-, ген, в холодильнике ты найдешь дыню, а вот поднос и нож для нее.

Хырслан схватил свой докторский чемоданчик и торопливо вышел на улицу. Пока Мерген делил дыню на аккуратные ломти, я рассматривал фотографии, лежавшие передо мной. На обеих я узнал Алмаза. Одна была надписана так: «Моему покровителю Хырслану на память. Здесь, на грязях в Моллакара решил сфотографироваться. Писать письмо не хочется. Все прочтешь по моему лицу. Алмаз». Другая фотография была сделана в Ашхабаде: «Привет Хырслану, моему старшему брату из Города Любви. Все отлично, кроме того, что сам знаешь. Твой Алмаз».

В этих коротких надписях я почувствовал вкус к жизни и угасающий луч надежды. Любовь к другу и печаль. Я смотрел в его глаза на фотографии и словно читал в них:

— Значит, ты специально из-за меня приехал? А что, же ты почти не посидел со мной? Боялся, что я о чем-нибудь попрошу? Больные всегда утруждают здоровых — кто просьбами, кто жалобами.

— Нет, — сглатываю я подбежавший к горлу комок, — нет, не боялся я ничего подобного. Что же, это естественно, это общечеловеческое, если больной о чем-нибудь попросит, и здоровый поможет… И здоровых вообще не бывает, мы все больные, у каждого есть обязательно какая-нибудь хоть маленькая болезнь. И все болезни — это как одна болезнь, это боль всего человечества; на нас лежит, на нас, кто поздоровей, чтобы помогать, утешать тех, кому хуже; каждая болезнь — это каждый раз напоминание о том, что человек смертен, что все мы очень хрупки, что вот мы живем, живем и вдруг, раз, и нет уже нас, другие, правда, есть, но это уже не мы… И ты, твоя "болезнь, это часть вот этой общей боли всего человечества, и твоя болезнь от людей тебя на самом деле не отъединяет, а наоборот общит, роднит со всеми теми, у кого болит сердце за хрупкую человеческую натуру…

— Вот как! — вдруг кричит мне с фотографии Алмаз и сжимает кулаки. — Вот как ты заговорил, стоило тебя упрекнуть! А чего же ты раньше думал? Зачем про шахматы да про поэзию говорил? Что же ты перед бездушной фотографией теперь соловьем заливаешься, а от меня, от живого, трусливо убежал? Нет, есть все-таки грань между здоровым и больным. И не у всякого здорового есть мужество ее переступать.

— Говорят, в жару хорошо есть арбуз, — сказал Мерген, — но если дыня «вахарман», то еще неизвестно, что лучше.

Я отложил фотографии и взял длинный аппетитный ломоть.

* * *

Прежде, когда еще был здоров, Алмаз любил осенней ночью прогуляться вдоль реки. Как-то раз он присел на берегу и разглядывал отраженные в воде звезды. Чем ниже опускаются звезды, тем ближе зима. Звезды были огромные как пиалы; и, казалось, вот-вот какая-нибудь соскользнет с небесной скатерти и со всплеском упадет в реку. По другую сторону Мургаба на крыше одноэтажного дома примостилась луна и залила серебром всю округу. От осенней прохлады по телу бегали мурашки, и это было приятно. Лягушки почувствовали холод, и до весны их концертов уже не будет. И сверчков больше не слыхать. Только отдаленный вой голодных шакалов из густых зарослей камыша по берегам старого русла Мургаба. Небо прорезала светлая черточка метеорита…

— То, чем болен Мерген, доктора не лечат. Помяни мое слово. — Вдруг ясно услышал Алмаз вместе со звуком приближающихся шагов. Алмаз прислушался. Да, точно, говорил Исмаил молла. Но с какой стати он говорил о Мергене? Мерген одноклассник и друг Алмаза. Неделю назад Мерген ездил в степь, к колодцу Муджук, и с тех пор у него часто кружилась голова, стало темнеть в глазах, он потерял аппетит. Врач сказал, что мальчик ослаб от чего-то, что ему требуется лечение витаминами и переливанием крови и хотел его взять в больницу. Но родители воспротивились: «Да вы что! Дома мы лучше за ним будем ухаживать! Да он уже начал поправляться». Похоже, что здоровье Мергена теперь оказалось в руках знахаря. А кто же собеседник Исмаила моллы; кто ему все время поддакивает и держится за его локоть? Теперь Алмаз стал понимать, это отец Мергена:

— Если бы доктор сказал, что моему сыну требуется кровопускание, что нужно взять кровь из головы или из-за уха, я бы не возразил. А он говорит — нужно вливание. Я так понимаю, это как чужой крови выпить. Чья это кровь? Кого? Свиньи? Мертвеца? У меня тоже, когда я был пацаном, голова кружилась. Как я мучился! Земля подо мной ходуном ходила. Несколько месяцев так было. А потом пошли к тебибу: пустил он мне кровь с макушки и со лба. Как рукой сняло. Доверяю вам парня. Поставьте его на ноги.

Накануне вечером Алмаз навестил Мергена. Как раз приходил врач: измерил температуру, пощупал пульс, внимательно осмотрел больного и сказал, что нужно сделать переливание крови. Мерген был согласен лечь в больницу, и мать не была против…

Дом Мергена был в двух шагах от сельской больницы. «Что делать? — размышлял Алмаз. — Рассказать все врачу или пойти к Мергену? Станет ли меня слушать отец Мергена? Побежать в больницу? Дежурный врач там должен быть». Все-таки Алмаз решил попробовать вначале поговорить у Мергена дома и пошел к нему. Мать Мергена хлопотала у очага во дворе и не заметила, как подошел Алмаз.

— Как Мерген себя чувствует, гельнедже[8]?

— Это ты, Алмаз? — удивилась Гульджемал-эдже. — Лучше, слава богу. А что ты делаешь среди ночи?

— Да вот гулял и решил заглянуть.

Алмаз прошел в дом и остановился в задумчивости. Мерген спал. Не прошло и минуты, как через порог шагнул Исмаил молла в сопровождении отца Мергена.

— Зашел проведать больного друга? — спросил отец. Алмаз замялся. — Исмаил-ага, это друг моего сына…

— Я, кажется, его знаю. Не сын ли он покойного Анна?

— Именно так, — ответил отец Мергена, усаживая Исмаила моллу в почетном углу. — Мерген, оказывается, уже сладко спит.

— Очень хорошо, пусть спит. Пока я его сильно лечить не буду — только пощупаю пупок.

Исмаил мулла подошел к Мергену и засунул длинные корявые пальцы под одеяло. Мерген проснулся от неприятного ощущения, будто что-то холодное и гадкое проскользнуло у него по животу, и теперь заспанным непонимающим взглядом окидывал окружающих.

— Сейчас возьмем молитвенную соль, — говорил Исмаил мулла, сжимая ладонями лоб Мергена. — Подуем на тебя и спугнем злого шайтана. Это пугливый шайтан, он сразу уйдет.

Принесли мешочек с солью. Исмаил взял щепотку в рот и выплюнул в лицо Мергену. От неожиданности Мерген вздрогнул и скривился.

— Завтра еще раз повторим, и ты встанешь с постели и будешь бегать, как молодой скакун. Да, вот еще. Надо взять несколько зернышек йузарлыка, перемолоть, смешать с сажей от казана и горелым маслом — и дать мальчику выпить.

Алмаз сидел как на иголках, не спуская глаз с Мергена и не зная, как заговорить. Наконец он выдавил из себя:

— Мерген, а что доктор? Он завтра зайдёт?

— Доктор! — злобно воскликнул Исмаил. — Никак сын слепого Нурлы?

— Да… — замялся отец Мергена и бросил раздраженный взгляд в сторону Алмаза.

— Тоже мне доктор! Пусть отцу своему для начала глаза вылечит, а потом уж пусть других берется лечить. — Нет, Хырслан — хороший врач. Его лечение может помочь Мергену, — сказал Алмаз.

— Времена настали какие-то непонятные, — сердито проговорил отец Мергена. — Дети ночами не спят, ходят в гости, старшим перечат…

— Чары-ага, вы отец Мергена, а я его лучший друг, — сказал Алмаз. — Отвезите его в больницу, доверьтесь Хырслану.

— Удивительно, почему я должен слушать всякие глупости, — сказал Исмаил, наливая чай себе в пиалу. — До того, как этот доктор появился в селе, у нас больных не было. Врачи приехали и болезни привезли. В каждом доме теперь больные. Их хваленые лекарства разрушают человека. Что от головной боли дают — портит желудок, что для желудка прописывают — плохо для сердца, если кто снотворное принимает — у него мозг разрушается. Сами же врачи об этом пишут в газетах и журналах. Ты газеты читаешь?

Алмаз растерялся. Вопрос был задан ему: газеты он читал, и правда что-то смутно похожее пришло ему на память. А Исмаил молла напирал все сильнее и чем-то стал походить на дракона, распаленного, брызжущего, правда, не огнем, а слюной.

— Молодой ты еще, Алмаз. Многого не знаешь. А вот поживи с мое, узнаешь. В больницу ложатся здоровые — выходят инвалиды. Вот я случай тебе расскажу. Не знаю, известно тебе или нет, у человека в каждой ноге есть одна жила. Это очень серьезная жила, ее трогать нельзя. А врачи, они в жилы эти длинные такие резиновые трубочки засовывают, анализы, значит, делают. И одному человеку, здоровому, тоже вот так трубочки запихивали и засорили жилу. Потом ногу пришлось отрезать. Ты понял, какие люди доктора? Врачи да лекарства — это все фокусы. Без году неделя твоей медицине. Раньше весь мир лечился у таких, как я. И люди не болели, между прочим. Люди были поздоровей и покрепче нашего. Кто медицины попробовал — тот ко мне приходит. Знаешь пчеловода — на окраине села, русский? Ваня или Вася? Ну, вот. Как-то утром приходит он ко мне и говорит: «Голова кружится, сплошная карусель». В Ашхабаде, в Мары врачи смотрели, ничего сделать не могут. Их лекарства не помогают, только хуже мне делают. Сделай что-нибудь, ты у меня последняя надежда. Все отдам, помоги». Жалко мне его было. Взял я с него слово, что будет язык держать за зубами, и согласился лечить. Проколол ему иглой жилу за ухом. И пошла оттуда кровь — темная, как испорченная печенка. Кровью я ее называю, Чары-ага, а на кровь она ничем не похожа, потому что это не кровь была, а зелье шайтаново. Сразу стало легче бедняге. Счастливыми глазами на меня он смотрел. И через два дня принес мне пару жирных гусей.

Чары-ага слушал разинув рот. Мерген уставился в одну точку и лицо его было безучастно ко всему происходящему. Алмаз весь покрылся испариной, в висках стучало. Он мучительно пытался вспомнить хотя бы двух-трех человек, которых вылечили сельские врачи. А Исмаил все гнул свое:

— Болезни всякие, недуги, припадки приходят к людям через дурные места, через грязь. Есть болезни, рождающиеся среди камней, есть которые рождаются в песках, среди растений, цветов. Туда, откуда болезнь берет начало, она должна уйти. Шайтан, который вошел в Мергена, уйдет в заросли и уведет с собою болезнь. Завтра приводи ко мне мальчика, Чары-ага. Он быстро поправится, вот увидишь. — Исмаил улыбнулся, глядя на мать Мергена. — Ты уже приготовила лечебную смесь? Дай мальчику выпить с водой, ему сразу станет легче. Э-э, да уже полночь! Мне пора, Чары, будьте здоровы. А о сыне не беспокойтесь. Не было еще, чтобы ко мне обратились, и я не сумел помочь.

Алмаз долго боролся с охватившей его яростью, но под конец не выдержал:

— Слушал я вас, уважаемый Исмаил-ага, и как-то сами собой сложились такие строчки:

— Вон из моего дома, наглец! — закричал Чары-ага и, схватив Алмаза за плечи, вышвырнул его за дверь. — Чтобы ноги твоей здесь больше не было! — кричал ему вдогонку. — Ах, Исмаил-ага, такая некрасивая история вышла, мне так неловко, вы уж на нас не обижайтесь.

Мать Мергена взяла красивый большой платок, наполнила его лепешками и сладостями, положила туда же денег и завязала. Чары-ага беспокоился, не забыла ли жена приготовить подарок для Исмаила, и то и дело покашливал и украдкой поглядывал на нее. Исмаил тоже мешкал с уходом, по-своему беспокоясь о награде за труды. Наконец, гостинец был благополучно вручен при прощании за порогом дома.

* * *

Много горьких дней знала Огультач-эдже, мать Алмаза. Ранние морщины выбежали у нее из уголков глаз и побежали по щекам. Преждевременная седина побелила голову. Ослабло зрение. Вся жизнь ее прошла в нужде. У нее никогда не было выходного платья, но одевалась она опрятно, и дети всегда были одеты чисто.

Дети были ее радостью, богатством и надеждой. Благодаря матери Артык и Алмаз пережили трудные послевоенные годы. Односельчане, встречая ее сыновей, тепло приветствовали их и часто говорили: «Ваша мать — мужественная женщина, ребята».

Старшего, Артыка, мало прельщали науки. Книга не стала его другом. Он легко вскакивал на коня и ехал пасти скот. В общем-то Огультач это нравилось. Артык наравне с ней зарабатывал, и делил домашние заботы.

Алмаз — другое дело. Он запойно читал, и днем и ночью, и брал с собой книгу в поле, когда шел помогать матери собирать хлопок. Артыка хвалил бригадир, Алмаза — учителя.

* * *

…Только Огультач-эдже заснула, как ее разбудило блеяние овец со двора.

— Шакалы, что ли, — пробормотала она спросонья. — Алмаз!

Но ответа не последовало: топчан, где обычно спал Алмаз, пустовал. Тяжело вздохнув, Огультач поднялась и вышла на улицу. Возле дома лежала охапка сена.

Огультач взяла немного, бросила овцам. Стояла тишина. «Позднее время, а мальчишки нет. Где он бродит? Совсем распустился. Надо бы с ним построже», — подумала Огультач. Тут она услышала приглушенные голоса. Кто-то проходил мимо:

— У меня тоже внучка растет. Но посмотрите на нынешних родителей! Дети шатаются незнамо где, а они и в ус не дуют. И на змею можно наступить, и с привидением повстречаться, а то еще злой джин прицепится. Как ребенок пошел в школу — мать с отцом о нем больше думать не хотят: пусть школа теперь за него отвечает. Что это за родители?

Огультач узнала голос Исмаила муллы, его провожал домой Чары-ага. Может, Исмаил видел Огультач, когда говорил, а может и нет. Но его обидные слова она приняла на свой счет.

Нет, Артыка ей будить не хотелось. Он вернулся усталый — пусть отоспится. Может, Алмаз еще в школе? Через десять минут Огультач уже дошла до школы. Нет, все окна темные. Огультач повернула обратно к дому. Поравнявшись с домом Мергена, она увидела две тени.

— Алмаз! — не выдержала она. На крик залаяла и выбежала на улицу соседская собака.

Только Алмаз переступил порог больницы, как встретился с дежурным врачом.

— Что случилось? — встревоженным голосом спросил Хырслан Нурлыев.

— Меня беспокоит, что с Мергеном.

— Да, кажется, уже все в порядке. Перед вечером заходил Чары-ага и сказал, что он поправился. А то мы хотели положить его в больницу.

— Боюсь, что Чары-ага вам солгал. Жаль, что приходится говорить так об отце друга.

— Не может быть. Какой отец — враг своего сына?

— Если он не враг своему сыну, зачем он позвал Исмаила моллу?

— Ах вот как. Нет, этого мы не позволим. Мы этому колдуну руки-ноги пообломаем, — зло сказал Нурлыев.

— Но вы положите Мергена в больницу?

— Завтра утром мы одного выписываем и на его место возьмем Мергена. Вообще-то опасной болезни у него нет. Бояться за него не надо.

— Но он голову от подушки не отрывает и подняться не может.

Тут Хырслан как-то растерялся, вытащил платок, развернул его, потом обратно сложил, потом смял в руке, и вдруг решительно сказал:

— Пойдем к Мергену.

Дорогою молчали. Врачу нравился Алмаз, нравилась его преданность другу. А мальчик пытался представить себе, как бы он себя вел в роли сельского врача, которому односельчане предпочитают знахаря. Только они свернули к дому Мергена, как услышали сердитый оклик «Алмаз!» и потом лай соседской собаки. Хырслан постучал в дверь, а мальчик побежал на зов и обнял мать.

* * *

Чары-ага проводил Исмаила муллу до самого дома. Прощаясь, Исмаил сказал:

— Ты должен мне верить, как веришь аллаху. В твоей вере — здоровье твоего сына. Я отдаю все силы, чтобы помогать страждущим. И, как правило, не напрасно.

— До конца жизни буду вам благодарен. Пусть только Мерген встанет на ноги, — заискивающе отвечал Чары-ага.

— А помнишь тот случай, когда ты проходил через развалины на западной стороне села и к тебе привязался джин? Помнишь, как тебе было страшно? И ты пришел тогда к моему отцу и просил о помощи.

— Помню, как же.

— И отец мой тебя спас.

— Чего говорить, Ишану-ага подчинялись пери, он мог заставить воду течь вспять.

— И я вылечу Мергена. Но чтобы врачами и не пахло! И вообще держи язык за зубами. И так мне житья не дают врачи. «Ты, говорят, нам лечить мешаешь. Носишься со своими талисманами. А кто тебя поставил людей лечить?» А никто не поставил. Люди сами ко мне идут, потому что я приношу пользу. Дед мой лечил людей, отец лечил, я лечу — все это знают. И еще я бы хотел, чтобы Алмаз, этот маленький наглец, больше у тебя дома не появлялся. Чем дальше он будет от твоего дома, тем дольше и беззаботней будет твоя жизнь и твоих родных.

В это время внучка Исмаила Энебай вышла во двор, чтобы подбросить клевера овцам. Последние слова деда испугали ее. Она давно заметила странную связь. Стоило ее деду начать кого-нибудь ненавидеть, как с тем что-нибудь случалось. Необязательно с самим человеком — с кем-то из родных, с его домом или скотом. И теперь в ее душе поднялось смутное предчувствие беды, нависшей над ее другом Алмазом. В ту ночь она так и не заснула. «Чем Алмаз мог обидеть деда, чем разозлил его?» — думала она.

* * *

— Почему тебя нет дома? Почему мать непременно должна волноваться? — отчитывала Огультач-эдже сына по дороге домой. Немного не доходя до дома им встретился Чары-ага.

— А, Огультач! Чем живешь? Как здоровье?

Огультач что-то буркнула в ответ и хотела пройти мимо Чары-ага поначалу вовсе не настроенного агрессивно, а лишь желавшего немного поболтать. Человек он был вспыльчивый, но отходчивый, и уже зла на Алмаза не держал. Но тут он опять разозлился и на Огультач и на Алмаза.

— Постой, Огультач! Дел у тебя много по дому, я знаю. Но мальчишку своего ты распустила. Старшим он стал хамить, в чужой дом ходит в любое время суток… Не хочешь своего сына ругать? Не хочешь его наказывать? Найдется кому отругать, найдется кто накажет. Мы ему так себя вести не позволим. И не говори потом, что тебе никто ничего не говорил!

Огультач не ответила. С силой толкнула она дверь, вошла в дом. Алмаз задержался у входа, нарочито громко отогнал ласкавшуюся к нему собаку, потом откашлялся и перешагнул порог.

— Мама, не обижайся.

Огультач-эдже лежала молча, лицом к обитому железом сундуку, спиной к окну. Алмаз лёг спать на кошме, постеленной во дворе.

* * *

Мерген в ту ночь долго не мог заснуть. Он повторял про себя стихи, прочитанные Алмазом в лицо Исмаилу:

Мать сидела у изголовья и вглядывалась в глаза сына, надеясь увидеть улучшение от снадобья. Наконец ей показалось, что лицо Мергена посветлело.

— Хвала аллаху, — сказала она, — кажется, лекарство муллы начало действовать.

— Какой он к черту мулла, мама! Хорошо еще, если он арабские буквы знает. Говорят, что когда он коран читает, книгу держит вверх ногами. Алмаз меня скорее вылечит.

— Лежи спокойно! Зачем тебе Алмаз?

— А я хочу, чтобы он пришел.

В этот момент послышались шаги и в дом вошел Хырслан.

— Эссалам-алейкум, лежащий человек! — весело приветствовал он Мергена и занял место матери у его изголовья. Взяв мальчика за запястье, он с минуту молча глядел на часы, потом спросил:

— Кто приходил? Не было ли здесь Исмаила муллы?

Мать испугалась, что Мерген проболтается, и опередила его:

— Последний раз я его видела на поминках у Гуртгельды. Теперь, говорят, его так просто в дом не зазовешь. Не ко всяким он ходит. А к Мерген-джану приходил его товарищ по классу Алмаз и долго сидел с ним.

Мергену краска бросилась в лицо. От стыда он готов был сквозь землю провалиться. Хырслану все было понятно. Складывая фонендоскоп, он сказал:

— Мы только что шли с Алмазом. Он здесь на улице — почему-то задержался. Сейчас я его позову.

Мать Мергена сама пошла к дверям, «чтобы не утруждать доктора». На самом деле, вовсе не желая опять видеть Алмаза, она вышла сама, чтобы предупредить мальчика о том, что не нужно говорить об Исмаиле. К ее облегчению на улице никого не было. Чуть позже вернулся Чары-ага. Еще с порога, не зная, что в доме врач, он бросил жене:

— Чтобы этот негодник в наш дом больше не совался!

— Тише, Чары! У нас гости.

— Ну и что, что гости! Слава аллаху, Исмаил мулла не затаил на нас обиду. Чтоб у этого мальчишки язык отнялся! Ведь Исмаил может на наш дом порчу навести! Вот, щенок! Сидел бы и молчал. Не твоего собачьего ума дело!..

Много еще чего хотел сказать Чары-ага, но жена крепко схватила его за руку и заставила замолчать.

Когда Мерген очнулся, было утро. Через открытое окно больничной палаты на него смотрела огромная роза.

* * *

Алмаз в тот день был невеселый. С утра мать не была к нему ласкова, не сказала: «Вот проснулся мой сынок», не поставила перед ним ни сливок, ни молока. Он только спросил:

— Мама, если у арыка кучек двадцать колючки я нарублю, как ты на это смотришь?

— Поруби, если там чего осталось, — ответила мать и пошла рвать траву для овец.

Алмаз, правда, сказал матери, что хочет нарубить колючки, но у него было более важное дело. И он отправился на полевой стан бригады, чтобы увидеться с внучкой Исмаила Энебай. Он поехал в поле на велосипеде. Потом, на обратном пути, он хотел заехать к Мергену в больницу.

Энебай в поле он не нашел, но разговаривал с ее матерью Мяхри, готовившей обед для хлопкоробов. Отец Энебай, единственный сын Исмаила муллы, не раз говорил отцу:

— Ты ошибаешься, отец, если думаешь, что все к тебе относятся с уважением. Есть, которые над тобой смеются, говорят, что ты не мусульманин, а талисманин, и другие придумывают прозвища, Мне за тебя больно, жене моей тревожно, а дочери в школе стыдно. Оставь ты эти дела, найди себе другое занятие.

— Что вам до меня? — отвечал Исмаил мулла. — Я вас не заставляю читать намаз и соблюдать уразу. А ко мне приходят бедные люди, приходят за помощью, в день несчастия своего. Я не смею обидеть их, я не могу им отказать. Если я вас позорю, переезжайте туда, где вам будет лучше.

В казане уже начало дышать масло, когда Мяхри опрокинула в него нашинкованный лук и морковь, нарезанную соломкой.

— Да, Энебай была здесь, — сказала она. — Скоро придет. Она сейчас в больнице у Мергена.

В считанные минуты Алмаз оказался у больницы. Он очень обрадовался, увидев Энебай у входа на скамейке. Но Энебай встретила его без особого воодушевления: разговор у них не клеился, Энебай на него не глядела, а наоборот очень внимательно разглядывала плакат — «Чистота — залог здоровья».

— Я слыхала, ты ездил в город, — сказала она. — Почему я ничего не знала? Мне нужны кое-какие книги — ты бы мог их купить там.

— Я много привез. Если тебе какая понравится, возьми себе, — тихо ответил Алмаз. Энебай промолчала. После паузы он спросил:

— А как Мерген?

— Нормально.

— Что решили с путевкой? Дают Мергену?

— Да, весь класс был за.

— Мергену сказала?

— Пока нет, — ответила Энебай и встала. — Да, кстати, насчет Мергена, что он в больнице… Я, на твоей стороне, чтобы ты знал.

Мерген подбрасывал в руке яблоко, когда в палату вошел Алмаз. На тумбочке лежал сверток с фруктами, которые принесла Энебай.

— Есть для тебя хорошие новости, — сказал Алмаз, широко улыбаясь. Мерген посветлел и приподнялся на локте.

— Ну, давай.

— Боюсь, зазнаешься.

— Ну, ты даешь! Ладно, не тяни кота за хвост.

— Хорошо. Ты едешь в Фирюзу, на турбазу.

— Как это еду?

— Помнишь, мы собирали металлолом? Наша школа заняла первое место, а по школе наш класс — первый. На школу дали одну путевку. Теперь она твоя. Так мы постановили всем классом.

— Но Алмаз, если говорить, кто больше собрал, то по справедливости путевка твоя, — дрожащим голосом сказал Мерген.

Образовалась пауза. Алмаз вспомнил, как собирали металлолом. В селе каждый день стоял гвалт. Грохотали связанные веревками или проволокой прогнившие ведра, ржавые чайники, сломанные лемеха и бороны. Во дворе школы набралась огромная куча. Потом Алмаз с товарищами взяли тетради и сели решать задачи. Это не было домашним заданием. Они взвешивали и подсчитывали количество собранного металлолома.

— Делайте что хотите, я не поеду, — обиженно сказал Мерген.

— Главное, что мы все работали, делали одно дело. Не знаю, что тебя смущает.

— Алмаз, а поэты, которые собирались к хлопкоробам, уже приехали? — сменил тему Мерген.

— Должны подъехать к обеду, — сказал Алмаз, поправляя подушку Мергена. — Сегодня все только о них и говорят. Я думаю, это будет очень интересно, будут читать стихи, серьезные и смешные, шутить, рассказывать.

— Вот ведь, а я здесь лежу, — с сожалением сказал Мерген.

Встреча поэтов с хлопкоробами была очень непродолжительной. Поэты говорили в основном о труде и очень мало о литературе. И вступить с ними в беседу оказалось невозможным. Как только они закончили выступление, люди стали собираться на работу.

«Прочитают они свои стихи, а потом спросят: «А не пишет ли стихов кто-нибудь из вас?» И тогда я выйду и прочту свое стихотворение», — думал Алмаз и везде таскал с собой листок из тетради, на котором красивым почерком было выведено недавно написанное им, стихотворение. Оставаясь один, он перечитывал его вслух и даже запомнил наизусть. Но все равно боялся, что растеряется и забудет что-нибудь, когда придет время выйти перед публикой. Жаль, что на той встрече этому стихотворению не суждено было быть извлеченным из кармана. Увидев поэтов, но так и не найдя подходящего момента, чтобы прочесть им свое произведение, он прочитал его Энебай на обратном пути. А затем они стали раскладывать и сушить собранный хлопок.

Вечером Алмаз долго провожал Энебай. Успело стемнеть и вышла луна, когда он сел на велосипед и помчался к себе. Чтобы попасть домой, Алмаз должен был свернуть с дороги и переехать высохший арык по перекинутым через него двум широким доскам. Бывало в темные ночи Алмаз проскакивал мостик не останавливаясь. А сейчас светила луна, и еще с дороги Алмаз заметил склонившуюся у мостика фигуру. Но прежде чем Алмаз свернул к дому, фигура скользнула в густую тень деревьев соседского виноградника.

Алмаз был в возбуждении от встречи с поэтами, заново переживал, что ему не удалось прочесть свое стихотворение — одним словом, был слишком погружен в свои мысли, чтобы мелькнувшая в тень фигура могла бы его встревожить или насторожить. Передним колесом он въехал на мостик. Теперь он уже видел двор, в котором был разведен огонь: значит Артык недавно пришел с работы, и мать готовит поесть… Вдруг доска под Алмазом ушла вниз, и он сам полетел в овраг. Будто кинжалом его ударило в спину и он потерял сознание.

* * *

После визита к больному Мергену Исмаил мулла совсем потерял покой. Стихи Алмаза совершенно вывели его из равновесия. По словам Энебай, он целый день ходил мрачный, ворчал, стал плохо есть и плохо спать.

— Имени Алмаза при мне называть не смейте. Надо же… Змееныш! Что же люди теперь будут говорить? Наказать! Пресечь! — выкрикывал он время от времени. Если он видел, что дети смеялись, ему казалось, что смеются над ним. Если двое о чем-то беседовали, он думал, что говорят о тех стихах.

Известно, что Исмаил пытался найти Алмаза в тот злосчастный день. Он узнал, что Алмаз поехал в поле, в стан бригады, и отправился за ним. Встретиться им не привелось. Зато Исмаилу пришла в голову коварная мысль, когда он разглядывал дом Огультач, непринужденно прогуливаясь перед ним по дороге. Да, мостик был для него находкой. Две доски перекрывали достаточно глубокий овраг. «Эх, был бы овраг еще метров на десять глубже», — думал Исмаил. «А снизу бы еще торчали заостренные железные прутья!» Но, видимо, несмотря на то, что глубина оврага не соответствовала воображению Исмаила, он считал возможным привести свой план в исполнение.

Конечно, если — бы вызвать милиционеров, они бы, возможно, нашли следы преступления. Если бы… Но, во-первых, сразу не было ясно, что последствия падения и ушиба будут столь серьезны. Это не только не было ясно — этого никто и предполагать тогда не мог. На ушиб спины обратили внимание очень не скоро. Врачей куда больше беспокоило легкое сотрясение мозга.

Все это выглядело самым обыкновенным несчастным случаем. Хотя Алмаз и говорил, что видел какую-то тень перед мостиком, он и сам с трудом мог представить себе, что это был человек старше его по меньшей мере вчетверо.

А по прошествии некоторого времени доказать вину Исмаила муллы стало вообще невозможно. Энебай, между тем, говорила, что утром следующего дня ее дед проснулся в очень благодушном настроении. Речи его стали сладкими: «Энебай, внученька моя, свет очей моих, радость моя», — говорил он на все лады. Как же не радоваться ему, когда врага своего он наказал?

О том, что Алмаз упал с мостика, утром уже знало все селение. Иные старухи, слышавшие о случившемся, пересказывали друг другу свою версию.

— Этот мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло, нашему мулле решил надерзить. А Исмаил-ага, к нему святая сила от предков перешла, от прадеда к деду, от деда к отцу, от отца к нему самому, он этой святой силой взял дрянного мальчишку и на ровном месте опрокинул вниз головой.

Врачи занялись Алмазом несколько позднее. А вначале предрассудок заставил Огультач поверить в бабские-бредни. Ничего не, говоря сыновьям, она отправилась к Исмаилу мулле. Упала к нему в ноги, лежит, плачет:

— Простите моего сына, несмышленый он еще.

А Исмаил поджал под себя ноги и сидит важный.

— Да я разве на детей обижаюсь? Значит, говоришь, ходить не может? Если бы я увидел, определил бы, конечно… Ладно, подскажу тебе одно средство, снадобье проверенное, мальчик сразу поправится, будто и не было ничего. Возьми горяченький, свеженький коровий кизяк, перемешай с яичным желтком и вот с этой травой и привяжи к пояснице. Если водяной джин на него больше не гневается — так пройдет. Это водяные джипы из высохшего арыка. Вода из арыка ушла — вот джины и злые. Если не веришь мне, иди к докторам. Некоторые люди предпочитают докторов в наше время…

— Нет-нет, Исмаил-ага. Я верю в ваше лекарство. Все знают, что вывихи и переломы туркменские тебибы лечат лучше врачей, — старалась попасть в тон мулле Огультач.

— Если кому скажешь, кто дал тебе траву, заранее предупреждаю, она действовать не будет.

— Ни слова никому не скажем, — обещает Огультач и в знак благодарности вручает Исмаилу огромный цветастый платок.

* * *

Я никак не мог покинуть гостеприимный дом Хырс-лана Нурлыева, где мне удалось услышать много интересного о работе сельского врача и узнать подробности об Алмазе Аннаеве. Когда мы наконец попрощались с Хырсланом, солнце начало садиться. У здания правления колхоза я снова встретился с Реджепом. Завидев меня, он проговорил, немного обиженно:

— А я уже боялся, что вы уехали не попрощавшись. Хорошо, что зашли. Ну, как? Будете писать о парне?

— Я вам очень благодарен, — ответил я. — Судьба Алмаза меня заинтересовала. Я думаю опять зайти к нему, поговорить ещё. Не написать о нем нельзя.

Реджеп пожелал мне удачи, и мы попрощались.

На мое счастье, Мерген, работавший поливальщиком в бригаде хлопкоробов, был сегодня свободен. Его смена заступала только через сутки, завтра с вечера.

И мы с ним направились к Алмазу. Днем, когда я о судьбе Алмаза еще ничего не знал, мы с Реджепом шли недолго до дома мальчика. Теперь же казалось, что ноги одеревенели и не хотят идти в ту сторону. Я медлил по дороге, останавливался, задавал Мергену какие-то посторонние вопросы, словно боялся, что несколько шагов вперед приведут меня на край пропасти.

Моему возвращению Алмаз не удивился. Он и не обрадовался и не огорчился. Если бы рядом была мать, он попросил бы ее подать нам чай. Но ее не было, и он лежал с широко открытыми беспомощными глазами. К счастью, со мной был Мерген, и он выручил меня во второй раз.

— Ты веришь в сны? — спросил он. Алмаз оживился и немного приподнялся на локте.

— Я пытаюсь их понять, но не могу.

— Веришь, но не понимаешь?

— Да.

— Ну расскажи какой-нибудь сон, а я попробую объяснить его.

— Давай попробуем. Ты сам знаешь, сколько времени прошло, а я все в лежачем состоянии. Так вот что и удивительно: в моих снах я до сих пор хожу. И бегаю. Однажды во сне собирал в саду виноград и колючка вонзилась в ногу. В другой раз приснилась Энебай: мы с ней играли в пятнашки на солончаке за домом, я споткнулся и больно ушиб большой палец правой ноги. Что бы это все значило?

Нет, Мерген не сумел объяснить эти сны. Он задумался, стал смотреть вдаль… Тут в дом вдруг влетел воробей. Не знаю, кто за ним погнался — коршун пли кошка. Он принялся стремительно летать из угла в угол, пока не вылетел обратно на улицу.

— Друзья мои, — сказал я. — Давайте вернемся к снам попозже, когда стемнеет. Сны — это обширная и очень интересная тема. Но ведь вы не будете со мной спорить, что о снах приятнее говорить ближе к ночи?

И я попросил Алмаза рассказать о недуге, приковавшем его к постели, о врачах, которые смотрели и лечили его. Он откинул голову на подушку и, устремив взгляд на низенькое окно, начал говорить.

Рассказ Алмаза

Когда я открыл глаза, мой брат Артык сидел у изголовья, прижимая ко лбу мокрую тряпку. Они с мамой прибежали сразу, как услышали треск падающих досок… Я лежал без сознания. Потом я пытался вспомнить, что случилось на мостике, но это долго не удавалось. «Завтра гляну, — решил я. — Если кто из ребят тронул доску, ему не поздоровится».

Но на другой день сделать то, что я собирался накануне, не удалось. Я не смог подняться. Я не стал приставать матери с просьбой позвать врача. Артыка дома не было, он ушел на работу, а у матери и своих дел по горло.

Потом мне захотелось воды, я позвал мать, но она не ответила. Я встал и тут же упал. Когда мать вернулась, я лежал на полу и голова шла кругом. Она стала что-то со мной делать, что-то привязала к спине. Как потом оказалось, она, даже не спрося моего согласия, сделала мне повязку^; с травой, которую дал Исмаил мулла.

Пользы мне от этого, конечно, никакой не было. Не то что вставать, пошевелиться мне было трудно. Так я пролежал до вечера. Из товарищей никто не пришел навестить. Может, не знали. Мерген ведь был в больнице.

Энебай была первой из одноклассников, кто пришел ко мне после того, что произошло. Она видела, как мне было плохо. Я старался держаться, сказал, что чувствую себя лучше. «Кто ж нынче с велосипеда не падает! Обычное дело, не о чем беспокоиться», — говорил я. А предчувствие у меня было самое мрачное. И так хотелось вскочить вдруг и выбежать на улицу!

— Я теперь знаю, чем ты обидел деда, — сказала Энебай. — И все равно я на твоей стороне. Но, может быть, не стоило говорить ему дерзостей; если не из уважения к старшим, то по-крайней мере ко мне.

Миновал и тот день. Самым неприятный был третий.

— Зачем нужно было ссориться с Исмаилом муллой, — упрекала меня мать. — Ему подчиняются джины. Он еще мальчиком мог заставить воду течь вспять. Ведь он мог бы нанести порчу на тебя, наслать злого джина, который высосал бы жизнь из твоих ног.

«Вот ведь странное совпадение какое», — думал я, и мне делалось больно от этой мысли. — Словно действительно он мне отомстил».

— Мама, дорогая, поверь мне, нет здесь ни колдовства, ни посторонней силы. Просто несчастный случай, — пытался я успокоить мать, но напрасно. Она была убеждена в могуществе Исмаила.

На четвертый день ко мне зашла Энебай, и я попросил ее сходить за врачом. Приехал на машине Хырслан Нурлыев. Несколько дней я провел в сельской больнице. Как-то в палату пришел Хырслан и сел рядом на стул. Лицо у него было грустное, и он долго молчал.

— Придется тебя отвезти в Мары, дружок. Ничего не поделаешь.

Меня охватило волнение.

— Скажите правду, что со мной? Не надо ничего скрывать.

— Ну, у тебя легкое сотрясение мозга, это ты уже знаешь. И что-то неприятное с позвоночником. Вещи, может, и серьезные, но не страшные. До свадьбы заживет. Пусть посмотрят в городе, у них есть рентген и многое другое, чего у нас нет.

Из окна «скорой помощи» я смотрел на места, где играл и бегал, на поля, где в прошлом году сеяли кукурузу. Мне хотелось взлететь с птицами, оказаться высоковысоко и сверху увидеть весь мой колхоз.

Машина оказалась на мосту через реку: неподалеку у брода стояла девушка и махала рукой. Мне показалось, что это Энебай. Да это она и была. Откуда-то взялись слезы — мне было очень грустно.

Наша больница была уютнее, чем городская. Но в той было больше врачей, сестер, больше больных, больше обследований, анализов, лекарств. И больше страданий. Первые дни я стеснялся спрашивать у незнакомых врачей, как мои дела. Но потом спрашивал у каждого. Отвечали мне все примерно одно: «Скоро поправишься».

Шли дни, но человек, который должен был скоро поправиться, почему-то не поправлялся. Может быть, разные врачи не сумели друг с другом договориться, и от этого лекарства не помогали.

Когда мать и Артык приехали в город навестить меня и узнали, что улучшения нет, они очень встревожились.

— Не показать ли его опять Исмаилу мулле? — говорила мать. — Может быть свозить Алмаза на святое кладбище?

— Мама, — возражал я, — вот поставят мне точный диагноз — тогда быстро вылечат.

Но месяц в городской больнице ни к чему не привел. Я не только не встал на ноги, но еще больше исхудал, прямо кожа да кости, и таким меня привезли домой. За мной приезжали Артык с Мергеном.

Из машины на обратном пути мне были видны широкие полосы хлопчатника, а за ними, подальше, хлопкоуборочные машины. В эту страду мы договорились, что нас научат ездить на тракторе. Кто знает, может, мои друзья уже ездят.

Пока я лежал в больнице, меня мучила одна мысль. Окажись кто-нибудь из одноклассников в таком же положении, как я, я бы бабочкой кружил вокруг него. Почему же другие, кроме Мергена, не интересуются мной? Может, меня забыли? А учитель литературы, который по своему предмету спрашивал меня каждый день, когда я ходил в школу? Может, он ушел из нашей школы? А Энебай?

Много, «почему» я привез из больницы. Ответ на них можно было найти только среди своих односельчан.

Чем ближе я подъезжал к родным местам, тем большая слабость охватывала меня. Мне захотелось плакать при виде мест, где я прежде играл. Артык с Мергеном уложили меня на матрац и понесли в дом. В этот момент я увидал Исмаила муллу. Он шел по улице, упираясь в землю крючковатой тростью. Я вздрогнул.

— Живы, здоровы ли? — спросил он. — Взывайте к аллаху. Без слова аллаха и былинка не шелохнется.

Все замерли, и никто не сдвинулся с места, пока он не скрылся из глаз.

Вечером пришла Энебай. Я, видно, настолько плохо выглядел, что она не сразу смогла заговорить.

— Ну, как поправляешься? — едва слышно спросила она.

— Всему свое время, Энебай, — ответил я.

У порога столпились соседские дети. Они ничего не понимали. Толкались, стараясь увидеть меня; один смеялся, другой вскрикнул: «Ой, ты мне на ногу наступил!» Мать угостила их всех печеньем и теперь пыталась выпроводить из дома.

— Идите, поиграйте на улице, — говорила она.

— Эти страдания Алмазу, наверное, послал Аллах, — говорила мать Энебай. — Каждый должен испытать то, что ему предписано судьбой. И в определенный день он поправится.

— Как в школе? Что нового? Учителя прежние? — спросил я у Энебай.

— Учитель по литературе новый, — ответила она. — Мы уже собирались всем классом в город, к тебе, но ты сам приехал…

— Спасибо, что вспомнили…

Энебай зарделась. Мне показалось, что она повзрослела и стала еще краше. Черный платок с зеленой расцветкой был ей очень к лицу. Платье из кетени ей тоже очень шло. А родинка, выступавшая черной точкой на лбу, делала ее похожей на индийских девушек из кино.

Мать едва ли догадывалась о том, что происходило в наших сердцах. Ей хватало своих забот. Зима для нашего дома должна была обернуться бедой. Через месяц раздадут на топку стебли хлопчатника. Где еще взять дрова? Артык уходил на рассвете и приходил ночью, я теперь не помощник: забота о дровах упала на плечи моей несчастной матери.

— Ну, будьте здоровы, Огультач-эдже, — сказала Энебай, поднимаясь. Мне хотелось попросить ее остаться еще немного, но мать опередила меня.

— Спасибо, что пришла, уважила, дочка. Да обойдет беда твой дом.

Когда Энебай была уже у дверей, я ее остановил:

— Энебай, постой, — сказал я. — Еще в городской больнице я написал письмо одноклассникам, но не отправил. Тебе не составит труда прочесть его ребятам?

— Давай сюда, — сказала Энебай и подошла ко мне. Я достал из-под подушки конверт и вручил ей. Она молча взяла письмо и, не проронив ни слова, вышла.

…По правде говоря, перед возвращением из городской больницы у меня было такое чувство, что лучше умереть, чем возвратиться калекой. Я уже оставил надежду выздороветь.

И врачи, и сестры меня утешали, успокаивали.

— Будешь ходить, бегать, прыгать, только не торопись.

Я не маленький мальчик. Я других никогда не обманывал, мне не нравится, если меня обманывают, и себя обманывать я тоже не хотел. И я стал думать о самоубийстве. Если бы ноги меня слушались, я бы мог броситься под поезд или в реку. Как покончить с собой, если не можешь пошевельнуться?

Но вот пришло мне в голову порвать простыни на полосы, сделать петлю и повеситься на спинке больничной койки. И как-то ночью я принялся отрывать от простыни полосу ткани. Я думал, что старик на соседней койке спит. Мало того, что он не спал, он еще догадался, чего я хочу.

— Ну и дурак же ты! — сказал он мне. — И трус к тому же. Куда торопиться? Умереть всегда найдешь время и место.

— Не надо утешать меня, яшули[9]! Для меня уже все кончено.

— Врешь.

— Вы хотите посоветовать мне терпеть, бороться? Эти громкие слова мне хорошо знакомы.

— Я хочу тебе сказать — не шути со смертью. Нет человека, которому бы не предстояла встреча с ней. Подумай лучше о будущем. Голова на месте, сердце здоровое. Заставь их поработать на себя. Что делать, если на тебя свалилось такое несчастье. Придется потерпеть, сынок.

— Вы так считаете?

— Да. Возьми себя в руки. А умереть всегда успеешь.

Тут яшули хотел повернуться ко мне, но не смог. В войну он был ранен в левую руку и ее ампутировали по самое плечо. Старик страдал от астмы, за день до этого ему было легче и он тогда рассказывал удивительные вещи про свою левую руку. «До сих пор чувствую, будто у меня есть пальцы, иногда ладони чешутся». Сейчас он хотел повернуться ко мне. Но не получилось. А я чувствовал себя виноватым, и, признаться, даже рад был, что ему не удалось заглянуть мне в глаза. Яшули смирился и снова обратился ко мне.

— Дурака ты валяешь, сынок. Трудности в жизни твоей — были? Попробуй-ка вспомнить.

Вопрос заставил меня задуматься. Можно было дать односложный ответ, но никто меня не торопил.

— Ну, как, вспоминается? — спросил яшули.

— Да, кое-что вспомнилось.

— Так давай послушаем.

— Если разобраться, трудного в этом ничего не было. Разве что для меня это оказалось трудностью…

— Не каждый человек рано проходит через трудности. Рассказывай.

И я принялся рассказывать.

Были летние каникулы и мы работали на хлопке. Раз я отправился на полив, потому что хотел освоить это дело. Но бригадир сказал:

— Не справишься. Не каждый может быть поливальщикам. Но коли ты такой настырный, открой рукав от большого арыка и поливай.

Я пошел к песчаной дамбе и разрыл перемычку. «Издевается надо мной бригадир», — думал я. — Чили здесь здоровенные, как горы. Вот полянка водой заполнится, а там видно будет и, повернувшись лицом к течению воды, я лёг на чиль. Поливальщики по соседству вкалывают изо всех сил, а я загораю. «Чем бы себя занять, — думаю, — чтобы не скучать. Как есть подшутил надо мной бригадир: не справишься со скукой — вот что он имел в виду».

Слегка поднимая пыль, приблизилась вода. Вдруг чиль, на котором я лежал, стал проваливаться подо мной. Ничего не понимаю. В чем дело? А вода уже покрыла все кругом: Если бы чиль, в котором открывалась дорога для воды, был лучше утрамбован, вода бы не прорвала его с такой легкостью. Трамбую чиль лопатой, подбрасываю землю, а вода тут же ее уносит. Глядя на других поливальщиков, я тоже закатал штаны и полез в воду. Не могу сказать, сколько я работал, но только гляжу — рядом стоит бригадир, в руках кетмень. Хочу выпрямиться — в глазах темнеет, и голова идет кругом.

— Больше темпу. Мало воды — плохо, много воды — затопишь хлопок. Весь труд колхозников погубишь. И я продолжал работу вместе со всеми. Когда перегородил перемычку, силы кончились, и я рухнул на чаир. А бригадир говорит мне;

— Значит, сегодня ты здесь работаешь. А завтра давай на обработку: сорвешь травинку, поднимешь соринку — вот работа для тебя. Я же говорил, не каждый может быть поливальщиком. Здесь отдыха не знают.

Ничего я не ответил бригадиру. Икры ног у меня гудели и дрожали мелкой дрожью, в плечах ломило. В этот момент к нам подошел один поливальщик.

— Смотри, какой умник, — сказал ему бригадир, указывая на меня. — Насыпает перемычку, а землю берет у себя под носом. Ищет где полегче. Помоги ему. Не дай бог вода прорвется, затопит хлопок и погубит целый год труда и забот.

Я попытался встать, спина не распрямляется. Руки трясутся, кетмень не держат. Стыдно. Собрал последние силы, поднялся на дамбу. Поливальщик говорит: «Ты устал, отдохни. Первые дни всегда тяжело. Я сам поработаю». Но я все равно стал работать.

Кончилась, наконец, моя водная вахта. Прямо на дамбу я лёг и долго лежал, прежде чем смог подняться.

Дома мама спросила:

— Устал, сынок?

— Умеренно, — ответил я.

— Пока не научишься поливу, будет трудно, — сказала она.

Полив — исключительно трудное дело, но когда опять настал мой черед, я снова пошел, потому что хотел это дело освоить так, чтобы бригадир не мог меня упрекнуть.

— Вот видишь, — сказал яшули, выслушав, мой рассказ, — в каждом деле нужны упорство и терпение.

Пока у меня было здоровье, я много ходил, бегал, работал. Цену здоровья не знал. Все люди, наверно, так. Тоже цену здоровья своего не знают. Или не понимают, что оно временно, что его можно лишиться в одну секунду.

* * *

На этом месте рассказ Алмаза прервался. Мы услышали шум подъехавшей к дому машины, и в комнату вошли две молодые женщины в белых халатах. Мы с Мергеном не стали им мешать и вышли во двор. Листья урюка сморщились от нехватки воды, яблони поникли, у основания густо заросли колючкой.

— Что было в том письме одноклассникам? — спросил я у Мергена.

— Стихи, — ответил он.

* * *

После того как Энебай вернулась от Алмаза, она не могла ни есть, ни пить. Она ничего не видела перед собой, не замечала братишек и сестренок. Перед ее глазами стояло изможденное лицо Алмаза. А в руках она продолжала сжимать письмо. Девушка пыталась вспомнить все, что читала про врачей, про лекарства, про то, как вылечивали самые страшные болезни. Ей не верилось, что нельзя вернуть здоровье парню, упавшему с велосипеда.

Потом она открыла конверт и вынула письмо. Еще раньше ее удивлял почерк Алмаза. О нем говорили: «Пишет, как вышивает». Но теперь ей показалось, что почерк немного испортился. «А, может, и с руками у него…» — испугалась Энебай.

К горлу подступил комок, когда Энебай дошла до последних строк. На обратной стороне листка были еще стихи. Может быть, Алмаз написал их уже по возвращении домой.

Энебай вложила письмо обратно в конверт. На другой день утром минут за десять до начала урока, она вручила его классному руководителю.

— Что это? — спросил он.

— Письмо от Алмаза.

— Ну и что в письме интересного? — равнодушно спросил учитель, раскладывая тетради.

— Интересного? — по инерции переспросила Энебай, запнулась и выбежала из класса.

* * *

Сельские женщины не знают отдыха. Просыпаются задолго до рассвета и начинают хлопотать по дому. Подбрасывают травы скоту, носят ведрами воду, отводят коров в стадо, ставят чай. Огультач-эдже одна из таких женщин. Она взяла тыкву, накрошила, перемешала с соломой и бросила теленку. Закончив утренние дела, она вышла из дому, и пошла к Исмаилу мулле.

В этот день стояла необычная для здешних мест погода. Сильный восточный ветер срывал с деревьев высохшие листья и собирал их по краям улиц, наполняя ими выбоины и ямы, сметал их в канал и арыки. Желто-бурые и темно-красные листья неторопливо, с достоинством скользили по поверхности арыков, придавая воде теплые осенние тона.

Энебай наполнила ведра, поставила их на берегу и присела. Вымыла лицо и руки, смочила пряди, вырвавшиеся из длинных, туго заплетенных кос, глубоко вздохнула. Вода была прозрачная, как глаз журавля. Сзади, по дороге кто-то прошел в сторону ее дома. Энебай подхватила ведра и пошла следом. Не сразу, но узнала выцветший платок Огультач-эдже.

Когда Огультач-эдже оказалась у дверей ее дома, Энебай решила, что та пришла к ней. Может быть, Алмаз дал матери поручение. Или что-нибудь случилось. Энебай ускорила шаг и даже не заметила, что расплескала половину воды из ведер.

Во дворе стоял Исмаил мулла с медным кумганом в руках. Он выслушал Огультач-эдже, и они вместе вошли в дом. Огультач долго не выходила. Энебай не могла понять, о чем они могли столько говорить. Она хотела зайти к ним, чтобы справиться о здоровье Алмаза, открыла дверь. Из комнаты был слышен жалобный голос Огультач:

— Не может доктор вылечить моего сыночка, Исмаил-ага. Если вы не поможете, никто его не спасет.

То, что врачи потерпели поражение в борьбе с тяжелой болезнью, обрушившейся на Алмаза, сыграло серьезную роль в отношении односельчан к мулле. Его авторитет значительно возрос. Мальчишки, раньше с шумом проносившиеся мимо него, теперь при встрече останавливались и уважительно здоровались.

— Пусть твоего сына отнесут на поклон к святому Ходжаюсуп-баба. Пускай останется там, пока не станет здоровым, как тутовое дерево, — посоветовал Исмаил.

— Ах, Исмаил-ага, это нынешнее воспитание, школа. Они же ни во что не верят. Алмаз-джан будет отказываться. Как мне его убедить, что нужно ехать на кладбище, на поклон к духам умерших?

— Не знаю, Огультач. Я еду завтра. Я должен посетить обитель священной силы. Духи торопят меня. Если хочешь отвезти мальчика, ищи удобного случая. Вы могли бы поехать и со мной.

Исмаил мулла взял в руки сильно потрепанный томик с пожелтевшими страницами и нараспев, дребезжащим голосом, раскатывая «р», принялся читать:

— Бисмилла ыррахман, ыррахым…

— Да возблагодарит вас Аллах, Исмаил-ага. Я скажу Артыку, и у нас завтра будет машина. Если вас не затруднит, зайдите утром к нам, — сказала Огультач-эдже, собираясь подняться.

— Хорошо, эншалла! — произнес Исмаил мулла, искоса глянув на узелок, оставленный Огультач-эдже возле свернутой кошмы для намаза. «Едва ли я там найду что-то путное», — подумал Исмаил и нахмурил брови. А Огультач на всякий случай сказала, как будто мулла в этом сомневался:

— В знак благодарности, Исмаил-ага!

— Да напрасно ты… — тихо возразил Исмаил мулла. Однако стоило Огультач выйти за дверь, как он сразу же отложил книгу и ловкими пальцами стал развязывать узелок. Найдя деньги, удовлетворенно вздохнул. В дом кто-то вошел. Исмаил мулла испуганно спрятал деньги в свой похожий на мешок с сузьмой карман, лёг на живот и, сунув в рот кусок сушеной дыни, принялся жевать. Но страхи его были напрасны: это была внучка.

— Заходи, дитя мое. Как твои дела?

— Хорошо, дедушка.

— Не забывай подкармливать скотину.

— Не беспокойся, дедушка. Скажи, зачем приходила Огультач-эдже?

— Что тебе до этого? У старых людей свои дела. — Исмаил опять взял в руки книгу. — Поговорить заходила. Про судьбу свою спрашивала. Предскажи, говорит, мне судьбу. А я говорю, зрение испортилось, читать стало трудно, буквы плохо видеть стал, как я твою судьбу разгляжу?

— Только бы ты Алмаза не трогал, дедушка!

— Какого Алмаза?

— Сына Огультач-эдже, а то ты не знаешь.

— А, этот несчастный калека, его Аллах наказал, дитя мое….

— Только зачем его возить на кладбище? — сказала Энебай, ломая хворост и подбрасывая в огонь. — Кроме врачей, никто не способен помочь ему.

Ничего не стал отвечать Исмаил мулла. Энебай вышла во двор, Исмаил закусил губу и с вздохом проговорил:

— Эх, молодежь…

По утрам Алмаз часто просыпался в надежде, что к вечеру поправится. А, ложась спать, загадывал, что утром встанет здоровым. Но ничего не менялось, кроме чисел и названий месяцев.

Без Алмаза шли уроки, работал кружок художественной самодеятельности, выпускалась стенная газета. Без Алмаза рыли в пустыне канал, закладывали новые города. Без Алмаза продолжалась жизнь. Он, как рыба ударом волны, был выброшен на берег и лежал беспомощный. Как вернуться обратно в поток жизни?

Большую часть времени Алмаз находился в одиночестве. Само по себе оно уже было мучительно для мальчика. Время для него словно останавливалось.

«Сколько это будет продолжаться, я не знаю, — думал Алмаз. — Но время идет, и я должен что-то делать.

Если бы я был здоров, кем бы я хотел быть? Решил ли я для себя? Пока нет. А если мне суждено еще долго оставаться больным, могу ли я кем-то быть, кроме как больным? — Ноги не действуют, но голова в порядке. Как Хырслан мне сказал: тонко сконструирован человек, человек — это сложнейшая машина, масса органов, масса удивительных механизмов, но самый сложный, самый удивительный, самый ценный из механизмов — мозг, и мозг у тебя здоровый».

Еще когда Алмаз лежал в городской больнице, Хырслан Нурлыев навестил его и принес «Как закалялась сталь».

— Я читал, — сказал Алмаз.

— Прочти снова.

«Значит», — подумал Алмаз, сжимая пальцами железные края больничной койки, — значит, он считает, что я могу и не поправиться. Что могу остаться калекой на всю жизнь»..

Как-то раз Алмаз лежал, погруженный в свои мысли, и заскрипела дверь. Он встрепенулся — не Энебай ли? Вошла мать, затопила печь, поставила чай.

— Проснулся, сыночек? Молочка хочешь? — спросила она, бросив взгляд на сбитое у него в ногах одеяло. Сердце матери вздрогнуло: неужто ноги ожили? — Что-то одеяло у тебя сбилось, Алмаз-джан!

Огультач бросилась к сыну, Алмаз молчал. Мать отбросила одеяло и в который раз посмотрела на ноги сына, погладила. Сердце отозвалось порванной струной: они были такие же прохладные, как прежде.

Огультач отвернулась, тайком вытерла слезы, потом левой рукой снова прикрыла ноги сына и поднялась.

— Мне вчера рассказали, что в соседнем селе с одним мальчиком приключилась такая же история. Его свозили на кладбище, к мазару святого Ходжаюсуп-баба, и он поправился. Я решила посвятить тамдыр-чурек и барашка Ходжаюсупу-баба, завтра мы могли бы съездить. А Артык попросил бы машину.

Алмаз глядел в окно, ничего не отвечая. Вдруг он повернулся к матери. В его черных, как вишня, зрачках играли веселые огоньки.

— Мама, прочесть тебе новое стихотворение?

— Ах, мой мальчик. Не мучай себя писаниной.

— Мам, ну, давай, прочитаю?

— Читай, читай, мой любимый.

Огультач снова прослезилась.

— Мама, ты расстраиваешься, даже когда я читаю стихи.

— Ты так красиво читал…

Скрипнула дверь, и в дом вошла Энебай.

— Я пришла сообщить радостную весть. Только что я видела Хырслана Нурлыева. Он сказал, что с Молла-кара все получается. Есть путевка для Алмаза.

— Кто этот Моллакара? — спросила Огультач, подозрительно глядя на Энебай. — Когда мы отвозили Алмаза в город, нам показали одного доктора и сказали, что он самый лучший в стране. Неужто этот Моллакара еще лучше? Что-то мне не верится.

— Мама, Моллакара вовсе не доктор, а курорт, где лечат от всяких болезней. Лечат грязями. Такими лечебными грязями. Если у кого ревматизм или другие болезни костей едут туда. И тот доктор, которого нам показали, тоже советовал съездить туда. Он говорил, что это очень полезно.

— Ты все делаешь по-своему, Алмаз. А ведь мать тебе зла не желает. Или вас учат не слушать матерей? Как только я заговорю о каком-нибудь народном средстве, ты сразу возражаешь…

— Все твои народные средства от Исмаила муллы!

— Да я же тебе добра желаю! — крикнула мать во гневе. — Пойдешь завтра на кладбище и все тут! Только попробуй не поехать.

Огультач хлопнула дверью и вышла из дома. Теперь ее голос доносился из дальнего агила.

— Ишь вздумал противиться! Попробует он у меня не поехать! Да что ж, я враг своему сыну?

— Твоя мать утром была у нас. Они с дедом решили свозить тебя на кладбище к мазару Ходжаюсуп-баба. Решай сам, — сказала Энебай и стала собираться.

Алмазу очень хотелось задержать Энебай. Он хотел ей прочесть свое новое стихотворение, чтобы она узнала, что он хочет как-то включиться в жизнь, что ему нужна ее поддержка. Но не решился.

— Не расстраивайся, Алмаз, держись, — сказала Энебай напоследок.

— Ладно, — со вздохом ответил он.

Когда мы с Мергеном вернулись, Огультач-эдже кормила сына. Мы тоже отведали ароматного плова и пили чай.

— Алмаз, — сказал я. — Мне пришло в голову одно соображение. Жизнь такова, что каждому выпадают то радости, то печали. Если жизнь непомерно тяжелая, то самые маленькие радости превращаются в счастливые праздники. И наоборот, если жизнь легкая, то мелкие неудачи становятся горем. Ко всякому горю человек привыкает и продолжает жить, снова радуясь жизни. Выстрадав, вернее, отстрадав, человек не хочет в своих мыслях бесконечно возвращаться к неудаче, травме или утрате; моментально происходит переоценка ценностей. Об изъяне своем человек не забывает, но и не думает беспрерывно. Самое трудное — это первый период. Сознание в это время сужается, и человек не видит ничего, кроме своего несчастья. Это можно сравнить с состоянием влюбленности. Влюбленный не может ни о чем думать, кроме как о предмете своей любви. Если его любовь несчастна, для него вся жизнь все равно как кончена.

— А что делать, — спросил Алмаз, — если в этот самый трудный период человек и влюблен, и искалечен?

Алмаз продолжает свой рассказ

Итак, меня привезли в Моллакара. Впервые с тех пор, как на меня обрушилось несчастье, я заснул в нормальное время и проснулся вместе со всеми. Первая ночь без бессонницы и без снов. Наутро меня осматривал врач, очень внимательно. Долго изучал рентгеновские снимки.

Наконец настал долгожданный момент, и меня всего обмазали волшебной грязью. Но что это? Грязь, излечивающая тысячи болезней, сжала меня, как тиски. Мне стало душно.

— Сначала всегда так бывает, — успокаивали меня.

Тем не менее у меня дико разболелась голова, стало сводить руки, пальцы отказывались слушаться. В ушах шумело, поднялась температура. Все это повторялось во время каждой грязевой процедуры.

Через три дня после приезда у меня отнялась правая рука. Я даже не мог написать матери. Шли дни. Начала отниматься левая. Теперь врач принялся хлопотать, чтобы поскорее отправить меня обратно домой. Курорт, в названии которого я успел’ услышать звуки, сулящие чудо, оказался таким коварным. Я уже и сам не чаял, когда выберусь отсюда. С другой стороны, думал я, стоило ли возвращаться куском мяса? Ко мне опять вернулись мысли о смерти.

И снова я в больнице в Мары. Здесь я всех знаю. Я говорю о врачах и сестрах. Больные, с которыми я лежал, уже выписались. На их месте новые люди. Они не знают, что я уже тысячу раз пересчитывал шляпки гвоздей на потолке, изучил все зигзаги узоров, напоминающие снежинки.

— Дней через десять-пятнадцать поправишься и поедешь домой, — говорят мне.

Однажды ко мне приехал Хырслан.

— Будь мужественным, Алмаз, — говорил он мне. — Болезнь твоя плохо поддается лечению, но не безнадежна. Ты уже не мальчик, пойми меня правильно. Много есть болезней, которые не удается сразу распознать. Или лечатся с трудом. Все будет в порядке, мужайся. Но сейчас надо признать, что тебе придется остаться в этом состоянии значительно больше времени, чем я предполагал поначалу. Я не говорю о руках — правая начнет действовать где-то через неделю, и тебя отвезут домой. О левой тоже не беспокойся.

Все так и было. Ровно через неделю он приехал за мной на машине. По дороге Хырслан купил в киоске газет.

— На, возьми. С ними тоже возможно приятное общение, — сказал он. — Мне помнится, ты какие-то стихи писал. Не бросил это дело?

— Как-то я забыл про стихи… — ответил я и задумался. — А почему ты спросил?

— Мне показалось, у тебя что-то получалось… Вон, твой дом уже видать.

Для матери мой приезд был неожиданностью: путевка кончалась только через пять дней. А Хырслан о моих заключениях ничего ей не рассказывал, чтобы не огорчать. Мать, наверно, уже успела соскучиться. Дергает, наверно, все время Артыка, чтобы мне письмо написал: от меня-то писем нет.

— Алмаз приехал! Алмаза привезли! — закричали ребятишки, и мать босиком выбежала из дома. Меня положили на носилки и понесли.

— Лицо у тебя посвежело, — сказала она. — Как я рада тебя видеть!

Много людей пришло навестить меня. Мать все хотела спросить, что с левой рукой, но не находила подходящего момента. Надо было готовить чай, угощать тех, кто приходил, разговаривать с ними. А я ждал Мергена и Энебай.

Вечером, когда ушли два парня, приятели Артыка, мать подсела ко мне.

— Что с твоей левой рукой, Алмаз-джан?

— Моллакара не принес мне пользы, мама. Мне стало хуже, — ответил я. Но мать не стала плакать и причитать. Может быть, она уже привыкла к страшным известиям. Я подробно ей рассказал о курорте и о тех людях, которые там выздоровели.

— Бывают же чудеса на свете! — дивилась мать.

«Бывают ли чудеса на свете?» — никто не думает об этом так часто, как тяжело больные.

Бывают ли чудеса, и можно ли считать чудом, что однажды ночью, когда Алмаз уже плохо различал явь со сном, к нему явился человек, которого он узнал не сразу, не сразу вспомнил, что это тот самый безрукий фронтовик, с которым он лежал в больнице. Да, трудно было узнать его, потому что он помолодел лет на тридцать и рука у него была… Только она висела плетью, и кровь хлестала из нее, заливая не больничную пижаму, а гимнастерку, брюки и сапоги. И стоял фронтовик не в палате, а в окопе, над которым свистели пули, рвались снаряды.

— За жизнь нужно драться, — говорил он Алмазу. — Бороться всеми силами. Нельзя падать духом. Ты видишь, я ранен в руку. Здоровой рукой буду драться. Останусь без рук — зубами буду кусать врага. А словом разве нельзя бороться?

Раненый зашатался и упал на носилки; с которыми подоспел военный врач Хырслан Нурлыев.

— Снаряды кончаются! — кричал Алмазу Нурлыев сквозь грохот орудий. — Где твои стихи?

— Я давно не писал! — кричит в ответ Алмаз.

— Какого черта? Тебе что, на людей наплевать? Встань рядом с солдатом, напиши, о чем он думает. Встань рядом с хлопкоробом, напиши и о нем. Напиши о чабане. О матери напиши. Всем людям нужны стихи. И о бабочке напиши. Вспорхни в небо вместе с бабочкой и напиши о ней. Ей тоже нужно!

Вдруг Хырслан захрипел, и упал на колени. Изо рта у него хлынула кровь.

— Хырслан! — закричал Алмаз. — Я буду писать! Не умирай!

— Ты стал кричать во сне, — сказала Огультач-эдже. — Что-нибудь приснилось неприятное? Дать тебе воды?

— Нет, мама, спасибо. Прости, что разбудил.

— А что ты говорил во сне?

— Я поклялся, что буду бороться.

— Я очень рада, сынок, может, ты и в самом деле победишь болезнь. И я еще увижу, как ты веселишься, услышу твой смех.

— Увидишь и услышишь. С чабанами я уйду в пустыню, с пограничниками встану на границе, с бабочками буду порхать над цветами.

Проснулся Артык, он молча глядел на Алмаза.

— Алмаз, что с тобой? У тебя температуры нет? — спросил Артык и приложил ладонь ко лбу брата.

— Со мной все в порядке, — ответил Алмаз. — Послушай, я опять написал стихотворение.

Артык сидел с открытым ртом. И вдруг всхлипнул: — Молодец, брат! Нам дороже всех богатств на свете твое возвращение к жизни.

Алмаз действительно начал возвращаться к жизни. Он и в степи побывал с чабанами, и на строительстве канала, и он снова помогал собирать хлопок, он защищал отчизну от врагов, он прошел смерчем по пустыне, он опустился на дно Каспия, приливной волной он выбрасывал на берег ракушечник и вместе с морской пеной откатывался обратно, вместе с бабочкой кружился среди роз.

Одно из первых стихотворений он послал в газету «Мыдам Тайяр». Прошло два дня и он с нетерпением развернул свежую газету. Нет, его стихов не было. Алмаз ждал целый месяц, пока по почте не получил свои стихи обратно.

Ну, не важно, думал Алмаз, главное, что сотрудники газеты теперь знают, что есть такой парень Алмаз Аннаев, что он пытается писать стихи. И Алмаз не обиделся на коротенькое послание из редакции: «Вам надо больше работать, чтобы ваши стихи были на более высоком уровне». Наоборот, он радовался, что у него устанавливаются какие-то отношения с газетой. И радовался не напрасно. Со временем о нем уже знали не только в самой «Мыдам Тайяр», его узнали и читатели других газет и журналов.

Энебай после окончания школы поступила в медицинский институт в Ашхабаде. Перед отъездом она зашла к Алмазу.

— Алмаз, я уезжаю. Буду учиться, ночей не буду спать. Я найду лекарство, которое тебя вылечит. А ты пиши стихи. У тебя хорошие стихи. Они нужны людям.

— Спасибо тебе, Энебай. Мне трудно тебе это говорить… Но я больше не верю в лекарства… для себя. Мне тут предлагают ампутировать ноги и сделать протезы. Тогда я опять смогу ходить… А ты учись. Врачи нужны людям.

Энебай ушла, а Алмаз долго, слишком долго вслушивался в ее шаги, будто мог слышать не только, как она идет по двору, но и по улице, а потом и по вокзальному перрону. Она ушла, и никто не мог обещать Алмазу, что она вернется.

Он повернулся к стене, и тут над его головой засвистели пули. И снова перед ним возник его старый знакомый с обезображенной рукой. Он приподнял голову с носилок, рядом с которыми лежал сраженный осколком военный врач Хырслан Нурлыев.

— Браток, не сдавайся! Силу ты в себе найдешь. Канонада прекратилась и кто-то крикнул:

— Снаряды кончились!

Что тебе сказать напоследок, мой читатель? Какой тебе дать совет, если на тебя навалилось горе? И, кажется, нет спасения, вся жизнь кончена? Нет, не вся, всегда что-то остается. Всегда еще можно кем-то остаться, кем-то быть или кем-то стать. Но надо ли быть поэтом? Совсем не обязательно!

Впрочем, если лежит душа…

1975 г.

Перевод М. Гребнева