Этот разговор лишил Мереда покоя. Тревога закралась в его душу. Начался он по самому обычному поводу и затеял его самый обычный человек.
А дело было так. Вместе со своим закадычным другом Меред разучивал новую песню. У Берды хороший голос, а Меред играет на дутаре.
Наступил вечер. Меред собрался идти домой, и дутар уже лежал в матерчатом чехле, когда в комнату вошла бабушка Берды — Кейкиль-эдже. Вид у нее был растерянный, она даже не обратила внимания на Мереда, который почтительно поздоровался с ней.
— Ты привел корову домой, привязал ее? — спросила Кейкиль-эдже внука.
— Привел и кинул ей сена пополам с травой.
Бабушка будто не слышала ответа.
— Я тебя спрашиваю: корова стоит в загоне или нет? — повторила она, повысив голос.
В просторном длинном платье, низенькая и кругленькая Кейкиль-эдже напоминала мячик. И походка у нее такая же — не идет, а словно катится.
— Сколько раз я тебе говорила: не паси корову возле Оммук-кошк! А тебе бы только песни распевать. И в школе поешь-играешь, и дома… В кои веки поручишь дело, а он опять за свое! — сердито выговаривала бабушка. — Возьмут в руки эти деревяшки, задерут головы и надрываются часами. Нет, чтобы самому догадаться спросить: «Эдже, не нужно ли тебе помочь?» Так он не делает и того, что ему наказано. Иди, говорю, посмотри, на месте ли корова!
— Да что с ней может случиться с нашей коровой? Джин, что ли, утащит? Тебе просто хочется поворчать. Лучше бы ты сказала: «Поедем завтра в город к дяде, ведь у тебя начинаются каникулы». — Берды с улыбкой смотрел на бабушку.
Но Кейкиль-эдже ничуть не смягчилась. Она подкатилась к внуку, цепко: ухватила его за плечо и с силой подтолкнула к двери.
— Джин не спросит, утащить или не утащить. Вон у соседа корова выкатила глаза, дернула раз-другой погами и околела. А все почему? Сын Кябе-эдже, вроде тебя, не слушает, что ему говорят, привязал скотину рядышком с Оммук-кошк…
Берды понял, что теперь бабушка не скоро остановится, и стремглав бросился во двор, к хлеву. Он скоро вернулся с победоносно вздернутой головой.
— Наша корова в лучшем виде. Стоит и спокойно жует, — сообщил он.
Услышав эту весть, Кайкиль-эдже немного успокоилась.
— Скажите спасибо своей бабушке за то, что она бога не забывает. Поэтому корова цела-невредима, и джин ее не тронул.
Старушка приоткрыла ворот своего платья и трижды сплюнула: «Тьфу, тьфу, тьфу», чтобы отвести беду.
— Молоды вы еще, глупы. Учитель ваш скажет: «Джинов нет», — вы и верите ему. А что он в жизни знает? Давно ли сам был таким же, как вы? А вот бабушке, у которой голова побелела, не верите, да еще и насмешничаете, — ворчала Кейкиль-эдже, опускаясь на ковер. — Пусть бы он, этот ваш учитель, который говорит: «Нет джинов», пошел бы в дом Кябе-эдже да взглянул на корову. Как бы он тогда ответил, если бы его спросили: «А это чьи проделки, ну?!»
Мереду неловко было прервать Кейкиль-эдже, и он тоже сел на ковер, скрестив под собой ноги.
— А кто видел, что корову погубил джин? — спросил мальчик.
Кейкиль-эдже тотчас же отозвалась:
— «Кто видел»? Он еще спрашивает! Разве ты не знаешь, сколько людей погубил джин в Оммук-кошк?
— Ничего не знаю, — ответил Меред.
— Так вот послушай, Берды-джан, и ты слушай, сынок. После захода солнца не вздумайте идти мимо этих развалин, дети мои родные. Там…
— Э-э! — беспечно воскликнул Берды. — Есть такая поговорка: «У страха глаза велики». Ты лучше послушай, какую песню мы разучили.
Но уж если Кейкиль-эдже о чем-то заговорила, сбить ее или перевести разговор на другое невозможно. Она, как селевой поток, не остановится.
— Ведь я добра вам желаю, — увещевала ребят Кейкиль-эдже. — Внимательно выслушайте, а потом я посмотрю, подойдете ли вы к Оммук-кошк… Да, дети мои, когда-то и я была маленькой девочкой, как вы. Я тогда знать не знала, ведать не ведала, что есть на свете джины-арвахи. Однажды я играла неподалеку от Оммук-кошк. Мимо меня по дороге, что вела к развалинам, прошла женщина. Вдруг слышу ужасный крик. Я так и подскочила. «Ой, вай!» — кричала женщина, которая только что прошла по дороге. Я подбежала к ней. Она упала на землю, сама бледная, глаза закатила. Несчастная прожила после этого еще три дня, лежала без памяти и стонала: «Ой, вот он идет»… А сосед наш Сапар-ага вскоре после одного случая вовсе уехал в другое селение. Я сама слышала, как он рассказывал: «Шел я недавно мимо развалин. Уже вечерело. Вдруг прямо под ноги мне выкатилось что-то круглое, мохнатое, с четырьмя горящими глазами. Вокруг меня катается, идти не дает. Потом это круглое-мохнатое стало на месте, отряхнулось и обернулось — не женщиной, не чудовищем и не знаю, как его назвать. Кинулось оно ко мне на шею и начало душить. А что потом было — не помню. Очнулся я в своем доме. Открыл глаза, и в углу нашей черной кибитки чудится мне оно. Свет пробивается через щели дверей и потолка, а мне кажется — это его глаза, кругло-мохнатого».
— Был наш сосед Сапар-ага подобен горной скале, — рассказывала бабушка, — а после этого случая куда все подевалось — высох на глазах.
Кейкиль-эдже вздохнула.
— Верно сказано: «Чему бывать, того не миновать». Уехал Сапар-ага из нашего селения, но смерть настигла его. И месяца не прошло, как узнали мы, что простился он со светлым миром..
Бабушка замолчала, уйдя в воспоминания. Спустя некоторое время она снова заговорила проникновенным голосом, обращаясь к ребятам:
— Вы еще дети. Да хранит вас аллах…
— Вах, бабушка, придумываешь ты всякие небылицы. — Берды наслушался подобных рассказов, и они ничуть не трогали его.
— Опомнись! Дитя мое родное, неразумное, никогда не говори так о нечистом месте. Я очень боюсь старого дворца Оммук-кошк, — сказала Кейкиль-эдже.
Она молитвенно поднесла руки к лицу и медленно провела сверху вниз, словно совершала омовение. Меред услышал, как она при этом что-то шептала. Затем Кейкиль-эдже снова обратилась к мальчикам. Голос у нее стал мягким, она уговаривала их:
— Не ходите там по вечерам. Вы заиграетесь и бегаете неведомо где, а я места себе не нахожу, пока не увижу родные лица… Вот что… Научу-ка я вас кулхувалла…
— Это что, песня такая — кулхувалла, Кейкиль-эдже?.
Меред обрадовался, что ему представилась возможность вступить в разговор.
Мог ли он подумать, что его вопрос заставит Кейкиль-эдже снова нахмуриться? Лицо ее потемнело. Так меркнет небо, закрытое тучами, из которых вот-вот повалит снег. А Меред еще не понял, что у Кейкиль-эдже переменилось настроение, и добавил:
— Ну их, эти страшные сказки о глазастых чудовищах. Лучше песню новую разучить.
Меред даже себе не хотел признаться: рассказ Кейкиль-эдже о таинственной недоброй силе дворца Оммук-кошк заронил страх в его сердце.
Кейкиль-эдже с трудом сдержалась, чтобы не выплеснуть гнев на неразумное дитя.
— У вас на уме только песни да игры. Я не запрещаю вам петь. Но кулхувалла — не песня. Это старинная молитва-заклинание. Если тебе стало страшно — прочти три раза подряд кулхувалла, и страху как не бывало, и на душе легко сделается. Это очень сильное, заклинание.
— Берды-джан, — ласково обратилась она к внуку, — возьми бумагу и ручку. Я буду медленно читать кулхувалла, а вы записывайте. Потом, когда выучите наизусть, эту бумагу не бросайте где попало. Ее нужно опустить в чистую воду. Поняли?
Берды послушно выложил на стол все, что просила бабушка, но лицо у него было хитрое. Он весело подмигнул Мереду, мол, держись, старому человеку перечить нельзя. А Кейкиль-эдже выпрямилась, сосредоточилась и торжественным голосом начала нараспев читать.
— Биссмилла рахман рахим, кулхуваллахы ахат, аллахи…
Берды крепился изо всех сил, но тут не выдержал и громко прыснул, зажав рот.
— Ты что?! — воскликнул Меред, одергивая друга. — Как не стыдно! Бабушка говорит, а ты смеешься…
Кейкиль-эдже с благодарностью и в то же время с некоторой долей удивления посмотрела на Мереда, словно увидела его другими глазами. Ей нравилось, что красный галстук у него аккуратно повязан, что черные густые волосы не растрепаны. И сидел он прямо, поджав под себя крест-накрест сложенные ноги.
— Ай, какой ты умница, Меред-джан! Молодец, молодец! Да не сочтет тебя аллах лишним для матери твоей Огульнабад! Наши деды говорили: «Кто не уважит старшего, тот будет наказан». Твое поведение мне по душе. А этот наш непутевый порядка не знает.
— Иди, иди, поставь на газ чайник — отправила она на кухню своего внука. — Пусть Меред-джан выпьет чаю. Послушать его, так он самый способный. Не пойму я, что это за способности, если не знаешь, когда что к месту сказать.
Выходя из комнаты, Берды недоуменно глянул на Мереда. Неужто Меред не шутит, неужто его всерьез заинтересовали бабушкины рассказы? Берды не знал, что и подумать. Что случилось вдруг с Мередом? Не он ли всегда высмеивал ребят, которые заводили речь о всяких джинах и шайтанах? А сейчас он сидит, таращится круглыми, как пятаки, глазами на бабушку.
Раздосадованный непонятным поведением друга и назойливыми поручениями бабушки, Берды сердито огрызнулся:
— А если тебя послушаешь, то твой джин-арвах и сейчас сидит возле дворца Оммук-кошк…
Кейкиль-эдже рассердилась:
— Сам не больше кулака, а болтает невесть что без всякого соображения! Иди, ставь чай, кому сказано! Откуда ты знаешь, может, лежит он сейчас на дороге, обернувшись драконом, да спаси нас аллах! Или обернется совой да обрушится тебе на голову, убереги нас всевышний! И вот что еще: джин ведь не каждому показывается. Десять человек пройдут, а он одному только и привидится. Сама я, не прочитав трижды кулхувалла, и близко не подойду к тем местам. Прыгнет на тебя черной-кошкой…
Кейкиль-эдже передернуло от страха. Она снова трижды сплюнула за ворот. А Берды злорадно добавил:
— Говорят, и убежать от него невозможно.
— Какое там убежать! От него не убежишь, — убежденно подхватила Кейкиль-эдже.
Вот тебе раз! Каждый день Меред ходил к Берды и возвращался домой, бывало, и поздним вечером по дороге, что вела мимо развалин древнего дворца Оммук-кошк, и ничего не боялся. Да он и понятия не имел о том, что развалины — пристанище таинственных недобрых сил. Джин или не джин, арвах или не арвах. — что-то там все-таки, наверное, водится, ведь не станет же старый человек невесть что рассказывать.
Мереду было не по себе. За окнами уже стемнело. Он представил, как выходит из дома на вечернюю улицу и направляется по дороге к развалинам. Можно было бы свернуть на поле, но как раз сегодня, готовясь к севу, на поле пустили воду.
У него сейчас на выбор было две возможности. Либо записать и вызубрить кулхувалла (пусть Берды злится), либо ничего не записывать и пойти напрямик к развалинам, а там зажмуриться и промчаться что есть сил. Меред был в смятении. На что решиться?
Байрам-ага должен был добраться до села к вечеру. Из Таллы-кую он выехал до света. Чабаны проводили его.
Колхозный чабан Байрам-ага на своем веку встретил цветение семидесяти пяти — весен. Всякие бывали весны — и мягкие, и короткие, а иногда затяжные, суровые. Ровно шестьдесят лет своей жизни провел Байрам-ага в степи с отарами овец. Где только в низинах и на барханах не расстилал он свою войлочную бурку за эти долгие годы. Селин и саксаул давали ему приют и тепло. Дни складывались в месяцы, месяцы — в годы, проходили десятилетия, а природа, окружавшая Байрам-ага, хранила свое постоянство: знойным караваном тянулось лето, пронзительно завывали холодные зимние ветры. Но было и другое. С горестью наблюдал Байрам-ага, как редели в степи заросли саксаула и селина, кандыма и черкеза. Не жалея, вырубали их люди. И менялся прекрасный лик степи. Все реже видел Байрам-ага джейранов. Старик помнил время, когда к его отаре прибивались эти легконогие красавцы. Давно уже не встречал он ни одного стада джейранов. Да что джейраны! Даже заяц стал редкостью. Не однажды бывал Байрам-ага свидетелем разбойничьей ночной охоты. Машина с зажженными фарами гонит несчастного зверька. Ослепленный мощным лучом света, он мчится, не смея вырваться из светового коридора. «Бесстыжие, безжалостные разбойники, — яростно бранился Байрам-ага, — найдется и на вас управа! Народное добро грабят!»
Вот и сегодня Байрам-ага надолго задержался в степи. Миновав карты хлопчатника, он выехал к каналу. Было еще совсем светло. Ослик весело ступал копытцами по тропинке вдоль берега канала. Возле арыка, служившего водоотводом от канала, Байрам-ага почувствовал зловонный запах гниения и вскоре увидел на берегу дохлых разложившихся рыб. Старик остановил ослика. «Вах, неужто мальчишки набезобразничали?» — подумал Байрам-ага.
— Салам алейкум! — услышал он за спиной звонкий голос и вздрогнул, словно очнулся ото сна.
Мимо старика прошел юноша. Он с трудом тащил на плече круглую железную корзинку — решето. Коротко поздоровавшись со старшим, юноша не остановился, чтобы, как положено, ответить на вопросы старика о житье-бытье, о новостях в поселке.
— А ну, парень, задержись-ка на минуту! — крикнул ему вслед Байрам-ага и тронул ослика.
Юноша опустил на землю железную корзину и рукавом рубахи вытер пот. Он сердито хмурился. «Мне и так некогда, а тут еще этот свалился на мою голову», — так думал юноша, окидывая взглядом старика на ослике и гниющих рыб на берегу арыка.
— О чем вы хотели спросить, Байрам-ага? Я очень тороплюсь, — и юноша обернулся к насосу, который мерно работал, перекачивая воду из канала.
Но Байрам-ага не обратил внимания на его нетерпение. Яшули был поглощен своими мыслями. Он внимательно вглядывался в лицо юноши, пытаясь вспомнить, чей же это сын. Наконец Байрам-ага спросил:
— Чей же ты будешь?
— Я Солтан, сын Язлы, — быстро ответил юноша.
— Язлы, сын Евшана?
Юноша согласно кивнул головой.
— Ах да, помню, помню. Отец твой был достойным джигитом, — Байрам-ага неторопливо поглаживал жиденькую седую бороду, покашливал, а сам готовился высказать юноше свое негодование.
Взгляд его снова упал на растерзанные рыбьи тушки, и старик вкрадчиво спросил:
— Рыбку решил половить?
— Эх, какая там рыбка! — воскликнул Солтан. Он уже всерьез рассердился на старика.
— А ты разве не видишь рыбу, что гниет в арыке?
Байрам-ага пронзительно смотрел в глаза Солтана, словно хотел прочитать его мысли.
— Байрам-ага, если вам и вправду жаль рыбу, то идемте к насосу. Вы своими глазами все увидите и сразу поймете, в чем дело. Скорее, я и так много времени потерял, пока отыскал решетку.
С этими словами Солтан взвалил на плечо свою ношу и, не дожидаясь ответа, почти бегом побежал вперед.
— Да постой же! — опять остановил его Байрам-ага. — Дай мне эту железку. Я положу ее на осла.
— Спасибо, Байрам-ага, лишь бы вы поспели за мной, — и Солтан припустил еще быстрее.
— А ты упрямый, оказывается, — покачал головой Байрам-ага.
Согнувшись под тяжестью, Солтан двигался так стремительно, что старик вынужден был поторопить своего ослика, чтобы не отстать.
— Дай, говорю, мне решетку! — снова крикнул старик.
Юноша вынужден был остановиться и положить на спину ослика тяжелую решетку. Яшули был очень доволен, что настоял на своем.
— Как я погляжу, ты парень проворный. В кого ты такой? Отец у тебя был не слишком поворотливым, — заметил Байрам-ага.
Но вот и канал. Созданная руками человека, искусственная река несла свои воды в зыбких песчаных берегах. Все знали, что было запрещено касаться лопатой берегов канала. Могучее течение легко могло бы размыть податливые берега. Поэтому колхозы получали воду из канала с помощью насосов. Насос гнал воду по огромным — в рост человека — трубам. Из них вода лилась в бетонное русло водоотводного арыка. От него брали начало другие арыки, которые змеились, расходились во все стороны, опутывая своей животворной сетью посевные земли до самых-самых дальних песков, что темнели на горизонте.
Байрам-ага пустил ослика в камышовые заросли, а сам подошел к насосу. Сколько ни смотрел он на пенящую струю, что била из трубы, а понять не мог, какая связь между насосом и погубленной рыбой.
— Вот мы пришли к твоему насосу, — сказал он Солтану и вопросительно поглядел на юношу.
— Рыба гибнет от насоса, Байрам-ага, — ответил Солтан. — Насос качает воду и втягивает рыбу в трубу. Тут ей и конец.
— А разве те, кто ставил насос, не знали, что он будет уничтожать рыбу? Сколько таких насосов работает, и если каждый будет губить рыбу, в канале ни одной не останется. Всякое дело надо прежде хорошенько обдумать.
Насос работал ритмично, и из огромной пасти трубы вылетали растерзанные серебристые рыбьи тушки. Некоторые падали на бетонный берег, другие плавали в пенящейся воде.
— Не все насосы такие, как у нас, — возразил Солтан. — Каждый насос должен иметь вот такую сетку. Она и защищает рыбу…
— Так почему же нельзя было и здесь поставить? — возмутился Байрам-ага.
— Вах, в том-то и дело, что решетка была, да Атак ее снял…
— Где он сейчас? — спросил старик и воинственно огляделся по сторонам.
На берегу никого не было, и камышовый шалаш, что стоял неподалеку, тоже был пуст.
— Так, значит, ты ходил за решеткой?
Солтан кивнул молча головой.
— Разве ты сможешь поставить ее? Плавать умеешь?
— Лишь бы вы защитили меня от Атака, — ответил Солтан, — решетку я поставлю как надо.
Уже смеркалось, и в воздухе стояла прохлада. Солтан начал раздеваться, намереваясь лезть в воду.
— Только не утони, — встревожился старик. — Если не уверен в себе, в воду не иди. Сам знаешь: вода дороже золота, но когда ее много, она — безмолвная беда.
— Будь спокоен, Байрам-ага, — проговорил Солтан, опуская в воду ноги.
От холодного прикосновения по телу его прошла дрожь, но скоро он привык к холоду и решительно двинулся к насосу.
— Берегись, как бы тебя ненароком не втянуло! — крикнул Байрам-ага. — У меня в хорджуне есть веревка, я принесу…
Старик суетился на берегу. Для своих преклонных лет был он очень легок и подвижен. Пока Солтан медленно продвигался в воде, Байрам-ага места себе не находил, будто стоял он босыми ногами на раскаленных углях.
— Ты, мой ягненок, застудишься, — бормотал он. — А я и чомуча с собой не захватил, самое верное средство от хвори. Вышел бы ты из воды, я растер бы тебя чомучем — никакая болезнь не страшна. Бывает, по весне до костей промокнешь под дождем, только чомуч и спасает.
Тем временем Солтан вплотную приблизился к трубе.
— Подать тебе решетку? — крикнул Байрам-ага, перекрывая шум работающего мотора.
— Подайте!
Лицо Солтана вдруг засветилось радостной улыбкой, и он сразу стал похож на мальчишку, который наткнулся на первый белый гриб.
— Ур-а! Я нашел крючок, к которому крепится решетка. А вот и другой. Чуть-чуть подтолкни, Байрам-ага. Хоп! Довольно. Теперь отпустите, остальное я сам сделаю.
— Некоторые старики болтают, мол, нынешняя молодежь ничего не умеет, знать ничего не хочет, кроме забав. Попадись мне такой болтун, я его живо одерну, — вслух сам с собой рассуждал Байрам-ага. — Я скажу: «А вы знаете сына Язлы? То, что он сегодня сделал, не всякому зрелому человеку по плечу».
Солтан слышал взволнованные слова яшули и про себя подумал: «Это он просто так говорит, чтобы подбодрить меня. Знаем мы этих стариков, от них доброго слова не дождешься. Разве что гору передвинешь, тогда, может, похвалят».
Закрепив на крючках решетку, Солтан повернул к берегу. И в этот момент сверху, с трубы насоса раздался яростный крик:
— Сейчас же сними решетку, или я скину в реку этого ишака!
От неожиданного крика Байрам-ага вздрогнул. В сумерках слабеющие глаза его не могли различить кричавшего. Байрам-ага подошел поближе, приглядываясь к человеку, который взобрался на трубу.
— Хоть бы ты велел ему выйти из воды, — насмешливо проговорил мужчина, обращаясь к старику. — И чего топчешься возле него, будто надеешься увидеть на его лице Луну?
Теперь Байрам-ага узнал его. Это был моторист Атак. Гнев и сознание собственной власти распирали Атака. Важный, надутый, в темноте он напоминал хум — большой глиняный кувшин.
— Пока не снимешь решетку, из воды не выйдешь. — и не надейся, — с угрозой сказал он Солтану.
— А ну, попридержи язык, храбрый джигит! — взорвался Байрам-ага. — Если ты хоть пальцем тронешь его, я сочту себя настоящим мужчиной. Ишь ты, храбрец!
Как весенний поток сметает преграду, так Байрам-ага не в силах был совладать с негодованием, охватившим его. Не помня себя, он подбежал к Атаку.
— Байрам-ага, рехнулся ты, что ли? Опомнись! Не я, а ты должен был запретить этому молокососу лезть в воду. Они так и ищут повода, чтобы досадить кому-нибудь, — объяснял Атак, чтобы успокоить старика.
Байрам-ага провел в степи почти всю жизнь. Не было у него опыта ни в спорах, ни в словесных препирательствах. Был он прямодушным и честным человеком, и всякая ложь возмущала его до глубины души. Вот и сейчас от несправедливых слов Атака старик вспыхнул как порох.
— Я-то хорошо знаю, кому они досаждают, — ответил Байрам-ага и стиснул кулаки.
Моторист понял, что старик не на шутку сердит и, спрыгнув с трубы, спрятался за трактором, который приводил в движение насос.
— Вот уж верно сказано: «Если старик загуляет, быть буре», — пробормотал Атак.
Он оглянулся, отыскивая глазами подходящее местечко, на тот случай, если старик снова атакует его.
— Что я тебе сделал, хов, Байрам-ага джан? Ты чего взъелся на меня?
Пока Атак и Байрам-ага шумно объяснялись, Солтан вышел из воды и оделся. Он подошел поближе к работавшему трактору и присел на корточки, чтобы погреться. Ни Байрам-ага, ни Атак не обращали на него никакого внимания.
— Что я тебе сделал? — удивленно округлив глаза, спрашивал Атак.
— Он еще прикидывается, что ничего не понимает, бессовестный!
— Да покарает меня соль, Байрам-ага, если я вру! — взмолился Атак.
— Ты, может, скажешь, что не знаешь от чего рыба гниет в арыке?
— Ах, вот ты о чем!.
Атак небрежно махнул рукой и рассыпался мелким смешком. Всем своим видом он хотел показать, что старик шумит по сущему пустяку.
— Ну, Байрам-ага, ты мне чуть кишки не выпустил. А я-то испугался, неужто случилось что-нибудь серьезное. А ты об этих дохлых рыбах печалишься… Ха-ха-ха!
И вдруг резко оборвал ехидный смешок и, повысив голос, заговорил строго:
— Старик, ты провел в степи весь свой век и совершенно не знаешь жизни. Или ты не слышал что начался сев?
— Ну и что из того, что начался сев? Разве поэтому ты должен губить рыбу? Ишь, нашел причину.
— Иди домой, старик, и грейся возле жаркой печки да попивай зеленый чай. Без тебя тут управятся, — пренебрежительно ответил Атак и снова накинулся на Солтана.
— Эй! Кому сказал? А ну, полезай в воду да сними то, что поставил!
Байрам-ага остановил юношу.
— Солтан в воду не пойдет, — властно сказал старик. — А ты не заносись, я с тебя спесь живо собью. Ну-ка, отвечай, кто позволил губить рыбу?
Атак не подал виду, что немного струхнул, но ответил примирительно:
— И чего ты ко мне привязался? Пусть бригадир отвечает.
— Я тебя спрашиваю! — Байрам-ага шагнул к нему.
— Ведь я уже объяснил: началась посевная, хов, Байрам-ага. Полям нужно много влаги, а если на трубе сетка, то вода плохо идет, потому что решетку забивает всякий мусор. Сам знаешь, с поливом медлить нельзя. Из-за какого-то десятка рыб не станешь срывать сев. Ты ведь это хорошо понимаешь, так зачем нападаешь на меня?
— Да разве у работы есть конец? С посевом управимся, а там прополка, культивация подойдет, другим посевам вода понадобится, — более спокойно отвечал Байрам-ага. — Колхоз разорится, если ради одного дела будет гибнуть свое добро. Чтоб остричь бровь, не нужно выбивать глаз, верно? Если ваша бригада хотела поскорее провести предпосевной полив, нужно было заранее позаботиться и все предусмотреть. Разве наши предки не говорили: «Кто рано встает, тот и с делами управится»? Не смей трогать решетку, не серди меня. Я ведь и за уши оттрепать тебя могу. И еще запомни: не смей обижать Солтана. Он парень с головой и сердце у него доброе. Сегодня он спасет десяток рыб, а завтра поднимется на защиту людей. Он принесет народу больше пользы, чем мы с тобой. У вас здесь есть дрова?
— Есть. — Атак не понял, почему яшули вдруг спросил о дровах.
— Вот и разведи огонь. Пусть Солтан согреется. — Байрам-ага потрепал юношу по спине: — Время летит быстро. Не успеешь шапку передвинуть со лба на затылок, как вырастет из тебя могучий пальван.
Атак молча направился к шалашу разводить огонь, а старик пошел к камышовым зарослям, где оставил своего ослика.
Байрам-ага шел по высокому берегу, ведя за собой ослика, и поглядывал на шалаш, возле которого суетился Атак. «Кажется, он понял свою ошибку», — с удовлетворением отметил про себя Байрам-ага.
Когда Байрам-ага на пароме переправился через канал и въехал на окраину поселка, темнота уже укрыла землю. Поэтому старику пришлось отложить на завтра намерение заехать в правление колхоза, чтобы рассказать о случившемся, и он повернул к своему дому.
Всякий раз, когда Байрам-ага возвращался из степи после долгого отсутствия, его удивляло, как быстро растет село. «Лет десять-пятнадцать назад, — думал Байрам-ага, — окраина подступала к развалинам старого дворца. А теперь этот безмолвный свидетель древних времен оказался почти в середине села. Не меньше сотни домов выросло позади него».
Да и сам Байрам-ага оставил женатому сыну свой дом и получил другой участок к северу от Оммук-кошк. Туда и направлялся сейчас старик.
Ослик трусил по дороге, огибавшей стены дворца Оммук. Вдруг, чего-то испугавшись, ослик остановился и, отпрянув, едва не скинул Байрам-ага. Успокоить перепуганное животное оказалось делом нелегким. Вокруг стояла кромешная тьма, и старик не мог понять, что напугало его ослика. Потеряв терпение, Байрам-ага слез с упрямца.
— Ах ты, проклятый! — крикнул он зычным голосом и дернул за поводок, чтобы потащить за собой упиравшегося ослика.
Старик и шагу не шагнул, как, словно в ответ на его крик, эхом отозвался истошный вопль:
— Вай, ой!
Не понимая, что случилось, Байрам-ага крикнул в темноту:
— Эй, кто тут? Это я, чабан Байрам-ага!
Ему не ответили. Мальчик, Байрам-ага понял, что кричал мальчик — бежал не разбирая дороги. Вот он продрался сквозь заросли возле дворца. — Байрам-ага слышал, как трещали ветки. Вот упал в арык и выскочил на другой стороне. Спустя еще какое-то время в доме на окраине поднялась суета. Байрам-ага услышал пронзительный женский крик:
— Вай, горе мне! Он увидел джина!
Старик покачал головой и повернул к дому, откуда неслись крики.
«Кто не послушает старшего, тот поплатится», — сказал себе Меред.
Ему было стыдно, но он поднялся и подошел к столу. Берды понял, что Меред хочет записать кулхувалла.
— Я недавно вычитал пословицу: «Положи трусу саблю под подушку, он от страха в постель напустит», здорово сказано. — С этими словами Берды вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Под диктовку Кейкиль-эдже Меред записал кулхувалла. Прочитал заклинание раз пять подряд. Потом, не глядя в бумагу, попытался повторить наизусть. Но, наверное, от тревоги, поселившейся в его сердце, непонятные и потому бессвязные слова не запоминались.
Кейкиль-эдже подсказала Мереду, как быстрее заучить:
— Да буду я жертвой его, это заклинание, ниспосланное с неба, очень сильное. Прочитай еще разок, а потом повтори с закрытыми глазами, и все запомнится, так и врежется в память. Вот какое оно сильное.
Меред так и сделал. Еще раз медленно прочитал кулхувалла, затем закрыл глаза и повторил вслух. И удивительное дело, чудные слова сами собой выговаривались, Меред ни разу не запнулся. «Бе! А я сперва не поверил бабушке. Но, оказывается, это правда, что заклинание сильное», — подумал мальчик.
Он поблагодарил старушку, попрощался и вышел из дома.
Во дворе его поджидал Берды.
— Если ты боишься, я провожу тебя, — сказал он, увидев Мереда.
Меред знал, что его друг скажет такие слова. Но разве мог он признаться, что действительно вдруг испугался, сам не зная чего? Нет, ни за что! Примешь предложение Берды и навсегда прилипнет к тебе обидное прозвище «Меред-трус». Поэтому он холодно ответил вопросом, тая свои чувства:
— Разве ты когда-нибудь прежде провожал меня домой?
— Вот и я не припомню такого, — живо откликнулся Берды. — Ну, да если ты выучил кулхувалла, то теперь тебе нечего бояться… — Меред услышал насмешку в голосе друга. — Ладно, завтра встретимся.
Калитка закрылась, и Меред остался один в кромешной тьме. Мальчик глубоко вздохнул и вышел на улицу.
Дорогу, что вела мимо развалин Оммук-кошк, он знал как свои пять пальцев. Он знал, что темнеющая впереди масса — это заросли колючек, а чуть, дальше — стена камышей. Все было привычным, знакомым. И вдруг Меред увидел… Нет, не увидел, а ощутил, что на него надвигается что-то неведомое. На миг ему показалось, что кто-то едет на осле. Потом он увидел — или ему почудилось? — как неведомо-черное стало расти, качаться из стороны в сторону. Ноги не держали Мереда, и он без сил опустился на землю прямо посреди дороги. В отчаянии обхватил голову руками, зажмурился. Кулхувалла! Как оно начинается? Меред не помнил ни слова. А неведомое было уже близко. Мальчик поднял голову, осторожно открыл глаза. То черное приближалось. Меред услышал, как оно било о землю страшными копытами, как закричало истошным ослиным криком. Сейчас чудовище раздавит его! Меред вскочил с места. И тут громкий крик: «Ах ты, проклятый?» — обрушился на мальчика.
Меред заорал не своим голосом: «Вай-ай»! — и рванул в сторону, не разбирая дороги — через заросли, через арык, напрямик к дому. Теперь его глаза ничего не видели, уши ничего не слышали. Колючки в кровь расцарапали ему руки, он не чувствовал боли. Он упал в арык, вымок, но не почувствовал холода. Охваченный ужасом, он убегал от неведомого, которое, казалось, гналось за ним по пятам.
Грязный, растрепанный, Меред ворвался на веранду, перепугав всех домашних.
Отец первым кинулся к сыну, подал ему воды.
— Что случилось? — спросил он.
С вытаращенными глазами Меред, заикаясь, выговорил:
— В-д-дворце Оммук… Черное…
Мать в отчаянии всплеснула руками:
— Вай, горе мне! Он увидел джина!
Ее крики, суету в доме услышали соседи. Недобрая весть мигом разнеслась по селу, и вскоре в дом Махтумовых набился народ.
Мереда уложили в постель. Волнение пережитого еще не покинуло его.
Женщины, глянув на бледное лицо мальчика, причитали: «Свят, свят! Пусть не увидят мои глаза то, что услышали уши. Бедняжка совсем помертвел».
Меред слушал их, и ему снова становилось страшно, и сердце опять замирало. Мужчины успокаивали: — Все прошло, ничего не случилось. Сейчас придет доктор, сделает укол, ты и не вспомнишь ни о каком страхе.
В комнате стоял невообразимый гвалт, поэтому появление Байрам-ага было замечено не сразу. Старик стоял на пороге, прислушиваясь к разговорам. Он уже понял, что случилось, и когда кто-то обратился к нему со словами: «Байрам, ты чего стоишь? Прошел бы к мальчонке да помог бы ему. Все жилы у него сейчас натянулись, как струны дутара. Сожми их, как надо, они ослабнут, и мальчишка сразу оправится», — Байрам-ага стал пробираться к постели, где лежал Меред.
— О, с этим делом я живо управлюсь, — сказал яшули.
Но Омар, отец мальчика, решительно возразил:
— Не нужно трогать его. Врача уже вызвали. «Скорая» сейчас подъедет.
— О чем ты говоришь, Омар! Если бы эти проклятые уколы приносили пользу, то все вы и впрямь позабыли бы, что такое хворь. Ведь у вас в жилах не кровь течет, — а лекарства. Ну, и что, какой толк? Чуть что — и уже чихаете. Хоть бы иногда прислушались к старикам, они вам зла не желают…
Байрам-ага подошел к кровати и присел на краешек. Посмотрел на бледное лицо мальчика, потом положил свою сухую ладонь ему на лоб. Некоторое время он сидел неподвижно, затем взял Мереда за руку и негромко позвал:
— Меред, ну-ка, посмотри на меня!
— Кулхувалла… кулхувалла, — бормотал Меред. — Ничего не помню, ни одного слова…
Байрам-ага удивленно покачал головой: «Почему он думает о кулхувалла?»
Между тем Кейкиль-эдже с неодобрением наблюдала за Байрамом-ага. Ее возмущала медлительность старика. Наконец она не выдержала и вслух высказала свое нетерпение:
— Вах, откуда этому человеку, который весь век провел с овцами в пустыне, знать нужные жилы?
А после приезда «Скорой помощи» Кейкиль-эдже с возмущением выкатилась в другую комнату, где собрались женщины, и вскоре оттуда понеслись ее сетования на молодежь, которая не уважает старших…
Постепенно соседи разошлись, выразив сочувствие родителям Мереда, а Байрам-ага остался возле мальчика.
Старик с удовольствием выпил целый чайник зеленого чая и развязал широкий шерстяной кушак, которым подпоясывал свой чапан. В кушаке у старика были завернуты небольшие луковички цветка бурчи. Байрам-ага собирал в степи это любимое ребячье лакомство. Сейчас оно оказалось очень кстати.
Пока Меред угощался, яшули рассказал о том, как он сегодня оказался джином.
Родители Мереда, которые не могли понять, что так сильно напугало их сына возле Оммук-кошк, выслушав рассказ Байрама-ага, впервые за весь вечер улыбнулись. А Меред от стыда не знал, куда девать глаза. Надо было как можно скорее перевести разговор на другое, и мальчик спросил, показывая на луковку:
— Это что, Байрам-ага?
— Это корень бурчи. Там, где я хожу с отарой, их полным-полно. Степь словно пестрой кошмой застелена.
— Вот бы побывать там! — вздохнул Меред. — А я очень люблю маки.
Он замолчал, мысленно представив зеленые пастбища Каракумов.
— В степи ведь всякие цветы растут, Байрам-ага?
— Верно, сынок. Вот я в песках провел всю жизнь, а названий некоторых до сих пор не знаю.
— Мне хочется своими глазами увидеть эти цветы.
— А что в этом трудного? Переправься через канал, а там степь поманит тебя.
Байрам-ага перешел на ковер и сел, скрестив ноги.
— Сейчас самое время, степь вся в цвету.
— Я наберу вот такую охапку! — размечтался Меред. — И принесу домой.
Байрам-ага исподволь направлял разговор так, чтобы Меред скорее забыл неприятный случай возле Оммук-кошк.
— Послушай, что я тебе расскажу, — начал он таинственным голосом, обращаясь к мальчику. — Когда-то давным-давно слышал я такую легенду. Сказывают, ранней весной, когда ночь сравняется с днем, расцветает в степи некий цветок удивительной красоты… Не всякому удается повидать, как цветет этот степной цветок — сахра гюли. Чтобы найти его, нужно одолеть много барханов, низин, балок. Надо быть очень настойчивым…
Меред слушал Байрама-ага, затаив дыхание.
— Вы тот цветок видели, Байрам-ага? — вдруг спросил он. — Вы, наверное, срывали его?
Байрам-ага весело рассмеялся.
— Нет, мой верблюжонок. Тот цветок нельзя сорвать. Сказывают, раскрывается он только на один день. Кому доведется увидеть цветущий сахра гюли, становится бесстрашным… Понимаешь, какое дело?
— Понимаю, — сразу же отозвался Меред. — А какого цвета он, и какие у него листочки, как же его узнать?
Байрам-ага убедился, что пущенная стрела попала в цель.
— Как узнать? Да это же проще простого! Говорят, достаточно человеку только один раз взглянуть на сахра гюли, как сердце его сразу мужает.
Старик сделал паузу и посмотрел мальчику в глаза.
— Вот, например, ты разве не поймешь сам, что увидел не какой-нибудь обыкновенный цветок, а настоящий сахра гюли, если вдруг почувствуешь, что стал сильным и бесстрашным?
— Конечно, пойму! — уверенно ответил Меред и даже хотел сесть в постели. Но Байрам-ага положил ему руки на плечи.
— Не поднимайся. Полежишь денек-другой и все обойдется.
— А вдруг он отцветет за это время? — тревожно спросил Меред.
— Не бойся. Ты еще успеешь. Я почему-то верю в тебя.
С этими словами старик поднялся и направился к двери. Меред проводил его взглядом.
Из соседней комнаты до него донесся разговор взрослых. Байрам-ага говорил, прощаясь с родителями Мереда:
— «Палка, которая ударит, спрятана, та же, которая не заденет, на виду». В том, что сегодня случилось с мальчиком, есть какая-то тайна. Почему он толкует о каких-то джинах?
Мереду снова стало не по себе. Он гнал воспоминания о том, как шел по темной дороге, как…
Он долго лежал без сна. Когда же представил, что идет в степь, его мысленному взору явилась Кейкиль-эдже. «А ты выучил кулхувалла?» — настойчиво спрашивала она.
Меред вздрогнул и повернулся на другой бок. Он спал.
Рассказ о том, как Меред повстречал джина, разошелся по всему поселку. Мальчик не знал об этом. Он день-другой полежал в постели, потом поднялся, но из дома не выходил. До конца весенних каникул оставалось всего три дня.
От событий, связанных с джином, пострадал и Берды. Он так старательно разучил с Мередом две новые песни, чтобы во время каникул выступить на концерте, который ребята должны были дать колхозникам прямо в поле, и вот все рухнуло в тот вечер, когда Меред увидел джина. И теперь Берды каждый день навещал друга.
Выполнив все поручения бабушки по дому, он и сегодня отправился к Мереду.
— Не вздумай бродить вокруг дворца Оммук! — крикнула ему вслед Кейкиль-эдже.
— Опять заладила — «дворец, дворец»! Больно он мне нужен, этот ваш Оммук, чего я там не видел? — буркнул мальчик, выходя со двора.
И верно, развалины старого дворца никогда не интересовали его. Однако сегодня внимание Берды привлекло нечто новое, появившееся на одном, крыле дворца.
«Бе! Неужели и мне привиделся джин?» — Берды даже на миг закрыл глаза. Потом он снова взглянул на высокое крыло.
Кувшин — не кувшин, горшок — не горшок стоял на каменном крыльце. И что-то белое торчало из кувшина-горшка.
Берды раздумывал недолго. «Надо взобраться и проверить, что это такое», — решил он.
Мало кто в поселке знал историю старого дворца Оммук, смотревшего с холма на подступившие к нему дома и колхозные поля. Восемь веков минуло с тех пор, как были воздвигнуты его глинобитные стены. Учитель истории рассказывал ребятам, что название свое — Оммук-кошк — «развалина» — дворец получил лет сто назад, когда стены его рухнули после особенно сильных ливневых дождей. Некогда, рассказывал учитель, дворец этот был летней резиденцией могущественного правителя Султана Санджара. В те времена его окружал густой тенистый сад.
Уже в наши дни дворец Оммук был объявлен историческим памятником. У входа поставили железный щит, на котором было написано: «Вести самостоятельные раскопки на территории дворца запрещается». Ожидали приезда археологов.
Берды подумал: «А может, экспедиция приехала?» Но во дворце царила тишина.
Берды был парнем ловким. Ему ничего не стоило вскарабкаться на высокую полуразрушенную стену. На покрытом песком и пылью глиняном крыле ясно отпечатались чьи-то следы. Кто-то рано утром побывал здесь.
А вот и то, что заинтересовало Берды: обломок старого кувшина наполнен землей и сверху воткнут какой-то конверт. Берды не сразу решился протянуть к нему руку. Он опасливо оглянулся, словно боялся, что кто-то может подсматривать за ним.
Отсюда, с высоты, хорошо был виден весь поселок, поля, по которым шеренгой ползли трактора. Вон дом Мереда. Дядя Омар рубит дрова. А на противоположной стороне поселка дом Берды. Мальчик увидел свою бабушку. Она загнала в сарай кур и принялась мести двор. На площади возле колхозного клуба работает репродуктор. Оттуда летит мелодия туркменской песни.
Берды не заметил ничего подозрительного и открыл конверт.
На листке из школьной тетради было написано следующее:
«Ранней весной, на заре расцветает удивительный цветок — сахра-гюли. Кто увидит его, становится храбрым и никогда ничего не будет бояться.
В этом кувшине, на этом месте будут посажены семена сахра гюли. Цветок силы — сахра гюли — зацветет на вершине Оммук-кошк. И каждый, кто придет во дворец и увидит сахра гюли, не будет ничего бояться. И дворец никого больше не испугает».
«Чудак какой-то написал», — решил Берды. Он еще раз взглянул на листок. — Но позвольте, почерк почему-то знакомый… Не наш ли Меред сочинил? Точно! «Погонишь труса, он станет храбрым», — кажется, ему пошла на пользу встреча с джином. Сейчас узнаю, что он задумал и что это за необыкновенный цветок — сахра гюли».
Берды с кошачьей ловкостью спустился на дорогу и помчался к другу.
Дядя Омар встретил Берды с обычным радушием.
— Заходи в дом, — сказал он и, пропустив мальчика, вошел следом.
— Твой Меред-хан сейчас уже, наверное, подъезжает к дому бабушки, — пояснила тетя Огульнабад, мать Мереда.
— Ну-у! — удивился Берды.
— Сегодня на рассвете укатил.
— Один уехал? — спросил Берды.
— Один. Сел на велосипед и двинул, — сказал дядя Омар.
Он радовался, что сын так скоро оправился.
Берды чувствовал, что есть какая-то связь между письмом Мереда и его неожиданным отъездом в соседнее селение к бабушке.
— А когда он вернется? — спросил Берды.
— Обещал завтра к вечеру приехать.
— Тогда я загляну к вам завтра.
Радость родителей была понятной, но Берды встревожился: что если Меред обманул их? Сказал, что едет к бабушке, а сам махнул в степь искать этот сахра гюли.
Берды вышел на улицу, закусив губы.
Сегодня Меред проснулся раньше всех. Он все взвесил и продумал, — времени было достаточно, пока он несколько дней лежал в постели.
В мешок он положил теплое пальто и маленький кувшин для воды, аккуратно завернув и привязав к багажнику. Не забыл взять чурек, два коробка спичек, нож и лопатку. Отцовский бинокль повесил на шею. Все необходимое в дорогу было собрано. Еще с вечера он приметил во дворе осколок старого кувшина. Из этой посудины кормили собаку. Меред тщательно отмыл плошку и наполнил землей, потом оглядел ее со всех сторон и остался доволен — самый настоящий цветочный горшок получился. Письмо было написано заранее.
Кликнув собаку, Меред отправился ко дворцу. Мальчику совсем не было страшно. Днем дворец не нагонял ужаса.
Вернувшись домой, он порадовался тому, что даже отсюда был виден его горшок для сахра гюли.
— Мама, так я поехал…
— Куда? — спросонья Огульнабад не поняла сына.
— Ты же еще вчера разрешила поехать к бабушке.
— Разрешила. Но почему ты в такую рань надумал отправиться?
Огульнабад поднялась, отодвинула занавески на окнах. В доме стало светло.
— О, уже солнце встало. Чаю выпьешь?
— Я поел чурека с медом, — отказался Меред. Ему не хотелось терять время. — Я поеду, мама…
— Ну, ладно, поезжай. От нас передай приветы. Скажи, все у нас благополучно. И не задерживайся. Завтра вечером возвращайся.
Рассказ Байрам-ага о чудесной силе сахра гюли поразил воображение мальчика. Неужели есть такой цветок, приносящий человеку силу и храбрость? Меред сразу поверил старому чабану. С того злосчастного вечера он понял, что нет у него другой возможности доказать своему другу Берды и всем ребятам, что он не трус: надо найти сахра гюли! Никакие трудности его не остановят.
Село осталось позади. Миновав свежевспаханные хлопковые карты, Меред выехал в степь, поросшую чоганом и чомучем, невысоким черкезом и стелящимся по земле чети. Отсюда начиналась безбрежная пустыня Каракум.
В степи Меред приободрился.
Сначала появились маки. Затем стали попадаться колокольчики и тюльпаны. Зелено-красная земля радовала глаз. Невидимые птицы наполняли все вокруг ликующей песней радости. На верхушках барханов, которые с двух сторон обступили дорогу, столбиками, сидели тушканчики. Передние лапки забавно поджаты. Издали они напоминали колышки, к которым в сарае привязывают ослов. Завидев Мереда, тушканчики пробегали рядом с ним, будто сопровождали, потом останавливались и начинали заниматься поисками пропитания.
Меред катил без остановки все дальше в степь. По его представлениям, сахра гюли должен был расти в глухом месте. А эти пески были исхожены людьми, истоптаны копытами животных. «И потом, — рассуждал Меред, — если бы сахра гюли рос здесь, его видели бы многие из нашего колхоза». И он с большей энергией нажимал на педали.
Дорога постепенно становилась тяжелее. Влаги в почве было меньше, и поэтому песок был суше. «Эх, прошел бы сейчас дождь, как легко было бы ехать», — подумал Меред. Он взглянул в небо. С западной стороны плыли редкие облака. Дождя они не обещали. Да и не было никакого прока от дождя жарким днем. Дождю лучше литься ночью, когда прохладно, чтобы вся влага ушла в землю..
Меред миновал колхозные пастбища, где чабаны ходили с отарами. Он видел стрелки дикого лука, стали попадаться и грибы. Меред издалека замечал их светлые шляпки. Но сейчас грибы не интересовали, его. Глаза искали чудесный цветок.
У подножия очередного бархана Меред сделал привал. Прислонив велосипед к невысокому кустику борд-жака, снял с багажника мешок с припасами. Рядом в изобилии рос дикий лук. Меред нарвал пахучих стрелок, собрал несколько грибов. Охапки хвороста было достаточно, чтобы развести костер. Он поджарил на огне грибы и с аппетитом поел. После небольшой передышки Меред продолжил поиски.
День клонился к вечеру. Хоть и наступил период весеннего равноденствия, но как всегда, едва солнце садилось, темнота падала на землю.
Меред успел перевалить еще несколько барханов. В затишье возле одного из барханов он решил провести ночь. До наступления темноты мальчик собрал довольно много сухостоя и развел огонь.
На небе замигали, засветились звезды, словно сошлись, собрались они все вместе погреться у костра Мереда. Чем ярче разгорался костер, тем дальше отступала темнота. Как только пламя слабело, темень наваливалась со всех сторон. И тогда Мереду чудилось, будто в темных ее покровах таятся какие-то неведомые чудовища. Меред, однако, не испытывал никакого страха. Он подкидывал хворост, и пламя разгоралось. И все же, когда огонь поднимался высоко, ему становилось веселее. «Эх, жаль, не догадался захватить с собой транзистор, — подумал он. — Я бы не выключал его до самого утра. На всю степь гремела бы музыка». Он поворошил палкой в костре и яркие искры взлетели в темноту.
На небо выплыла сверкающая луна. Меред подумал, что она, наверное, никогда не заходит: ночью на востоке висит высоко, как огромная желтая дыня гуляби, а утром ее прозрачный серебристый круг видишь на западе. В селе Меред не замечал красоты луны. Только сейчас, только здесь — в ночной степи увидел ее прекрасный лик.
Здесь в степи он навсегда полюбил синее небо пустыни. Байрам-ага говорил: «Такого чистого неба, как над Каракумами, нигде больше в мире нет», и Меред был с ним согласен. Любуясь сегодня бездонной синевой, он сказал себе: чистая синева небес над Каракумами отражает мечту пустыни о прозрачной синеве воды.
…Сколько времени проспал Меред, разморенный теплом костра, неизвестно. Ему снилось, что он идет к Берды. Стучит в дверь, но никто не откликается. Он отворяет дверь — в доме пусто. Меред ступает через порог, и пол у него под ногами проваливается. Меред летит вниз. Он падает долго, а потом ощущает, что упал в огонь. Откуда-то появляется Кейкиль-эдже, она подбрасывает в костер дрова.
«Бабушка, помогите мне, я горю», — жалобно стонет Меред.
«Тысячу раз попроси меня, помочь тебе не смогу, — отвечает Кейкиль-эдже и принимается раздувать пламя. — Хочешь спастись — трижды прочитай кулхувалла».
Жар становится сильнее. Меред хочет вырваться из огня и не может. Силится вспомнить слова и не помнит даже начала. Он понимает, что должен сгореть на дне этой пропасти. В тоске поднимает он глаза вверх и видит заветный цветок. «Сахра гюли! Сахра гюли!» — кричит Меред и тянется к нему.
— Ой, сынок, убери руку, — слышит он низкий голос, — не то обожжешься.
И Меред просыпается. Мальчик не сразу осознает, где он находится.
Горит костер. Возле него, освещенный ярким пламенем, сидит красивый статный старик. Лицо приветливое, доброе, и Меред успокоился.
— Знаешь пословицу: «Собака, которая много лает, гостей в дом созывает?» Если в песках разложишь костер, к тебе обязательно кто-нибудь пожалует, — улыбнулся яшули. — Как говорится, незваному гостю нет подстилки. Вот и я подсел к твоему огню без приглашения. А чтобы ты не продрог во сне, подбросил в костер веток. Как зовут тебя, сынок?
Хриплым спросонья голосом Меред назвал себя.
— Ну-ка, просыпайся, молодец Меред, — сказал яшули и поворошил в костре, чтобы пламя разгорелось сильнее. — А ты не хочешь узнать, кто твой гость?
Меред окончательно проснулся и при свете пламени стал рассматривать сидевшего напротив яшули. «Бойся позднего гостя и поднявшегося утром бурана», но в этой доброй степи не может быть дурного человека», — подумал Меред. И чтобы гость не догадался о его мыслях, он ответил:
— Очень хочу узнать…
— Меня зовут Кандым-ага. Нет в этих местах человека, который не слыхал бы о Кандыме-куючи, колодезном мастере. До села мне сегодня всё равно не дойти, поэтому я и решил сделать привал. И вдруг увидел твой костер… Немного поговорим, а потом ляжем спать, — сказал Кандым-куючи. — А ты кто же будешь, из каких мест?
Меред обрадовался, что его гостем оказался знаменитый колодезный мастер. «Улучу момент и спрошу у него о сахра поли», — решил он. Затем коротко ответил:
— Я школьник.
— А если ты учишься, то что же ты делаешь один в песках?
— Да так, ничего… Каникулы у нас, вот я пришел, — неопределенно ответил Меред.
Видимо, Кандым-куючи догадался, что Меред о чем-то умолчал, потому что сказал так:
— В мое время говорили: утаенное слово станет тревогой, скрытый недуг — болезнью. Ты что-то недоговариваешь, скрываешь от меня. Скажи — и я чем смогу, помогу. Из шестидесяти прожитых мною лет сорок я провел в пустыне…
«Птицу ловят на корме, а человека на слове», — Меред поверил Кандым-куючи.
— Кандым-ага, если я спрошу вас кое о чем, вы ответите?
— Почему не ответить? До сих пор я не таил то, что знал.
— Вы когда-нибудь видели чудесный цветок — сахра поли? — с замирающим сердцем спросил Меред.
Кандым-куючи догадался, в чем дело. Меред сверлил его острым напряженным взглядом. «Так ты, малыш, мечтаешь стать храбрым?» — подумал старик и ответил:
— Я расскажу тебе об одном событии в моей жизни. А ты потом сам рассуди, видел я степной цветок пли нет.
— Я слушаю, Кандым-ага, — и Меред подсел поближе.
Пламя в костре снова стало затихать. Незагоравшиеся ветки, дымились. Старик наклонился и принялся раздувать огонь. Едкий дым попал ему в глаза. А Мереду показалось, что Кандым-куючи недовольно нахмурился.
— Дым ест глаза? — спросил мальчик.
— Ай, ничего, сейчас всё пройдет. Дым степного костра тоже лекарство.
Он потер глаза, устроился поудобнее и начал рассказывать:
— Это случилось много лет назад. Шел мне тогда четырнадцатый год. Под носом только-только стал темнеть пушок. Я помогал отцу. В наших краях он был известным куючи. Вместе со своим учеником Акджа очищал колодец. В те времена за каждый кулач[4] вырытого колодца давали молодую овцу.
В один знойный день мы нанялись чистить старый колодец. Как положено, прежде чем спуститься на дно, отец посадил в гова — кожаное ведро — козленка. Колодец оказался глубоким. По нынешним меркам было в нем метров сто. Ведро вытягивал верблюд. Был он очень понятливым и послушным. Когда надо было поднять ведро, я отводил нашего Карагеза далеко-далеко от колодца. Когда ведро опускали, мы возвращались назад. Так целый день напролет ходили мы с ним туда и обратно. Теперь колодцы роют и чистят машины. Ты глотка воды не сделаешь, а уже все готово…
— Да-а, козленок, как добрый вестник, вернулся к нам из колодца целым и невредимым, хотя он здорово верещал, пока опускался в кромешную тьму. Теперь отец мог опуститься. Призвав на помощь всевышнего, он исчез в темном стволе. А спустя какое-то время крикнул: «Тащите!» На поверхность поднялся бурдюк, полный зеленой грязи. Мы опорожнили его, опустили и снова вытянули полный. Словом, я прошел с верблюдом туда-сюда раз пять-шесть. И вдруг из колодца перестала звучать команда «Тащите!» Мы с Акджа перепугались. Ответом нам было молчание. Акджа быстро обвязался веревкой. Я осторожно спустил его в колодец. Как только он дал знать — «тяни!» — я торопливо стал погонять верблюда. Едва край гова показался над колодцем, я помчался назад. Отец, скорчившись, сидел на дне гова. Лицо его было без кровинки. Он лежал как неживой. В этот момент из колодца послышалось: «Кандым… гова…» В хлопотах возле отца я позабыл об Акджа. Быстро опустил ведро на дно. Но Акджа не подавал сигнала тянуть. «Акджа! Акджа!» — позвал я. Молчит. Верно сказано: «будто в колодец упал» — никакого ответа. Я погнал верблюда прочь от колодца и скоро понял, что поднимаю пустое ведро. Что делать? Я растерялся. Сам бы полез в колодец, да верблюда некому вести. На счастье Акджа, в этот момент очнулся отец.
«Акджа!» — позвал он своего помощника. — «Он там», — я заплакал. «Чего стоишь? Опускайся», — приказал мне отец. Он хотел подняться, но упал. Наверное, у него закружилась голова. Кое-как он все же поднялся. «Я смогу отогнать верблюда, чтобы вытянуть вас. Только ты быстро поворачивайся, сынок,» — так наказывал мне отец, а я уже спускался.
В колодце стояло зловоние. Это страшный запах я запомнил на всю жизнь. У меня едва хватило сил усадить Акджа рядом с собой и чуть слышно крикнуть: «Тяни!»…
Открыл я глаза и вижу, что лежу на земле, кто-то поит меня водой. «Ата», — тихо позвал я. — «Мужайся, братишка», — услышал я голос Акджа. — Спасая нас, он…»
Вот так-то было. Сам поплакал, сам и утешился. Потом Акджа рассказал, что отец снова потерял сознание, едва вытащив нас из колодца. После этого он уже не очнулся.
Мы положили тело отца на Карагеза и на другой день прибыли в село.
Теперь-то я понимаю, что отец отравился газом, тем самым, который сейчас служит всем нам. На дне старого колодца под многими слоями грязи, видимо, копилась эта страшная сила.
Меред глубоко вздохнул, не смея обронить неловкое слово.
Кандым-куючи словно догадался, о чем подумал Меред. Он сказал:
— Нет, я не бросил эту работу. Я стал учеником ученика отца. Никакие трудности, даже смерть, не могли устрашить меня. Я достиг своей цели. За сорок лет я вырыл в степи двадцать колодцев. Пятьдесят колодцев очистил и открыл немало засохших было источников.
Вот так-то… Теперь, Меред-хан, сам рассуди, видел я или не видел тот степной цветок…
У Мереда не было сомнений. От радости, что ему посчастливилось встретить человека, который, конечно же, видел заветный цветок, почувствовал себя окрыленным.
Ночную тишину нарушил отдаленный рокот мотора, но ни машины, ни света фар не было видно.
Кандым-ага расспросил Мереда, из какого он села, чей он сын. Оказалось, что старик знал Байрам-ага.
— Лучше него чабана нет, — сказал Кандым-куючи. — Для его отары я вырыл два колодца.
Меред готов был до рассвета слушать рассказы Кандыма-ага. Но старик устал.
— Не пора ли нам немного поспать, дать отдых глазам, как ты считаешь, Меред-хан? — спросил он и стал устраиваться на ночлег.
Он расстелил на земле свою просторную шубу, отороченную красным сукном. На одну половину шубы старик лёг, а второй укрылся.
Мереду не оставалось ничего другого, как тоже лечь.
— Э-э, да ты налегке отправился в степь. Замерзнешь ночью.
Кандым-ага отдал мальчику свою бурку. Меред стал было отказываться.
— Бери-бери, — строго сказал Кандым-ага. — Со степью шутить нельзя.
Пригревшись, Меред мгновенно заснул. Спалось ему даже лучше, чем дома в постели.
На рассвете Кандым-ага разбудил его.
— Я приготовил чай. Выпей пиалушку. И скажи мне правду: куда и к кому ты идешь?
— Если по правде, то я никуда не иду, Кандым-ага. Я вышел в степь, чтоб найти сахра гюли. Сегодня покружусь здесь и к вечеру вернусь домой в село, — ответил Меред. — Ведь у нас каникулы, занятий в школе нет.
— Я верю тебе, — сказал Кандым-ага, глядя мальчику в глаза. — Далеко не ходи, заблудишься. Если ты не отыщешь сегодня сахра поли — не беда. Ты не побоялся один пойти в степь. Значит, у тебя есть мужество.
После того как Меред простился с Кандымом-ага, ему стало одиноко. Мальчику хотелось о многом поговорить с яшули, слушать его неторопливые рассказы о выносливости и силе духа. Но у каждого человека свой путь, своя тропинка. Жизнь течет своим чередом, человеку нельзя терять заветную цель.
Меред снова шел по степи. Песок под ногами был по-утреннему влажным, словно ночью выпал дождь.
Ни разу в жизни Меред еще не встречал рассвет в степи. И сейчас он с изумлением и восторгом подумал о том, что никакая картина, никакие слова не смогут передать красоту, которая открылась его взору.
Гряда за грядой уходили в даль неподвижные волны барханов. Бессчетное множество цветов — маков, колокольчиков, неведомых Мереду пахучих трав — кудрявило склоны барханов, заполняло низины. Но желанного сахра гюли не было среди этого буйства жизни.
Мереда охватывала досада, когда он убеждался, что и новый бархан не дарил ему желанного цветка. «Ты, дорогой мой хан, думал, что запросто смоешь с себя позорное прозвище труса. Если бы сахра гюли открывался каждому, кто сделал шаг по пустыне, тогда на свете не осталось бы ни одного труса», — мысленно упрекал себя Меред.
Когда вдали показывался необычный цветок, мальчику казалось, что храбрость вливается в его сердце. Он прибавлял шагу но, подойдя ближе, убеждался, что неведомый цветок не сахра гюли. И снова он становился прежним Мередом, которому надо было доказывать, что он не трус.
Надежда на успех стала слабеть. Он шел наугад и неожиданно наткнулся на чабанский кош. Огороженная стоянка пряталась в зарослях черкеза у подножия бархана.
Меред вошел в загон. Здесь было пусто. В центре площадки догорали подернутые пеплом угли. Значит, чабан недавно ушел с отарой.
Меред повернул назад, чтобы продолжить свой путь, но тут откуда ни возьмись появилась огромная чабанская собака. Мальчик оробел и замер на месте. Собака подошла к нему и легла возле его ног. Как только Меред сделал попытку шагнуть, собака оскалила острые, как стрелы, клыки и зарычала.
Меред оглянулся в поисках защиты: вокруг простиралась безмолвная степь. «Вах, что я буду делать, если отара сегодня не вернется? Вот тебе и цветочек. Вот так находка. Поздравляю!»
Меред со злостью посмотрел на собаку. Она спокойно лежала, преградив ему путь. Чабанская собака честно исполняла свой долг: всякого, кто придет на кош, не выпускать, пока не вернется чабан или чолук.
— Пошла прочь! — крикнул Меред.
Собака и ухом не повела. Не обращая внимания на мальчика, она подняла голову словно искала глазами, куда же девался жаворонок, который только что так приятно пел.
У Мереда вдруг возникла крошечная, с иголочное ушко, надежда. Неужто чабанская собака любит музыку? Меред запел, и собака насторожила уши, повернулась к нему. Он пел подряд все песни, какие помнил. Пел и шел. И огромный волкодав, склонив массивную голову, неторопливо и важно шагал рядом.
Они вышли из загона. Колеса велосипеда и ноги мальчика увязали в глубоком сыпучем песке. Нечего было и думать о том, чтобы вскочить в седло и удрать. На счастье, впереди показался просторный, как поле, такыр. Теперь Меред не сводил глаз с гладкого поля. Подойдя к такыру, мальчик бросил на собаку опасливый взгляд. Эх, будь что будет! Меред вскочил на велосипед и рванул с места во всю мочь.
Рожденная в песках, собака не знала, что такое коварство, и растерялась. Низким глухим басом коротко пролаяла она вслед беглецу и свернула под куст чети, что рос на краю такыра.
А Меред, не веря, что вырвался из плена, задыхаясь и не сбавляя скорости, уже обогнул бархан.
И снова перед ним широко открыла свои объятия песчаная степь. В зеленой траве пестрели цветы. Низины густо поросли осокой. Метелки, полные налитым зерном, клонились к земле, будто осока благодарила землю, напоившую ее корни. Скромные чомучи раскинули во все стороны свои руки-стебли, унизанные цветами.
Меред пал духом. Сахра гюли здесь не было, и назад вернуться нельзя — там волкодав. Не зная, что предпринять, Меред рассеянно огляделся по сторонам и вдруг заметил впереди вышку. «Цветка не увидел, так хоть на вышку погляжу вблизи и поверну к дому», — решил расстроенный Меред.
Вышка оказалась дальше, чем он предполагал. Когда мальчик подошел к ней, день уже близился к концу. Ничего особенного он не увидел. Вышка как вышка, возле нее стоял трактор с облупившейся краской. Вокруг валялись железные бочки, лежали сложенные штабелем стальные трубы. Поодаль стоял деревянный домик, обшитый блестящей промасленной бумагой, рядом — железная печурка.
— Эгей, друг! — окликнул Мереда седоволосый мужчина, разводивший в печурке огонь. — Что, узнал свою вышку? «Нашедший радуется, узнавший берет», так, что ли?
Подойдя, Меред поздоровался и объяснил:
— Я первый раз вижу настоящую вышку.
— Еще недавно геологи вели разведочные работы в глубине пустыни, куда не ступала нога человека. Теперь они все ближе подступают к поселкам. Через год-другой, глядишь, вышки выстроятся возле домов. Туркменская земля, оказывается, настоящая кладовая, — говорил смуглолицый мужчина, наливая в казан воду.
Запах жареного мяса ударил мальчику в нос. Меред проглотил набежавшую слюну, смутился от этого и спросил:
— Газ ищите или нефть?
— Какое нам дело до газа или нефти! — воскликнул смуглолицый. — Мы воду ищем, дорогой мой. Сначала надо найти воду, а потом искать газ и нефть. Разве ты не знаешь, что у нас в Туркменистане всему начало — вода? Поэтому в пески первыми идем мы, гидрогеологи. Мы разведываем воду, за нами следуют буровики. Когда видят вышку, считают, что это нефтяники работают, их все знают. Да окажись они в пустыне прежде нас, ни о чем, кроме воды, они и не думали бы.
Меред понял, что свою профессию гидрогеолог ставил выше всех других.
— Ты, наверное, знаешь строки: «Еда наша — вода, и хлеб наш — вода. И кровь в наших жилах — вода»… — Как тебя зовут, в каком классе учишься? — спросил гидрогеолог.
— Учусь я в пятом, зовут меня Мередом.
— А я Сахракули.
— Сахракули? — переспросил Меред.
— А вы слышали, что в пустыне ранней весной распускается чудо-цветок — сахра гюли? — не удержался Меред от вопроса. — Может быть, и вы видели его.
Сахракули бросил на мальчика быстрый взгляд. В его глазах прочитал он, что неспроста мальчик пришел в пески.
— Ты говоришь о цветке, дарующем отвагу? — спросил Сахракули. — Тот, кто увидит этот цветок, потом не ведает страха? Так?
— Верно! — проговорил Меред и вплотную приблизился к гидрогеологу. — А что, вы правда видели этот цветок?
Сахракули не ответил. Он жестом пригласил мальчика в домик.
— Небо хмурится, — пояснил Сахракули. — Как бы к ночи не было дождя… Спрашиваешь, видел ли я степной цветок? Это длинная история, коротко не ответить.
Он раздвинул белую занавеску на окне, распахнул дверь.
— Я очень прошу, Сахракули-ага, расскажите! Я второй день гоняю свой велосипед по пустыне, но нигде не увидел этот цветок. Может, и нет никакого сахра гюли. Расскажите, прошу вас! — взмолился Меред.
— Бе, ветер, что ли, поднимается? — Сахракули выглянул за дверь.
Меред удивился. В песках было тихо, ни один листок не шелохнулся. Видимо, у гидрогеолога на душе было неспокойно.
Он сидел напротив Мереда, погруженный в себя. Собираясь ответить на вопрос Мереда, Сахракули всколыхнул какие-то давние воспоминания.
— Если я спрошу тебя о голоде, ты ответишь, что это такое? — спросил он наконец у Мереда.
— Ну, я слышал о голоде, — неуверенно проговорил мальчик, — и отец рассказывал.
Он не понимал, отчего Сахракули-ага спрашивает об этом. Не хочет ли ага перевести разговор на другое.
— Мы из книг узнаем о том, чего не пережили сами, Сахракули-ага. Рассказывайте!
— Никакая книга не передаст, что такое голод. Меред-джан. И пусть никто и никогда не испытает эту страшную беду…
— Когда началась война, я был двенадцатилетним мальчишкой. Если ты сосчитаешь, сколько мне сейчас лет, то поймешь, что я еще не дед. Люди видят мои седые волосы и называют меня Сахракули-ага. Не спрашивают, сколько мне лет… Да, пришла война, и в селе у нас почти не осталось тех, кто носил тельпек. И мой отец ушел, и седому деду тоже нашлась работа. Мобилизовали его в рабочий батальон. Остались мы дома с матерью и бабушкой мал мала меньше — я самый старший да еще четверо братишек. Первые два года кое-как перебились, а на третий совсем худо стало — ни есть нечего, ни на себя надеть нечего. Колхоз, конечно, помогал нам, чем мог, выдавал немного крупы на затируху. Но нам этого не хватало. И вот однажды разнесся слух; будто в Ташаузе полно ячменя и джугары. Можно выменять на золотые и серебряные вещи, на красивые вышитые одежды. Мол, за браслет или гульяка дают-полмешка джугары. Говорили, что кому-то удалось получить целых десять килограммов маша за расшитый халат — курте…
Голодный теряет разум. Никто в селе и не подумал, что беда обрушилась на всю страну. В селе только и разговоров было, что о Ташаузе.
Поехать в Ташауз, вызвался Нокер-ага. Из всех ребят себе в помощники он выбрал меня. И я радовался, и страшился одновременно. Радовался, что привезу братишкам поесть, и боялся, как бы в дороге нас не ограбили. В то время появились в наших краях бандиты-дезертиры.
Да… Насборы ушло два дня. В доме Нокер-ага царило оживление, будто народ съезжался на свадьбу: несли украшения, всевозможные халаты. Один чувал мы наполнили украшениями, два чувала — одеждой. Набрали воды в две бочки, в хорджун положили ячменные чуреки. Хлеб для нас пекли всем селом, отрывая от себя, от малых детей.
И вот мы с Нокер-ага вышли в дорогу. В нашем караване было десять верблюдов.
Идем по необъятной пустыне, словно плывем в безбрежном море. Тропа, по которой мы шли, была нелегкой: Апрель выдался жарким. Солнце выжгло высокие травы, превратив их в сухостой. Мы шли день, другой — конца пескам не видно. Уже и не верилось, что за каким-нибудь барханом появится жилье. Однообразная дорога надоела. И только надежда давала нам силы. Я мечтал о том, как привезу в дом муки и крупы.
И третий день мы были в пути. Поверь мне, я не преувеличиваю, барханы, через которые мы переваливали, были подобны горам. Настоящие песчаные горы. И вот на третий день из-за барханов навстречу нам стали выплывать, закрывая постепенно все небо, караваны бурных, туч. Таких зловещих туч я никогда в жизни больше не видел.
— Ба, какой страшный цвет у этих туч, — сказал я Нокеру-ага.
Он раньше, чем я, обратил внимание на них, но молчал, не выдавая охватившей его тревоги.
— Сейчас поднимется ветер, — пояснил Нокер-ага и огляделся вокруг, выбирая удобное место для остановки. — Надо успеть укрыться в низине и посадить верблюдов.
Ветер словцо ожидал, пока Нокер-ага договорит. Вершина бархана, у подножия которого мы шли, вдруг взвихрилась сначала в одном месте, потом в другом. Еще через мгновение мне показалось, что весь бархан взметнулся к небу.
— Ты не думай, Меред-хан, что налетевший вихрь хоть в чем-то был схож с ветрами, что дуют у тебя в селе. Это было нечто невообразимое. Мы не могли сделать ни шагу, не могли открыть глаза. Нам надо было посадить верблюдов на землю, они не слушались. Вихрь становился сильнее. Что говорить о нас, если верблюды не могли устоять на ногах, падали, и их катило по песку.
Я вцепился в один из чувалов, пытаясь спрятаться от секущих ударов песка. Сколько времени продолжалась буря, не знаю, потому что я потерял сознание. Очнулся, лежу, и не знаю, день ли прошел, как стихла буря, два ли дня прошло. Возле меня намело огромный бархан, и ни души вокруг. Красное солнце повисло над песками, печет нещадно. Восходит оно или заходит, не пойму.
Я взобрался на бархан и огляделся. Смотрю, неподалеку намело еще один бархан и что-то чернеет возле него. Сердце у меня заколотилось в груди, то ли от радости, то ли от предчувствия беды. Я скатился вниз, подбежал ближе. «Нокер-ага!» — сквозь слезы закричал я. Старик не откликнулся. Бедняга лежал, прижимая к груди чувал с украшениями, которые должны были спасти наших людей от голода.
Я подумал, что Нокер-ага спит, стал будить его. Мне и в голову не пришло, что он мог умереть. Сил у меня совсем не было, в глазах темнело, и я несколько раз падал…
Нокер-ага уснул навеки, и я остался один среди песков. Что делать? Я обошел вокруг место, где нас застала буря. Увидел полузасыпанную бочку, которую мы взяли с собой, напился воды. Стою и не знаю, что дальше делать. Вдруг… Смотрю и глазам своим не верю: вдали черной точкой двигался верблюд. Я пригляделся и понял, что мое счастье уходило прочь от меня. Звать, кричать бесполезно, слишком далеко. И тогда я побежал. Когда расстояние между нами сократилось, я крикнул. Человек оглянулся, а я без сил повалился на землю…
Наверное, в тот страшный день корни моих волос поседели. Когда сознание вернулось ко мне, я почувствовал вкус воды на губах. Это человек поил меня.
«Кто ты?» — спросил он.
А у меня сил нет ответить. Я махнул рукой в ту сторону, где лежал Нокер-ага.
Потом я помогал мужчине положить тело Нокер-ага на верблюда. Когда мы тронулись в путь, мужчина сказал: «Мы пойдем в наше село». Дорогой он расспросил меня, куда и по какому делу мы со стариком ехали. «Та-шауз очень далеко», — проговорил мой спаситель и горестно покачал головой.
Через некоторое время мы добрались до маленького селения в песках. Его и не назовешь селом — пять кибиток да несколько плетеных загонов — селение скотоводов. Здесь мы и похоронили Нокер-ага. Я бродил между кибитками, как собака, потерявшая хозяина. Куда деваться, что предпринять? В одиночку я не смог бы отправиться в обратный путь. Но люди, к которым привез меня этот кумлп, позаботились обо мне. На другой день мне сказали: «Готовься, мы отвезем тебя домой». От радости я чуть не заплакал.
Эти замечательные люди не только довезли меня до дома, они дали нам мешок пшеницы и вернули чувал с украшениями. «Пусть ваши женщины и девушки наденут их в день Победы, когда будут встречать своих джигитов», — сказали они.
Когда кончилась война, я поехал учиться в Ашхабад, стал гидрогеологом и обошел все Каракумы. Доводилось мне попадать в песчаные бури, но они уже не могли напугать меня. Я работал, одолевал трудности…
Тебя интересует сахра гюли, видел ли я его. Не знаю, как тебе ответить. Может, и видел. По весне пустыня вся в цветах. Какой из них сахра гюли, кто знает? Да, по-моему, не в этом дело, Меред-джан. Человеку, слабому духом, в пустыне делать нечего. Пустыня испытывает человека, закаляет его. Вот ты пошел в пески на поиски сахра гюли. Значит, ты не устрашился трудностей. Но запомни: с пустыней шутить нельзя. Ты говоришь, что должен к вечеру вернуться домой? В таком случае тебе надо спешить.
Меред слушал Сахракули-ага и не спускал с него глаз. Еще не старый человек, а голова седая. Видел он сахра гюли или нет? От гидрогеолога исходило ощущение такой силы, решимости, что Мереду казалось, что этот удивительный человек не только видел заветный цветок, но и сам рассевал семена этого чудо-цветка. Рядом с Сахракули Меред чувствовал себя таким же сильным. Да разве в цветке дело?..
Меред не знал, что в тот же день, когда он уехал из села, к вечеру в доме снова поселилась тревога.
Так случилось, что нежданно-негаданно проездом в город к его родителям наведался дядя Реджепкули, тот самый, который жил с бабушкой Мереда.
После обычных приветствий и расспросов о здоровье Огульнабад спросила брата, видел ли он своего племянника, не слишком ли притомился мальчик после дороги. Тут и выяснилось, что Меред не приехал к родственникам.
И снова Огульнабад причитала и плакала:
— Вах, чует мое сердце, что-то случилось с ним. Где он сейчас, мой бедненький! Вай-ой, люди, что я буду делать, о-о-о!
И не было, наверное, такой силы, которая могла бы успокоить несчастную мать. В подобных случаях присутствие в доме старого человека совершенно необходимо. Он не суетится, не теряется. Своим советом, степенной строгой речью он вселяет надежду, облегчает страдание.
Узнав о тревоге в доме Махтумовых, Байрам-ага поспешил к ним.
— Невестка, ты почему голосишь? Что случилось с твоим сыном? Своими воплями ты поднимаешь на ноги все село, — прямо с порога обратился старик к Огульнабад. — Сроду у нас такого не было, чтобы мальчик пропал. Отыщем его! Завтра же твой сын с улыбкой возвратится домой.
Потом мужчины советовались, что надо предпринять.
Всякая новость мгновенно разносится по селу, поэтому вскоре к Махтумовым прибежали Берды и Солтан.
Сомнение, которое тревожило Берды с утра, теперь превратилось в уверенность: Меред обманул родителей и укатил в степь на поиски какого-то диковинного цветка. Берды показал письмо, которое Меред оставил в Оммук-кошк. Дядя Омар и яшули внимательно выслушали мальчика и несколько раз перечитали письмо Мереда.
В эти погожие весенние дни ехать степной дорогой было легко: колеса мотоцикла пружинили на влажном песке, оставляя четкий узорный отпечаток.
Когда путники миновали посевы и углубились в пески, Байрам-ага сошел с мотоцикла и стал искать след велосипеда. Верно говорил яшули, что дорога на Таллы-Кую была очень оживленной. Множество машин прошло по ней за день и среди широких отпечатков шин грузовиков мог затеряться легкий след велосипеда.
Когда мотоцикл с коляской подъехал к Таллы-Кую, солнце село и наступила темнота. Мереда на коше никто не видел.
Понурив головы, молча сидели за чаем дядя Омар, Байрам-ага и Берды.
— Придется ехать назад, чтобы завтра продолжить поиски, — сказал, наконец, Байрам-ага. — А может, он уже дома, пока мы его здесь ищем?
Яшули наказал своим товарищам быть внимательными, когда они погонят отары в степь.
На другой день едва забрезжил рассвет, все трое снова выехали в степь. Сначала наведались к чабанам, но никаких известий о Мереде на коше не было.
И тогда Байрам-ага предложил покружить по степи.
— Не мог Меред на велосипеде забраться глубоко в пески, — говорил старик.
Мотоцикл свернул с дороги и стал огибать барханы. Все трое внимательно оглядывали каждый куст, низины барханов.
В сумеречном свете остроглазый Берды первым увидел на горизонте вышку. Омар-ага направил к ней свою машину.
— Там его, наверное, нет, но надо справиться на всякий случай. Да и предупредить людей нужно, — сказал Омар-ага и голос его дрогнул.
Когда они подъехали ближе, то увидели на пороге маленького домика высокого, нестарого еще мужчину с густыми седыми волосами.
Слова гидрогеолога придали силы усталым путникам.
— Наверное, он уже сидит возле матери и нас поджидает, — радостно говорил Омар-ага, снова садясь за руль.
Поблагодарив Сахракули за добрые вести, они, не мешкая, повернули к дому. Больше не надо было пристально вглядываться в темноту. Тревога отступила, и Байрам-ага почувствовал усталость. Он дремал, сидя в коляске, и думал о мальчике, который захотел побороть свою слабость: «Молодец, храбрым вырастет парень».
Меред решил по-своему: у него еще есть в запасе время. К вечеру он доберется до дома. И поедет он не по дороге, а напрямик, через барханы. «На исхоженной дороге я ничего не найду. А в барханах, может, напоследок мне посчастливится». С такими мыслями Меред свернул в сторону.
Два дня, которые он провел в песках, встреча с Кандымом-куючи и Сахракули открыли перед мальчиком совершенно незнакомый новый мир — мир выносливых, целеустремленных людей. Меред всей душой желал стать таким же сильным, выносливым, терпеливым. Он еще не знал, что уже стал другим.
Караваны облаков, двигавшихся с запада, слились в сплошную темную массу. На горизонте слепяще сверкнула молния и на миг все вокруг притихло. Исчезли птицы, тушканчики и суслики юркнули в свои норки и запечатали входы. Одни только крикливые вороны с карканьем перелетали с куста на куст.
Гром грянул над самой головой Мереда, и тяжелая капля ударилась о его щеку. Не мешкая, Меред принялся сооружать себе укрытие. Вырыл яму в песке, сверху положил длинные палки саксаула и накидал веток. Получилось некое подобие шалаша-землянки. Но переждать дождь в этом убежище не пришлось.
Капли догоняли одна другую и вскоре слились в такой поток, будто где-то там, наверху прорвало дамбу и вода хлынула на землю. В этот момент Меред услышал голос чабана, гнавшего отару:
— Хайт! Пошла, говорю тебе! Хай, куш!..
Меред выскочил из своего укрытия, крикнул в темноту:
— Э-эй!
— Кто бы ты ни был, помоги, браток! — отозвался чабан. — Овцы разбегаются. Боюсь, как бы ягнята не погибли. Ты, братец, постарайся согнать их в одно место и попридержи. А я тем временем овец остановлю.
И с этими словами он скрылся в темноте.
Чабан ошибся, овцы не разбежались. Часть отары обогнула бархан слева, остальные овцы остановились и сбились в тесную кучу.
Ягнята жалобно блеяли. Подхватив на руки двух-трех малышей, Меред побежал к своему шалашу. Туда уже набралась вода. Но все-таки в шалаше было лучше, чем под открытым небом. Промокшие ягнята успокаивались в укрытии.
Дождь прекратился под утро. Когда рассвело, Меред увидел чабана, гнавшего овец. Мальчик поднял ягнят и повел их навстречу отаре.
— Молодец, братишка! — чабан хлопнул Мереда по плечу. — Ты ведь спас ягнят от неминуемой гибели. Пойдем в кош. Надо обсушиться, иначе ты простудишься.
Меред отказался:
— Мне надо скорее вернуться в село. Дома будут волноваться, я еще вчера должен был приехать. А на велосипеде я скоро и обсохну, и согреюсь.
— Пойдем в кош. В село свое ты поедешь после того как поешь и попьешь чаю, — уговаривал его чабан.
Но Меред спешил домой. Чабан крикнул вслед:
— Эй! Я даже не спросил, как тебя зовут?
— Меред!
— Из какого колхоза?
— Имени Молланепеса.
— Я обязательно найду тебя, эй!..
Меред ехал по степи и любовался раскрывшимися после дождя цветами. Он старался не думать о холодной мокрой рубашке, которая липла к спине. Как ни нажимал он на педали, но холодный ветерок делал свое дело. Меред стал мерзнуть.
Он ехал не останавливаясь. Вот уже впереди виднеется вытянутый бархан. За ним пойдут посевные земли их колхоза. Бархан служит как бы границей между полями колхоза и песками Каракумов.
Перед барханом мальчик увидел обширный белесоватый такыр. Поверхность такыра была испещрена причудливым узором трещин, словно кто-то старательно выложил глиняные пластины разной величины. Одним краем такыр упирался в подножие бархана. В той части плескалась большая вода. Меред встревожился: неужто где-то прорвало канал? Ему даже показалось, что вода быстро прибывает. Меред повернул велосипед и выехал на высокое место. Он понимал, что нельзя уехать не определив, откуда бежит вода. Обогнув такыр, мальчик убедился, что здесь собралась дождевая вода. Значит, канал не прорвало. От Байрама-ага Меред слышал, что дождевые озера образуются на глинистых почвах. Чабаны называют «каками» такие места. Но, как говорится, «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», — Меред и не представлял, что из дождевых капель может образоваться столь большое озеро.
Мальчик стоял на вершине холма и с изумлением глядел на плещущиеся волны. Посреди озера он заметил зеленый островок.
Повторяя движение волн, легко колыхались сочные травы и среди них — огромный красный, как жар, цветок!
Меред даже глаза протер и снова посмотрел, не снится ли ему сон. Нет, чудесный цветок стоит, раскрыв круглую пунцовую чашу. Волнение вдруг охватило Мереда: что если чудо-цветок сейчас исчезнет? Положив велосипед на землю, он стал торопливо раздеваться. Штанина зацепилась за педаль, и Меред упал, но тут же вскочил и, как был, прямо в одежде, бросился в воду. Словно боялся, что кто-нибудь опередит его.
Сначала он шлепал по мели, а потом стало глубоко, и Меред поплыл. Он пожалел, что не разделся. Одежда мешала, затрудняла движения. «Хорошо, — подумал Меред, — что я научился плавать».
Возле островка снова стало мелко, и Меред пошел, раздвигая руками траву.
Вот и заветный цветок, Меред узнал его! Мальчик стоял и не смел притронуться к нему. Цветок был похож на тюльпан, только лепестки, кажется, раза в три-четыре больше, чем у обыкновенного тюльпана.
Как можно сорвать такую красоту! Меред стоял в нерешительности: кто поверит, что он действительно видел сахра гюли? Надо сорвать цветок. Он протянул руку… и не смог сломать стебель. Нет, нельзя этого делать! Пусть растет сахра гюли — степной цветок, дарящий отвагу и силу!
Меред в последний раз поглядел на чудо-цветок и повернул назад. Неведомое прежде чувство наполняло его. Это была и радость, и спокойствие. Он увидел то, к чему стремился. В этот раз он не принесет семена сахра гюли на Оммук-кошк. Но теперь он знает, где растет чудо-цветок.
Он спокойно дошел до глубины и поплыл. Ему хотелось думать, что цветок на зеленом островке помогает ему.
У него хватило сил выехать на дорогу. Бессонная ночь, ливень, ягнята, чудо-цветок посреди озера… Как холодно!.. Он сошел с велосипеда, присел у дороги. Нестерпимо хотелось спать, и он лёг на землю. Перед глазами поплыл туман. В ушах стало шуметь, а может, это послышался звук подъезжающей машины? В этот момент перед ним появилась Кейкиль-эдже.
«Ищешь сахра поли, бродишь по пустыне? Такого цветка нет и никогда не было!» — сердито говорила она.
Меред хотел ответить, что он видел сахра гюли, но язык не слушался его. Он невнятно пробормотал что-то. И вот уже нет Кейкиль-эдже..
Откуда-то, словно издалека, услышал Меред знакомый голос:
— Ну-ка, открой глаза, сынок!
1974 г.
Перевод Г. Красиной