Зимовье Дункая не выглядело совсем заброшенным. Оно стояло в старом рукаве Бикина с не очень сильным течением из-за заваленного стволами деревьев «входе».

— Скоро совсем заболотится, — сказал шаман. — Надо распилить протоку.

Я посмотрел на него, ожидая команды, как послушная собака. Мне уже получилось показать, что я уверенно управляю батом и неплохо орудую бензопилой «Тайга». Мне удалось упросить Дункая доверить мне пропилку второго прохода, где застряло одно дерево. Бат подошёл к залому. Я перебрался на выбеленные, как китовые кости, брёвна, и, добравшись до края, обвязал верёвку вокруг «ненужного» ствола, и принял от Ефрема пилу, которую Ефрем продолжал страховать верёвкой. Завёл её и минут за десять убрал лишние ветки «жертвы», а потом распилил двадцатиметровой толщины ствол ольхи.

На ногах мне стоялось уверенно, но я даже присел на какой-то ствол и пилил со «всеми удобствами». Потом мы «подъехали» с другой стороны залома и провели пилку там. Лишний кусок ствола уплыл.

— Мы, вообще-то, пилим по частям, — сказал Дункай. — Так, может и дольше, зато надёжнее и безопаснее.

— Знаю, — сказал я. — Удобно лежало.

— Согласен, — сказал шаман и задумчиво посмотрел на меня. — Всё никак не могу привыкнуть к твоим особенностям.

— Не только ты, — подумал я, краем глаза глядя на раскрывшего рот Юрика, справедливо считавшего меня не приспособленным к «деревенской» жизни. И я его понимал, ибо таким и был до января сего года. А мне просто хотелось проверить, насколько мои прежние навыки работают в этом теле. Работали навыки, да, но хреновенько. Это я и при управлении батом понял. Долго входил в состояние «драйвера».

Да и двигатели на лодках стояли не «Ямаха», а «Вихрь» и «Ветерок». Моя лодка была не грузовая, шестиместная, а обычная трёхместка, поэтому управлялась она маломощным «Ветерком». Большую лодку взяли из-за необходимости везти дополнительный запас топлива для дальнего похода, ну и провизией зимовье Дункая нужно было пополнить.

Как уже говорилось, я не первый раз в своей жизни ходил по Бикину «рулевым» и это, скажу я вам, довольно-таки сложное и утомительное занятие. Ведь надо часами смотреть вперёд, чтобы не столкнуться с топляком и выросшей неожиданно мелью и рулить, заходя в нужные протоки, следуя фарватером. Для чего, думаете, я решил порулить? Да для того, чтобы узнать где сейчас проложен этот фарватер, который за пятьдесят лет назад точно должен был сильно измениться. Тут на следующий год основное русло может поменяться, а уж за пятьдесят лет столько воды в Бикине утекло, что мама дорогая…

А не руля машиной, дорогу запомнить трудно.

Аборигены стараются поддерживать фарватер в судоходном состоянии, но иногда бывало, что так забьёт узкий пропил дровами, да нанесёт земли и песка с гравием, что вода пойдёт другой протокой. Вот тебе и новый фарватер. Вот я и примечал схожести и отличия теперешнего Бикина от того, который я знал. И приходилось констатировать, что отличий было больше. Но всё-таки Бикин я узнавал.

В зимовье Дункая мы остановились и пробыли в нём три дня. Пилить приток решили зимой. Слишком много «дров» там собралось.

— По люду попилим. Следующим половодьем вынесет, — решил Дункай. — Теперь, благодаря Мишане, наверное, доживу до зимы.

— Ты бы и без меня дожил, — улыбнулся я и добавил. — До зимы.

Дункай посмотрел на меня выжидательно, но я больше ничего не сказал. Не помнил я дату его смерти. Ефрема помнил, а его нет.

Протока была спокойной и сразу у её входе-выходе на основном русле реки имелся небольшой островок с отличным плёсом и затишком. В стоячей воде неглубокого затишка, куда я завёл лодку, мы с Юриком покупались, а на плёсе сначала половили хариузов, а потом стали кидать блёсна по ямкам и вытянули трёх, килограмм на полтора каждый, ленков. Рыбу я сразу заложил в шарабан и мы отлично пообедали.

Потом ещё ловили, и снова я вытащил одного ленка, но уже на «чёрта». Это такая приманка их ниток и волос в виде насекомого, намотанных на крючок. Таких крючков с «химией» — шерстяной ниткой морковного цвета, я навязал штук двадцать. Я знал, что Бикинский хариуз всегда предпочитал морковный цвет приманки, а вот Юрик моему «попаданию в цвет» удивился. У него «мухи» были зелёные, как для Арму. В общем, день удался и мы с Юриком ему радовались, как дети.

Когда мы вернулись к зимовью, то увидели, что Ефрем с Иванычем приподняли один угол избушки, а то дверь плохо открывалась, восстановили пол в предбанной беседке, у Дункая на них, похоже был «бзик», и это мне нравилось, просушили на солнце матрасы и другое шмутьё, и вообще вычистили избушку так, что она блестела чистотой и не так воняла кислым.

Мы сначала почистили ленков и отдали их Ефрему, чтобы он приготовил «талу», а потом принялись чистить хариузов и отправлять их на засолку, укладывая слоями в жестяную ванну. Рыбы оказалось много. Потом мы помыли лодку и только после этого прилегли расправить спины, которые ломило так, «словно мы простояли два дня с тяпкой на огороде». Так сказал Юрик. А он знал, о чём говорил.

Я даже сумел чутка вздремнуть, когда Ефрем позвал нас ужинать.

Шаман всё-таки рассказал про верования аборигенов, их традиции, про богов и духов. Он и по дороге показывал на «сакральные места», где местные молилисьперед охотой. Рассказал и историю, как милиционер, начальник лесхоза и ещё какой-то «бос» обстреляли из карабинов «молилку» — маленький домик, установленный на скале, под которую ставятся и кладутся приношения: еда, табак, расплёскивается водка. После этого трое детей «беспредельщиков» утонули и те приехали сюда и отстроили новую молилку.

Я не слушал Дункая, а Юрик даже рот раскрыл.

— Ты уже слышал эти рассказы? — спросил шаман, когда Юрик куда-то отошёл.

Я кивнул.

— Понятно, — покивал и Дункай. — Ефрем сказал, что тоже знает твою душу. Говорит, что ваши души знакомы. Как это может быть, если в тебе душа твоего деда?

Сначала я пожал плечами, потом подумал-подумал и решил, что надо как-то про знание будущего ввернуть. Всё равно его надо немного подправить. Не получится у меня сидеть на попе ровно, когда страну такие клизмы ожидают. Не хочу я такого Афгана. Вдруг и сам туда попаду? Не дай Бог, конечно, но почему это я должен оставаться в стороне, если страна в опасности? И тут надо определяться, какой дорогой пойти. И, кажется, я начинаю потихоньку определяться.

— Понимаешь, Василий Иванович, подумал я тут над твоими словами о душе моей, покамлал, как вы говорите, и открылось мне, что не только душа деда во мне, но и моя собственная душа, прожившая семьдесят лет и вернувшаяся в меня. Оттого и знакома она душе Ефрема Александровича, что вместе они жили.

Шаман некоторое время переваривал мной сказанное. Я обратил внимание, что он ощупывает языком зубы во рту, губы при этом не разжимая. Выглядело забавно. Дункай заметил мой взгляд и, хмыкнув, сказал.

— Зубы расти стали на тех местах, где пусто было. Хорошо, что мосты у меня слетели. Но там ведь и ломанные зубы остались. С ними как получится? Чувствую, что чешутся десна уже.

Дункай покрутил озабоченно головой и улыбнулся.

— Вот ты начудил, Миша! Сейчас же доктора тебе житья не дадут. Не останется такое незамеченным.

Я отмахнулся.

— Решат, что у вас тут место такое. Намоленное. Не поверит никто в чародея-кудесника, который за десять минут от всех хворей излечивает. А больше я никого исцелять не буду. Если что, бери всё на себя, как договорились. Ты камлал, а я только изображал, чтобы люди не опасались.

— Возьму, — вздохнул шаман. — Так ещё приедут. Скажут, чтобы исцелил.

— Объяснишь, что видение тебе было от предков, что придут они и излечат племя ваше. Как пришли, так и ушли. И все дела…

Дункай посмотрел на меня и улыбнулся.

— Сразу видно мудрого человека. Всё по своим местам расставил.

— Так, значит, мы с тобой долго проживём? — спросил Ефрем.

— Долго, Ефрем Александрович, — кивнул я, подтверждая свои слова.

— Значит, не приберёт меня Бикин, — сказал и облегчённо выдохнул «вождь».

— Тогда не прибрал, — сказал я. — Сейчас стерегись, не зарывайся. А то начнёшь… На руках стоять на бате…

Ефрем и Дункай переглянулись и шаман рассмеялся.

— А он и правда знает тебя, как облупленного, Ефрем. И ведь никто ему про это рассказать не мог. Ты же только мне показывал?

— Клим ещё видел, — сказал Ефрем озадаченно. — При нём падал много раз, пока получаться стало.

— Ну, вот и подтверждение его словам, — спокойно и что-то для себя решив, сказал Дункай.

— Старая душа может и знает много, но тело не очень-то может. Видел я, что не очень уверенно ты повороты проходишь. Завтра вернёмся в пропилу и ты потренируешся его задом по течению проходить. Передом ещё рано тебе. Плохо бат чувствуешь. Да и не все местные передом проходят. А некоторые проходы такие бурливые и узкие, что редко кто решается передом проходить. Сначала на малом попробуем, потом дам большим батом поуправлять.

Я благодарно улыбнулся Дункаю и мы пошли спать в избушку. Хоть ещё не стемнело, но устали мы за день изрядно.

В избушке слегка попахивало дихлофосом, которым затравили кровопийцев, а потом проветрили. А вообще, аборигены тоже не озадачивались их присутствием, но не так сильно, как я, например. У меня с собой имелся одеколон «Гвоздика», — известный в СССР репеллент. Неплохо пахнущий, кстати. Им и детей в пионерских лагерях мазали. И ванилин.

Дункай и Ефрем удивились, узнав, что от нас пахнет не булочками, а «репеллентом». Ванилин точно спасал от мошки, а «Гвоздика» от комаров. И вместе они «работали» великолепно. А комары Бикинские были, огромные как волки, такие же лохматые и такие же голодные. Честно говоря, я их сильно опасался. Тело моё ещё не впитало в себя литр комаринно-мошкарной слюны, иммунитетом не обладало и укусы чесались так, что хотелось содрать с себя кожу.

Но я помнил, что стоит только прикоснуться к укусу, и тогда хоть вешайся.

Я с восьмого класса стал тренировать волю по йоговскому способу с помощью медитаций на чём-то постороннем. В науке и жизни прочитал. Там даже асаны были нарисованы. Кстати я и боль потом научился терпеть, концентрируясь на противоположной конечности. Но не зубную, нет. Хотя, страх перед советскими стоматологами перебарывал и её. Очень я их боялся. Особенно — бормашины. Жуть и ужас в одном флаконе. Вообще, боли я до восьмого класса боялся. Потом стал над собой экспериментировать и немного полегчало.

Сейчас я точно ничего не боялся и мог бы даже поверхностную рану на себе зашить. Как Рэмбо. Без наркоза. Проверяли мы себя в парамедицине, да. Молодые были, дурные, думали о хрен знает чём и хрен знает чем.

А мне перед отправкой на «вторую чеченскую» удалось и курсы полевой хирургии пройти. Тогда-то я стал о-го-го, каким продвинутым парамедиком. А вот теперь скатился на «обычное» целительство, которое дипломированными врачами-медиками оценивается, как «обычное», хм, шарлатанство.

— Надо же какая «деградация», хе-хе-хе… — подумал я, засыпая.

Мы с Юриком спали на своих «надувастиках» и выспались отлично. Хотя ночью и мошка и комары всё-таки проникли в избушку и меня пытались тревожить, но я вынес надувастик из избушки, застегнул накомарник, надел кожаные перчатки и нормально–таки доспал. Однако утром при умывании заметил, как на запястьях образовываются кольца от укусов мокреца. Ну, этого никак не избежать. Любят мою кровь мокрецы. Обожают.

* * *

Погостив в зимовье Дункая ещё сутки, потратив их на холодное копчение хариуза, мы снова отправились в путь, и весь светлый день добирались до устья речки Улунги, которую потом переименуют в Светловодную. Или уже переименовали? Если разделить реку от Красного Яра до Улунги на три части, то третья часть имела одно, а не несколько русел. Левобережная равнина превращалась в возвышенности, а потом и в сопки, сжимая Реку с обеих сторон. А выше устья Зевы Бикин превращался в настоящую горную речку.

На устье Улунги мы встали лагерем на отличном, продуваемом ветерком песчаном плёсе. Оказалось, что дальше ни Ефрем, ни Дункай давно не поднимались, а в устье образовалась петля из нескольких проток и какая из них проходная было не понятно.

— Обе какие-то не внятные, — сказал Дункай.

Оказывается, они определяли фарватер ещё и по полноводности рукава.

— Интересно, — отметил я. — Век живи, век учись.

— Скорее всего, оба не проходные, с заломами. Туда, на Зеву, наши не ходят. Там сопки начинаются. Зачем по ним ходить когда ровных мест хватает? Завтра спокойно посмотрим, пропилим, и дальше пойдем.

Дункай помолчал, но явно хотел что-то ещё добавить.

— Говори, Василий Иванович, что спросить хочешь? — подбодрил его я.

— Да, не понятно, для чего тебе Зева, — сказал шаман.

— На саму Зеву мне не надо, — сказал я. — Если только просто посмотреть. Там места красивые.

— Был на Зеве? — спросил Дункай.

Я кивнул.

— Много раз. Там своего первого лося убил.

— Понятно тогда. Поход по местам боевой молодости? — спросил Дункай и хмыкнул.

— Скорее уж зрелости, — хмыкнул и я.

— Интересно, как это, иметь свою же старую душу?

— Интересно, да, — сказал я.

— Ты помнишь всю свою жизнь?

Я кивнул.

— До какого года?

Я сказал.

Шаман дёрнул головой.

— Третье тысячелетие? И как там? Будут яблони на Марсе цвести?

— Не будут, — покрутив отрицательно головой, сказал я. — Много чего произойдёт, но Бикин и Красный Яр, как стояли на своих местах, так и будут стоять. Но не хочу рассказывать про будущее. Зачем?

— И не надо. Одно скажи. Ты моего сына в той жизни знал?

— Знал, — покивал я. — Ходили мы с ним по Бикину.

— Значит, точно, вернётся в Яр? — спросил шаман.

— Вернётся, Василий Иванович. И шаманом будет. И внук его. Все по твоему пути пойдут.

Дункай облегчённо вздохнул и, расправив плечи, оглядел Реку.

— И это хорошо. Ради этого можно и ещё немного пожить.

— Нужно пожить, Иваныч. Нужно жить как можно дольше. В этом смысл Божественного промысла.

— А ты как? — неожиданно спросил шаман. — Вроде свою жизнь ты прожил. Зачем ещё одну живёшь?

— Хм! Так, не ещё одну, а всё ту же переживаю. Если бы ещё одну? Лет так на триста бы жизнь…

Я улыбнулся. Помолчали. Трещал костёр. Юрик невдалеке бросал и бросал блесну. Ефрем молча слушал наш разговор. Он вообще мало говорил, а больше слушал. И ко мне относился как-то бережно, осторожно, как к хрустальной вазе. А вообще-то я помнил его довольно резким. Да и встретил он меня резковато. А тут… Мне даже интересно стало наблюдать за ним.

— А в том жизни ты тоже исцелял?

Я покрутил головой.

— Пытался, но не прошёл далеко. Заботы, хлопоты, работа, дом. Много раз возвращался к этому, но всё ближе и ближе к началу. Пока источник не иссяк.

— Но он был, этот источник?

— Скорее всего, да, был. Я с детства его почувствовал, но не развил достаточно сильно. То тем займусь, то другим…

— А у других твоих родичей? У Юрика, например, есть дар? Это же ваш общий дед, как я понимаю?

— У отца что-то просматривалось. Хотя-бы интерес. А у других… Наверное нет. Не слышал.

Я уже был не рад тому, что приходилось продолжать тему передачи мне дедом силы, но я вдруг подумал, а почему бы и нет? Откуда у меня этот дар? Не от цыганки же? Точно нет! Деда Михаила я не знал, а был он сапожником. А сапожники и портные — люди творческие, а значит — одарённые…

— Поэтому дед и выбрал тебя, — сказал Дункай. — Потому, что ты пытался развить свой дар.

Я пожал плечами.

— Кто знает истину? Но не думаю, что дело только в предках.

Костёр потрескивал. Ветерок приятно обдувал. Река шумела на перекате камешками и водоворотами.