Процесс исцеления, если таковое и имело место, происходил скучно и однообразно. Сие действо проходило на улице, да. В центре двора, но ближе к бани поставили чурбан, на который усаживались «страждущие». Я подходил сзади и клал свою ладонь на голову, или на плечо. То правую клал, то левую. Хотел что-то понять, «услышать», почувствовать, но кроме пустоты по окончании сеанса, так ничего и не почувствовал, не услышал и не понял.

Десять минут, и я подавал команду: «следующий».

— Ну… Ты, как, э-э-э, стоматолог, блин, — сказал Юрик, который тоже сидел на том же самом чурбачке, только прислонившись к стенке бани и палочкой ковырял в зубах, изредка сытно порыгивая. Я даже плохо соображал, гадая, чего де он, паразит, так налопался? В животе у меня так бурчало, что некоторые клиенты оглядывались. А один мужик спросил серьёзно:

— Это он на меня такой голодный? Ты, чай, не этот, не, как его… каннибал?

— Сам ты каннибал, — обозвал его я, но «процедуру» довёл до конца.

Мне уже не нужно было сильно-сильно концентрироваться. Правильно папа говорил. Ко всему человек привыкает, пристраивается и приспособляется, и то что когда-то делал с трудом потом делает, даже не замечая.

Почему я не воспротивился нашествию болезных? А какая разница, когда этим заниматься? Всё равно бы пришлось. Шила в мешке не утаишь. А с местными шаманами пообщаться я намеревался. А с кем ещё советоваться? Не с цыганами же⁈ А тут такой случай подвернулся. И ведь почувствовал мою силу дед Василий. А я ничего не чувствовал.

Местных аборигенов я знал, как «облупленных». Тридцать лет на Бикин ездил. Только здесь мне и отдыхалось по-настоящему. Заберёшься в чегиря и живёшь на подножном корму. В начале июня — рыбалка на тайменя, ленка и хариуза, а в среднем течении и на щуку. В октябре, до схода рыбы в низовья, рыбалка и охота на благородного оленя на реву. Знакомые удэгейцы уже верили, что и один по хозяйству управлюсь и выживу и летом, и зимой. Оставляли в зимовье, да. И батом научился неплохо управлять, а это наука особая. Сами аборигены, бывало, ошибались, и ошибки вели к плачевным результатом. И у меня поначалу были случаи, что переворачивал бат.

На реке существует вроде как постоянная «волна», образованная течением. И когда низкобортная лодка упирается во что-то, то «волна» может захлестнуть лодку. Или когда на мель сел и переступил в лодке ногами неосторожно. Очень легко черпануть бортом и «ву а ля». Поплыл…

Так у меня мотор заглох, а шест перехватить не успел. Думал, заведусь. А корма возьми и обопрись на ветку, что параллельно воде висела. Лодка и притонула одним бортом. Друзей тогда вёз. Имущество, ружья потопили, сами едва выплыли, в сапогах ведь и без спасжилетов. После этого всегда в жилете по Бикину перемещался. Удэгейцы издевались, но я плевал на издёвки. После этого ещё два раза «купался» и боялся реки до дрожи в коленях, а потом словно отпустило.

Так у меня было, когда я учился вождению автомашины. Без инструктора учился, потому что права купил за сотню баксов. Тогда, в начале девяностых, такое можно было провернуть. Машина у меня была «Тойота Карина» — универсал восемьдесят какого-то года. По работе дали. Соврав, что управлять умею, а права скоро куплю, я получил машинёшку и тренировался в езде по городу и, попутно, ездил на работу и по работе. Мимо гаишников, без страха и упрёка, ха-ха…

Мне так нравился Бикин, что я даже задумывался о приобретении охотничьего участка.

Однако, все ближние участки на Бикине были давно расписаны по семьям, а в верховья реки одному добраться было не очень выгодно. Топлива не напасёшься… На те территории аборигены особо не претендовали, хотя пытались всю реку «записать» в свою вотчину.

За вечер я исцелил тридцать пять человек, если считать с Ефремом и дедом Василием, и какой-то результат, судя по удивлённым и радостным возгласам, место всё-таки имел. Первой, конечно, заорала Наталья, внучка деда Василия. С полати она слезла тихая, прислушивающаяся к своим ощущения, а выйдя, разрыдалась и завыла в голос так, что некоторые селянки крестясь покинули двор Дункая.

Оставшиеся бабы накинулись на деваху:

— Ну, как? Ну, что? Болит? Не болит?

Наталья, нарыдавшись и навывшись, вдруг успокоилась, обернулась на нас с дедом, стоящих в банных дверях, и сказала, обращаясь ко мне:

— Что хочешь сейчас проси. Всё отдам.

Я непонимающе развёл руками, выкатил из банного дровяника чурбан и показав на него, вызвал следующую. О днако пока бабы не распросили Наталью, что с ней делали и что она ощущала в подробностях, исцеляться не спешили. Зато очень внимательно слушали повествование Натальи, сопровождавшееся ужимками, хихиканьем, стрельбой глазами, и покраснением на щеках слушательниц. То и дело Наталья тыкала пальцем в нижнюю часть своего тела и тоже рдела.

После «разведопроса» товарки ко мне вышла самая взрослая женщина, на вид выглядевшая лет на шестьдесят.

— Ноги у меня болят, милок, и спина, — сказала она.

Конвейер после этого заработал. Похоже, все бабы в селе имели проблемы по «женской линии», потому, что после сеанса они обсуждали не подвижность суставов, а свои ощущения «там».

— Набьют мне морду мужики, или нет? — вскоре стал размышлять я. — А вдруг у них «там» абсолютно всё восстанавливается? Ха-ха-ха! Вот хохма будет! Приятная неожиданность? Хе-хе-хе-хе…

Когда мы с дедом Василием ужинали после трудов тяжких — Ефрем ещё раньше составил компанию Юрику — шаман сказал:

— Великий дар у тебя, Миша. Даже и не припомню, что был когда-то у наших шаманов. Лечили, — да. Раны заговаривали, кровь останавливали. Про такое рассказывали. Даже у меня, помню, несколько раз получалось сильное кровотечение остановить. Но чтобы из старика превратился нормальный мужик, как со мной это произошло, такого у нас никогда не было. И ведь не только мне ты помог. Вон сколько согбенных выпрямил. Сколько тех, кто охоту забросил, в тайгу уйдут⁈ Да и я готов свой бат на воду поставить. А ведь на реке не был лет пять. Рассохся, наверное бат? Ну, ничего… Сейчас я и сам смогу поправить.

Дед Василий посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами, и они, хоть и были суставчатые, двигались легко.

— Так и поехали, — сказал Ефрем. — Покатаем ребят. Мой бат в порядке. Мотор перебран и проверен. Без сбоя работает.

— Хм! — дед Василий озабоченно посмотрел на Ефрема. — Моё зимовье давно

Я сильно проголодался и ничего не говорил, а только ел. Ефрем наварил «тонну» пельменей, сделанных из фарша, «накрученного» из дикого мяса: оленины и кабанятины. Кроме них на столе стояли миски с солёными огурцами, помидорами, и разными грибами, ягодные компоты, а так же чайники с кипятком и заваркой.

Я, по привычке, сразу сделал себе чай, чтобы запивать жирные пельмени. Знаю я это удэгейское блюдо. Или я такой ненормальный, что запиваю пельмени горячим чаем?

— Неужели, всех исцелишь? — спросил шаман.

— А что остаётся? — спросил я, проглотив очередной, безумно вкусный, пельмень. — Сколько тут жителей? Человек шестьсот?

— Пятьсот тридцать шесть было, когда я сельсоветом руководил. Много в города уехало молодёжи. Человек триста сейчас. Не больше.

— Ну, да, — подумал я. — Сейчас разъехались, а в девяностых вернутся, чтобы с голоду в городе не умереть. Снова до шестисот человек приросло. В двухтысячных снова разъезжаться стали.

— Тогда, получается, — три тысячи минут, или пять часов работы, — сказал я. — Можно ускорить процесс, если двумя руками ра…

Я не договорил, представив другой вариант и сразу понял, что не стоит исцеление превращать в клоунаду или профанацию. Всё должно выглядеть серьёзно. И в первую очередь я должен серьёзнее относиться к своему дару. Что имеем не храним, потерявши плачем. Как пришёл дар, так может и уйти. И что тогда? А я уже начинаю привыкать к нему.

Шаман тоже удивился моему «повышенному обязательству». И тоже покрутил головой.

— Не шути с силой, — сказал он. — Осторожнее надо с ней. Ты её совсем не контролируешь?

Я пожал плечами.

— Только по теплу могу дозировать.

— У меня тоже не получалось. Камлаю и камлаю. Свою силу не вижу, да и чужую сегодня увидел в первый раз. От тебя жар такой шёл, что меня словно опалило. Поэтому я взволновался.

Юрик уже спал. Ефрем сидел за столом, пил чай и просто слушал.

— А оказалось, что никто кроме меня и не почувствовал, — сказал шаман. — Вон, даже Ефрем, который рядом стоял… Шаман, тоже мне…

— Я не жар почувствовал, а словно ветер подул.

— Не было ветра, — сказал, крутя головой, шаман, а потом закивал, словно что-то решил.

— С вами поеду. Торопиться не будем. Брат твой, пока ты будешь камлать, не заскучает. Ефрем его покатает по ближним протокам. Там сейчас много рыбы. А я за тобой посмотрю. Тоже покамлаю. Хорошая возможность попытаться понять, что там у тебя. Ведь тебе и готовиться не надо. Ты, ведь, и не камлаешь. Приложил руку в любой момент и всё. Странно это. Неправильно. Не бывает так, чтобы шаман находился в постоянном, э-э-э, состоянии, э-э-э…

Шаман не мог найти слово.

— В тонусе, — помог ему я. — Чтобы постоянно находился в тонусе.

— Хм! Хорошее слово, — кивнул Дункай. — В тонусе, вот именно.

— Я ведь молюсь постоянно, — сказал я. — Может, поэтому.

— Как это? — удивился старик.

— Просто, — сказал я, откинувшись на спинку старого деревянного стула, наконец-то почувствовав насыщение.

— Постоянно читаю короткую молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня». На каждый вдох и выдох.

— Что значит, постоянно? — не понял Дункай.

— Ну, практически, всё время. Сейчас разговариваем, а в мыслях само произносится. Привык я уже так. Бывает, конечно, когда что-то важное думаю, отвлекаюсь. Но уже привык и думать во время молитвы. Мой духовник говорит, что это не правильно и малоэффективно, но… Получается, как получается.

— Хм! Постоянно молишься Иисусу? — нахмурился Дункай. — И от этого у тебя сила в, кхэ, в тонусе?

— Не знаю, от этого, или нет, но, да… Пытаюсь молиться, да…

— Ты, что, монахом собираешься стать? — спросил шаман.

— Нет, — сказал я, крутя головой. — Не собираюсь. У меня и девушка есть.

— Зачем тогда постоянно молиться.

Я пожал плечами.

— Ну, это я так сказал, что постоянно. На самом деле, отвлекаюсь, конечно. А мусульмане? Те пять раз намаз производят.

— Да? — удивился шаман. — Не знал.

Помолчали.

— Спасибо за ужин, Василий Александрович.

— Да, на здоровье! — ответил хозяин дома. — Кровать свою ты найдёшь?

Я кивнул.

— Хорошо. Я пойду покамлаю. Может духи скажут мне что-нибудь о тебе.

— Мне расскажешь? — спросил я.

— Обязательно.

* * *

Юрик с Ефремом уехали. Брат вообще-то любил рыбачить в одиночку и ему моё отсутствие рядом не напрягало, а даже наоборот.

— Пока ты тут ерундой будешь заниматься, я порыбачу.

Ефрем сказал, что по протокам и затонам полно щуки, а щук ловить Юрик любил. Поэтому собрался поутру быстро и не обращая на мои заботы-хлопоты внимания убыл вместе с Ефремом радостно подпрыгивая.

У двора же с самого рассвета стал собираться народ. Причём, от мала до велика, как говорится. Я вышел во двор по нужде, а они уже стояли. Ефрем тоже был одет, словно и не ложился.

— Я поговорил с ними, — сказал он. — Сегодня они там своей очереди ждать будут.

— Хорошо, — сказал я и кивнул головой, чувствуя себя не очень уютно.

Я ведь не чувствовал в себе силу. Есть она, или нет её? Пока не наполнишь ладонь теплом не почувствуешь. Начал «камлать» после плотного завтрака.

Мы поставили возле бани скамью, на которую я уселся, как на коня. Человек садился передо мной. Я касался его спины и проводил «сеанс» исцеления. Так совсем не уставал, только седалище немного устало к обеду.

Начали мы часов в семь, жители села закончились в час дня.

— Ну, ты, прямо стахановец, — похвалил шаман. — Вот ведь удивятся доктора…

— А у вас ведь есть врач в посёлке? — вспомнил я.

— Фельдшерица. Ты её последней лечил. Э-э-э… Исцелял, да. Вон она за калиткой стоит. Не уходит. Поговорить о чём-то хочет. Хотя, знамо о чём. О даре твоём.

Женщина и правда выказывала двойственные желания. Она то отходила от калитки, то снова приближалась. Увидев, что мы на неё обратили внимание и она решительно шагнула к забору.

— Что, Мария, спросить хочешь? — задал вопрос Дункай.

— Да! Хотела спросить! Но ведь вы не ответите.

— Спрашивай-спрашивай, — хмыкнув, подбодрил шаман.

— Как ты это делаешь, мальчик? Я ведь осмотрела некоторых. У людей ведь и внешние шрамы рассосались. Уж не говорю про артриты и артрозы. Это же настоящее волшебство. Как это у тебя получается.

Я улыбнулся.

— На ваш вопрос, действительно, сложно ответить, — сказал я. — Вы всё равно не поверите.

— А ты скажи. Вдруг поверю. Это гипноз, да? Ты представляешь, что ты лечишь? Ведь ты даже диагноз не спрашиваешь.

— Мне не надо. Я молитву читаю: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня» и всё. Это не я исцеляю.

— Это ты про Бога? — спросила женщина и скривилась.

— Ну, а кто ещё так может? — улыбнулся я.

— Глупости всё это, — нахмурилась фельдшерица.

— Извините, Мария Степановна, но другого объяснения у меня нет. — сказал я и развёл руками.

— Вроде, молодой парень, комсомолец, наверное, а в ерунду верит, — сказала женщина.

— Я не в ерунду верю, а пытаюсь объяснить свой дар. У вас есть другое объяснение? — спросил я.

Женщина крутнулась на пятках и пошла прочь.

— Она хорошая. И отец у неё камлал. Но она не верит, ни в Богов, ни в в духов. Такая вот теперь молодёжь. Партийная…

Шаман помолчал.

— А ведь теперь про тебя молва сильная пойдёт, — сказал он. — Не боишься?

— Она и так бы пошла, — махнул я рукой. — А так, хоть ваших подправил немного. Наверное и болеть не будут. Хотя… От вирусов я их не спас, наверное. Но иммунитет, наверное, поправил. Вот же ж!

Я в сердцах чуть не выругался.

— Ничего не чувствую, что творю.

— А откуда ты узнал, что лечишь? — спросил шаман.

— Исцеляю, — сказал я и махнул рукой. — Женщина одна прошла диагностику. У неё рак матки был. А с ним и все другие болячки исчезли и анализы стали отличные. И это всего лишь за сутки.

— Дела-а-а… — произнёс шаман и покрутил головой. — Прятаться тебе надо.

— А ты думаешь, зачем я сюда приехал? — спросил я его и посмотрел прямо в глаза. — Где у нас ещё можно спрятаться, если не на Бикине?

— Ты это серьёзно? — спросил шаман.

— Таким разве шутят? — вздохнул я.

— Ты сейчас прятаться собрался?

— Не-е-е, — покрутил я головой. — На разведку приехал.

— Разве ж это разведка⁈ — фыркнув, изумился Дункай. — Если только разведка боем. Хотя-я-я… Может быть ты и прав. Теперь тебя любой наш спрячет так, что никто не найдёт.

Я поморщился.

— Это навряд ли. Люди, чаще всего, неблагодарны.

Шаман посмотрел на меня с интересом.

— Странно. Разговаривая с тобой, мне кажется, что ты гораздо старше, — сказал он. — И вообще…

Дункай вздохнул.

— У меня странное ощущение, что ты здесь уже когда-то бывал. Ты, словно, пропитан нашими местами. Но ты ведь из наших народов и здесь, говоришь, впервые. Как так? А с Ефремом у вас прямо-таки родственная связь. Он к тебе, как к сыну относится. Что это? Как это? Не понимаю. Я чувствую души живых и мёртвых. Они разные. А у тебя…

Шаман посмотрел на меня.

— Ты не обидишься?

— На что? — удивился я.

— Если скажу неприятное…

— Говори, — пожал я плечами.

— У тебя душа мёртвая.

Я удивился.

— Что значит «мёртвая»? Я же живой. Или ты сомневаешься?

Шаман покрутил головой.

— Я не правильно сказал. Не «мёртвая», а и живая и мёртвая… М-м-м-м… И снова не так… Как бы сказать?

Мы сидели на завалинке, укрытой доской и щурились на солнце. Вернее я щурился, а нанаец был сощуренным всегда.

— Твоя душа словно уже уходила в мельницу перерождений и вернулась. У нанайцев и удэгейцев души бессмертные.

Шаман помолчал.

— По нашим поверьям душу можно возродить в другом ребёнке. И если на теле мёртвого ребёнка нарисовать углем чёрточки, они проявятся на теле новорождённого. Но мужчину так переродить не получится. Душа умершего попадает в верхний лунный мир, где полностью стирается её прошлая жизнь и только после этого ей снова бросают на Землю, где она попадает в тело новорожденного. У тебя же я ощущаю неочищенную душу. Как у только что умершего. И, даже не так… Не умершего, а… Как бы это сказать? Каждый год эргени человека… Эргени — это душа. Да-а-а… Вот… Эргени растёт вместе с человеком. Она выглядит, словно ещё один человек. Точно такой же, как и обычное тело. Так вот у тебя эргени старика, а не молодого парня. Как у Ефрема, например.

— Ты видишь души? — удивлённо спросил я.

— Вижу, — кивнул шаман. — Если хорошо камлаю, то вижу. Сегодня я хорошо камлал и видел твою душу.