Ночью мы с Юриком просто спали. Уморились за день езды по лесовозной дороге. Ему я говорил, что здесь у меня есть знакомые удэгейцы, которые могут взять нас с собой на Бикин. А могут и не взять. Поэтому нашей «конечной» «мотоциклетной» целью был «новый Бикинский» мост.

Про завтрашний «турнир» Юрику я сказал, что «попросили показать мастер-класс». Про то, что наша поездка стоит каких-то денег брат не знал. Знал бы — никогда б не согласился. Тем более за такие деньжищи.

Однако я, зная коммерческую сущность Ефрема, ожидал от него повышения ставок. Я знал, что в Красном Яре буквально все мужики занимались борьбой: или вольной, или самбо. Так оно и вышло. Когда утром мы с Юриком подъехали к школе, возле неё толпилась вся деревня. Ефрем с Климом встретили нас радостными и с блестящими от предвкушения глазами. Ведь турнир должен был длиться до чьей либо победы, а соперников собралось человек пятьдесят. И не юношей, а молодёжи и довольно-таки зрелых мужиков.

— Тут, это…

Ефрем подошёл к мотоциклу.

— У вас тут митинг солидарности трудящихся? — спросил я.

— Посмотреть пришли. Мы постелили ковёр на футбольном поле.

— Слушай, Ефрем Александрович, мы так не договаривались. Я думал, что только с твоими учениками придётся бороться, а тут… Да этих бычков ломом неперешибёшь! Тут и покрепче тебя имеются.

— Я лучше всех борюсь! — горделиво сказал, поставив кулаки на бёдра, Ефрем.

Я с непониманием посмотрел на него.

— Они попросили, понимаешь? — сказал, смутившись, Ефрем.

— Ты посмотри на меня, Ефрем Александрович, — я перешёл на «ты», но по имени отчеству. — Они же меня поломают, а мне ещё матрера на международном турнире получать.

— Очень просили, Миша, — прошептал абориген. — Им с чемпионом Союза по самбо побороться, так они потом и внуками, и правнукам рассказывать будут, а те своим.

— Они будут рассказывать, а мне придётся с самбо завязать. Что я не знаю, как ваши удэгейцы жестко борются, особенно в партере. Они же меня, как пачку маргарина сомнут и порвут.

Я набивал себе цену. Хотя, действительно, знал, как жёстко борются «малые» народности.

— Я же за что борюсь? У нас с тобой уговор. А с ними у меня уговора нет. За что мне страдать?

— А что ты хочешь? Может быть, тоже за деньги?

— Не-е-е… За деньги — это пошло. Если уж бороться, то тоже за интерес.

— Говори, что хочешь, — воодушевился Ефрем.

— Ну, например… — «задумался» я. — Если кто-то из них выиграет — им почёт и уважуха. И рассказов на пять поколений вперёд. А если я одержу победу, семья мне должна одну качественную рыбалку или охоту на Бикине.

— Идё-ё-ё-т, — радостно согласился Ефрем. — На это они, точно, будут готовы поставить.

— Но не больше пятнадцати схваток за день. И перерывы устанавливаю я. Лады?

— Ну-у-у… — скривился Ефрем. — Это как-то…

— Хорошо! Десять схваток до обеда, пять после. Годится?

— Годиться! А мы с тобой боремся в самом конце.

Я глянул на его хитрую рожу и дёрнул головой, но согласился.

— Ладно уж.

Он пошёл и, пошептавшись с «претендентами» на звание «победитель чемпиона СССР по самбо», снова вернулся ко мне.

— Согласились, Миша! Хе-хе-хе… Если выиграешь, двадцать лет на Бикин можешь бесплатно ездить. Но это вряд ли. Хе-хе-хе… Всех даже я не завалю. Это же не собаки, а медведи, Миша.

Он даже как-то с сожалением посмотрел на меня, окинув моё высокое, по меркам удэгейцев тело, и закончив осмотр на ногах.

— Э-хэ-хе… Береги ноги, Миша, — подумал я. — И руки. Ефрем такие болевые со стойки делает, что мама дорогая… Он и в семьдесят боролся, будь здоров. И стойку на руках делал на бортах бата. Его коронный трюк. Помню-помню… Сколько он на спор выигрывал, что стойку на руках сделает во время движения бата по реке. Хе-хе… Интересно, он уже может?

— Только так, — созрел я для ещё одного условия. — С ветеранами борюсь сейчас. Чтобы им скучно не было, а с пацанами — потом. А то вымотают они меня.

Ефрем глянул на меня одобрительно и кивнул.

— Готов?

— Переодеться бы. Куртка найдётся?

— Найдём.

— И в трениках я буду. Нет у меня трусов, достойных взгляда вашего народа.

— Не вопрос. У наших тоже трусов нет. Кто в чём бороться будет.

— Только все в куртках, а не в телогрейках, — вспомнил я схватку с Митей, когда у меня в руке остался рукав его телогрейки и я даже не смог его подстраховать.

За школой имелось неплохое футбольное поле и даже с трибунами с южной стороны. В футбол играть аборигены любили. А чем ещё заниматься летом? Мало кто из охотников занимался огородами. Женщины — да, мужики — нет.

Я сбросил одежду и предъявил публике своё прокачанное тело. Немного «поиграл» мышцами голого торса. Услышал одобрительные возгласы с трибун. Надел выданную мне Ефремом, куртку, опоясался, начал «показательно» разминаться.

У меня был свой отработанный десятилетиями комплекс. Он включал в себя каратековскую разминку с махами ногами и растяжками, и самбовских прогибах, мостах, кувырках и фляках. Около получаса я разминался, а зрители терпеливо и даже с интересом наблюдали и обсуждали мои «выкидоны», тихо переговариваясь.

Глядя на меня, стали разминаться и «претенденты».

Когда я вышел в центр квадрата, собранного из спортивных матов, затянутых брезентом, многие зааплодировали.

— Молодец, пацан! — крикнул кто-то и я вспомнил, что я, и вправду, всего лишь мальчишка шестнадцати лет. На этот возраст и выглядевший. Я часто уносился куда-то и вел себя не соответствуя внешнему виду, чем иногда удивлял.

Ко мне на ковёр вышел молодой парень лет двадцати. Он явно только что отслужил, это было видно по его «подтянутости», а я знал, что по согласованию с начальником погранокруга все малые народности края служили на нашей границе. И, кроме несения службы, продолжали тренироваться и даже выступать на соревнованиях.

— Крепкий орешек, — подумал я, оценив соперника.

Аборигены выдвинули явно самого «свежего» борца, решив сразу оценить мои возможности и свои перспективы. От этой схватки зависело, сколько у меня останется соперников. Хотя… Хм. От каждой схватки зависел их остаток.

Мы пожали руки и после Ефремовского свистка парень сразу кинулся мне в ноги. Я сделал боксёрский отскок назад и обеими ладонями отправил его в партер, основательно приложив грудью о ковёр. Публика выдохнула и одобрительно загудела, обсуждая финт.

Самбисты так, как отпрыгнул я не делают. Чаще они убирают ту ногу, на которую охотился соперник, если это одна нога. Мой так и дделал, пытаясь другой рукой схватить за пояс спереди. После того, как я убрал бы ногу, он, попытался бы перейти на другуб ногу. А если бы не получилось и это, завладев поясом захватил бы мой рукав и попытался сделать подхват. Я не дал ему никаких шансов.

Парень поднимаясь с интересом посмотрел на меня и одобрительно показал большой палец, и это была его стратегическая ошибка. У меня не было времени на «вытанцовку». Перехватив его руку и зацепившись за отворот, я поднырнул головой ему между ног, одновременно вскинув правое колено, которое упёрлось парню в живот. Он кувыркнулся вперёд через голову и вскоре сдался, не выдержав болевого приёма на локоть правой руки.

Зрители взревели. Парень, удивлённо поглядывая на меня, потирал локоть.

— Я, вообще-то, выиграл полноценный чемпионат РСФСР в том году, — сказал он, пожимая мне руку.

— Спасибо за поединок, — сказал я, не выходя из состояния сосредоточения.

Второй соперник был чуть постарше первого и, тоже будучи явным «вольником», сразу полез в ноги, но сначала подкрался ближе и даже взял захват за правый рукав, который я ему отдал намеренно. Когда он упал на одно колено и попробовал зацепить мою пятку правой ноги, я сделал ею «циркуль, и потянув соперника за собой, перевёл его в положение 'животом вниз». Одновременно я захватил его предплечье и придавил плечо к «ковру». Проведя, таим образом чистейший «иккё»[1].

Соперник лежал на животе с отставленной в сторону выпрямленной правой рукой, не мог пошевелиться, хотя и пытался дёргаться ногами и телом. Потом я чуть-чуть приподнял от ковра его предплечье и он захлопал левой ладонью по ковру.

Публика взревела. Послышались возгласы: «Что это было? Что случилось? Что он сделал? Почему Иван сдался?»

— Что это был за приём? — спросил, подходя ближе и хмурясь, Ефрем.

— Болевой на локоть, — сказал я спокойно, не выходя из состояния сосредоточения. — Давай дальше, Ефрем Александрович. Разбор приёмов я проведу позже.

Тот вздёрнул мою руку верх, а соперник, парень лет тридцати, буркнув: «Так не честно», ушёл с ковра.

Следующий соперник попытался сделать мне «плечо с колена» и сделал, но я, оперевшись одной рукой на ковёр, сделал переворот и упал на колени. Но тут же перевернул его на спину, удержал со стороны головы и перешёл на мой любимый «Кимура» узел плеча вовнутрь.

Вспомнив про «Кимура», четвёртому сопернику я сделал этот болевой перейдя на него прямо со стойки используя «подсад». Они все, как специально, шли мне в ноги отдавали спину и наклонялись вперёд. Ну, как этим не воспользоваться?

— Ты очень необычно борешься, — сказал Ефрем. — Так у тебя и соперников скоро не станет. Уже двое отказались.

— Давай следующего, Ефрем Александрович, — попросил я, и тот только крякнул, не у видев в моём взгляде ничего. Вернее, увидев в них пустоту. Я знал, как страшно выгляжу со стороны. Если сейчас всмотреться в мои глаза, то может показаться, что я нахожусь под воздействием спецпрепаратов. Сам я их, само собой не видел, но коллеги и друзья, видевшие меня «за работой» рассказывали.

В таком состоянии я не боролся и не дрался, а просто реагировал на ситуацию используя движения противника для достижения цели. Нет, я не отключался от реальности. Соперников было много и их тактика боя разнилась. Получалось, что я сражаюсь с несколькими соперниками сразу. Ведь и в реальном бою против группы, всех одновременно не победить. Приходиться «выбивать» по одному, выстраивая в очередь.

Это я, конечно, утрирую, но принцип был именно такой. Концентрация должна быть максимальной и постоянной до последнего «живого» соперника. А в этом мире у меня уже происходили поединки с несколькими соперниками. И дружки Рошкаля и Варёнчика оттого и убежали от меня, что в раскрывшейся в моих глазах бездне они увидели что-то, что им не понравилось. Мне потом сам Варёнчик на сборах это сказал, когда решил со мной помириться. Да и сам он был весьма впечатлён случившимся. Как и Женя Рошкаль, кстати. Тот вообще сказал сакраментальную фразу, что обычно говорят пацаны: «Да, он, просто псих! Ну его на хер! Он же и убить может!».

Вот и сейчас я стоял на ковре, ожидая соперников, а их, почкму-то больше не было. И тут я услышал, как кто-то сказал:

— Да, он белый шаман!

И наступила тишина.

Я стоял, отрешённый от всего окружающего, но всё видел и всё слышал, словно сквозь фильтры, очень чётко и, вроде как всё сразу одновременно. Как стрекоза своим шестьюдесятью тысячами шестигранных омматидиев-фасеток.

— Мне бы ещё столько рук и ног, — подумал я, вычленяя среди зрителей того, кто произнёс эти слова и вглядываясь в него.

Это был старый сухощавый нанаец, стоящий немного особняком. То есть, все аборигены так или иначе друг с другом соприкасались, а этого все сторонились. Сторонились, но сейчас смотрели на него. И смотрели очень серьёзно. Как я понял, что он нанаец, а не удэгеец? Да фиг знает! Понял и всё.

— Сам шаман, — подумал я. — А раз шаман — значит Дункай. Фамилия у него такая. Потомственные они шаманы.

Это я уже знал из своей прошлой жизни. Знал я Ивана Дункая и его сына Василия. А это, наверное, их отец и дед, который тоже Василий. Иван Дункай Васильевичем был, ага.

— А дед — Ивановичем, наверное, — подумал я. — Василий Иванович Дункай, значит, хе-хе…

Я посмотрел на шамана и наши взгляды скрестились. Хотя повёрнут я был в сторону от трибун и взор держал перед собой, сконцентрировавшись на ковре, но я понял, что взгляд мой шаман «увидел».

Дункай показал на меня пальцем и повторил:

— Это белый шаман.

Причём, я знал, что «белый» это не означало — светлый или добрый. В шаманизме нет таких понятий. Белый — значит светлокожий и, главное, голубоглазый. Зря некоторые навешивают «шаманизм» только лишь на «монголоидов». Шаманы были у всех расс. Может назывались по своему, но были, да. И шаманы сильно отличались от знахарей и ведунов. Те использовали «силу» для себя, а шаманы защищали племя, в чём давали обещание во время инициации.

Зрители вдруг, как по команде, зашевелились и стали расходиться. Я посмотрел на Ефрема.

— Что произошло? — спросил я.

Тот смотрел на меня разочарованно.

— Что произошло, — повторил я.

Ефрем подошёл чуть ближе.

— Почему ты не сказал, что ты — шаман? — спросил он.

— А я шаман? — спросил я.

— Василий сказал, что ты шаман. А Василий знает, что говорит. Он сам шаман.

Я оглянулся на Дункая, продолжавшего стоять на трибуне уже в полном одиночестве.

— Как-то быстро они рассосались, — подумал я, — глядя на спины последних, уходящих со стадиона, зрителей.

— Так и что, дальше? — спросил я. — Как-то некрасиво получаетсяю Я старался, показывал, боролся, а тут вдруг бац… Кто-то махнул рукой, что-то сказал и…

Я хотел сказать, что рассыпался карточный домик, который я выстраивал, но понял, что это будет выглядеть слишком символично.

— Обидно даже, — закончил я.

— Сам виноват, — сказал Ефрем. — Зачем не сказал, что ты шаман.

— Ты, Ефрем Александрович, нормальный? — грубо спросил его я, начиная злиться. — Какие шаманы? Я ввёл себя в боевой транс. Тебе такое понятие знакомо?

Удэгеец посмотрел на меня, и серьёзно сказал:

— Знакомо. Но только потому, что я сам немножко шаман. И поэтому я здесь самый сильный борец. И поэтому со мной тоже никто не борется.

— А со мной ты, значит, решил побороться, хоть ты и шаман? — заключил логично я. — Значит, тебе шаману можно бороться, а мне нельзя?

Ефрем задумался и смущённо откашлялся.

— Забыл я про это.

И тут же его лицо воодушевилось и н даже улыбнулся.

— Но теперь нам можно бороться. Ты ведь тоже шаман.

— Зашибись! — сказал я с чувством.

Подошёл Юрик.

— А, что случилось? Почему все разошлись? — спросил он.

— Меня за шамана признали, — сказал я.

— Ну, и что? — спросил спокойно Юрик, словно я всю жизнь тольк и был шаманом.

Ефрем посмотрел на меня, потом на Юрика, потом снова на меня. И улыбнулся ещё шире.

— А-а-а… Значит ты знал, что ты шаман, — злорадно сказал он.

— Я знал, что я лечить могу, — сказал я, начиная истерить и едва сдерживаясь. Меня начало трясти. Это был адреналиновый откат. Я аж подпрыгивал.

— Лечить? — с интересом спросил Ефрем. — Что лечить?

— В-в-в-сё, — только и смог выговорить я. — П-п-п-о-ш-ш-ш-ли в-в-в-ы в-в-в-с-с-с-е!

Я сбросил куртку-самбовку, накинул свой шёлковый «прикид», надел кирзовые сапоги, просто ссунув в них ноги, и сказал:

— П-п-п-ошли, Юра. Ну его нахер этот Б-б-б-и-ик-ин.

Получилось, что я смачно икнул и Юрик рассмеялся.

* * *

[1] Иккё — это метод выведения из равновесия и удержания противника с воздействием на локтевой сустав. Название также может означать «первый принцип» или «первый момент».